логотип сайта  www.goldbiblioteca.ru

Скачать бесплатно

Читать онлайн Лонгиер Барри. Враг мой

 

Навигация


Ссылки на книги и материалы предоставлены для ознакомления, с последующим обязательным удалением, авторские права на книги принадлежат исключительно авторам книг












































Яндекс цитирования

 

Барри Лонгиер
Враг мой (Авторский сборник)



Аннотация

Перед вами — ДЕЙСТВИТЕЛЬНО КЛАССИЧЕСКАЯ ФАНТАСТИКА.
Великолепная сага Барри Лонгиера, которая началась с повести «Враг мой». С повести, удостоенной одновременно «Хьюго» и «Небьюлы». С повести, положенной в основу одноименного фильма, имевшего шумный успех во всем мире — включая и нашу страну.
Перед вами — сага Лонгиера ОТ НАЧАЛА ДО КОНЦА.
«Враг мой» — в ПОЛНОМ, «авторском», дополненном и переработанном варианте. Продолжения повести — «Грядущий завет» и «Последний враг», и, конечно же, уникальные дополнения — священная книга Драков «Талман» и дракско земной разговорник!..


Посвящается Джорджу Скитерсу и Айзеку Азимову — неразлучным игрокам лучшей команды, в которой мне довелось играть.
Спасибо за радость от фантастики, которой вы меня научили.

Содержание

Вступление

ТАЛМАН. Миф об Аакве, Предание об Ухе, большая часть Предания о Шизумаате и фрагменты остальных преданий. 11 тысяч лет премудрости в удобочитаемом виде.

ВРАГ МОЙ. Авторская редакция. С ранее не публиковавшимися подробностями дракской жизни и жизни и мыслей Уиллиса Дэвиджа. Слыша похвалы фильму, автор под дулом пистолета заставляет вас прочесть и это.

ГРЯДУЩИЙ ЗАВЕТ. Увидеть — не обязательно поверить. Некоторые правила подлежат нарушению.

ПОСЛЕДНИЙ ВРАГ. Самая страшная угроза жизни и миру во Вселенной — чудовищная иллюзия племенной принадлежности.

О ЯЗЫКАХ ИНОПЛАНЕТЯН. Об опасностях преждевременного начала и попыток удержать все в голове.

БЕГИ, ДРАК, БЕГИ. Полный, впервые публикуемый рассказ о сочинении «Врага моего», «Грядущего завета» и «Последнего врага», а также о создании фильма «Враг мой» и о том, как автор после всего этого приходил в себя.

ДРАКСКИЙ ДЛЯ ПУТЕШЕСТВЕННИКОВ. Первый словарь терминов из «Врага моего», «Грядущего завета» и «Последнего врага». Вдоволь обзывайте приятелей и даже президента, не опасаясь ареста, оскорбляйте, сколько влезет, залетных инопланетян.

Вступление

Сколько я пишу, столько проработал над «Врагом моим», «Грядущим заветом» и «Последним врагом». Первый «Враг» вышел в 1979 году, и с тех пор я сильно изменился, однако Вселенная, в которой воюют триста планет, населенные людьми и драками, как ни странно, мало меняется.
Я в восторге от возможности опубликовать сразу всю серию, в том числе расширенный вариант «Врага моего» и фрагменты Талмана, дракской Библии, которые мне удалось получить из будущего по факсу.
Предания Талмана никогда прежде не публиковались. Это священная книга инопланетян, написанная инопланетянами, на чужой планете, об инопланетянах и для инопланетных читателей. Земным читателям впервые предоставляется уникальный выбор. Если они начнут чтение с Талмана, то смогут понять «Врага моего» с дракской точки зрения, если же сначала прочесть «Врага», то это будет восприятие с человеческих позиций.
Кроме того, я включил в этот том дракский словарь и две статьи. В «Языках инопланетян» рассказывается о забавном занятии — придумывании инопланетных языков, а в «Беги, драк, беги» — о происхождении и развитии дракской серии.
Не могу обойтись без искренней благодарности в адрес троих человек — Джорджа Скитерса, Айзека Азимова и Виктории Шочет. Да, и еще — Регины Лонгиер, жены, советчицы, критика и защитницы мужа налогоплательщика, не жалевшей предложений, поддержки, слов ободрения, а при необходимости — и суровой правды.

ТАЛМАН

Собрание мифов об Аакве, Раде и Даулте,
Истины Ухе, Шизумаата, Мистаана,
Иоа, Луррванны, Айдана, Тохаллы, Кохнерета,
Малтака Ди, Литы, Фалдаама, Зинеру, Ро, Атавы, Помы,
Эама, Намваака, Дитаара и Джоанн Никол.

Талман был задуман и частично написан в процессе работы над «Врагами». Никогда не предназначался для публикации, но возможность прочесть инопланетную Библию заинтересовала множество читателей, поэтому я включил его в этот том. Это все, чем я пока что располагаю. Если меня очень попросят, то можно дописать и остальное.

«Предание об Ухе» было записано примерно 11 тысяч лет назад по земному исчислению. Первоначальный «Миф об Аакве», передававшийся на Синдие в устном пересказе, старше на несколько тысячелетий.

КОДА СИНДА

Миф об Аакве

Мир был Синдие. И мир, как сказано, был сотворен Ааквой, Богом Дневного Света.

Ааква, как сказано, сотворил на планете особых существ с желтой кожей, с руками и ногами, трехпалых.

И создал их, как сказано, одного пола, чтобы все могли вынашивать и своих детей, и чужих. И наделил существ мыслью и голосом, дабы могли они прославлять
Прародителя Всего.

И дал Ааква чадам своим знаки и видения, чтобы могли они изучать их, и постигать, и повиноваться воле Ааквы.
А за это Бог Дневного Света, как сказано, населил мир сей растениями и зверями для прокорма и защиты чад своих.

И повесил Ааква в ночном небе по звезде для каждого из чад своих. Звезда ведет каждого по праведному пути в жизни и к Аакве — после жизни.

Назвал Ааква чад своих синдие, по миру, им сотворенному.
И созданы были синдие прямоходящими, какими не были никакие другие существа.

И должно было сие служить доказательством, что синдие — излюбленные чада Бога Дневного Света.

Были видения и знаки Ааквы сложны и загадочны.
И велел Ааква, как сказано, чтобы синдие назначили слуг и чтобы те посвящали жизнь изучению посланий Ааквы.
И выбирали синдие некоторых из своего числа, чтобы изучали послания Ааквы.

А слуги Ааквы выбирали из своего числа главного, который говорил бы с синдие от имени
Бога Дневного Света.

Первым главным жрецом был Рада. И имел Рада слуг, что ходили среди синдие и познавали все знаки и видения, что были известны. Слуги собирали эти знания и передавали их Раде.

Двенадцать дней и двенадцать ночей главный среди слуг изучал знаки и видения, отделяя от ложного истинное, от племенных сказаний — подлинные Законы Ааквы.

А на тринадцатый день обратился Рада к слугам и сказал:
«Истинно, что Ааква — Бог Дневного Света, и мы чада его;
Истинно, что мир и все в нем есть дар нам от Ааквы;

Закон гласит, что нарушать волю Ааквы запрещено;

Закон гласит, что слуги Ааквы доносят волю Ааквы;

Закон гласит, что всякий, осмелившийся оспорить истинное видение от Ааквы, будет покаран божьим судом;

Закон гласит, что всякий, кто солжет о видении, будет покаран божьим судом;

Закон гласит, что не менее одного ребенка из трех должно происходить от слияния вод одного с водами другого;

Закон гласит, что тот, кто носит дитя, является его родителем;

Закон гласит, что родитель заботится о своем ребенке, покуда ребенок в этом нуждается;

Закон гласит, что ребенок заботится о своем родителе, покуда родитель в этом нуждается;

Закон гласит, что мертвые подлежат сожжению;

Закон гласит: убийство запрещено;

Закон гласит, что убивший подлежит сожжению вместе с убитым;

Закон гласит, что воровать у другого или у племени запрещено;

Закон гласит, что укравший платит жертве воровства подобным украденному;

Закон гласит, что война есть убийство и кража».

И повелел Рада слугам идти к синдие и учить их Законам.
И поклялся Рада именем Ааквы, что покуда синдие внемлют слугам Ааквы и следуют Законам Бога Дневного Света, пребудут у них мир и достаток.

Внимали синдие слугам, постигали Законы и следовали им, приносили жертвы Аакве через слуг его.
И процветали синдие, и множились.

Сменялись поколения, и вот, когда главным среди слуг был Суммат, один охотник по имени Даулта усомнился в законах и слугах Ааквы. И, как сказано, наблюдал Бог Дневного Света за своими слугами и ждал, как они поступят.

Приказал Суммат слугам поднести к глазам Даулты свет, и бранили слуги Даулту, но тот только смеялся над их гневом. Был Даулта главным охотником, уважаемым в племени. И отступились от него слуги Ааквы со страху.
Другие синдие, видя сие, примкнули к Даулте и стали, как и он, высмеивать законы, слуг Ааквы и самого Бога Дневного Света.

Но ответом слуг Ааквы было одно молчание.
И обратил Суммах, главный среди слуг, очи к утреннему нему, и возопил:

«Ааква, Бог Дневного Света! Даулта отравляет молодых, отвращает от тебя народ синдие. Слуги твои слабы и лишены веры. Я — главный среди слуг твоих, учитель этих трусов, я во всем этом и повинен».
И поднес Суммат к лику Ааквы каменный нож.
«Вот нож, Бог Дневного Света, которым ты в силе и гневе своем можешь сделать то, чего не сделают слуги твои».

И вонзил Суммат нож во чрево свое, в живот свой, и поразил себе сердце.

Слуги Ааквы, видя неподвижное тело Суммата, устыдились и от стыда окропили землю и своей кровью.

Взглянул Бог Дневного Света на мертвые тела слуг своих и сказал Даулте, главному охотнику: «Охотник, ты смеялся над моими Законами. Так вот тебе мир без них!»

И сделал Бог Дневного Света земли к западу зловонными и ядовитыми, а горы к востоку заставил он извергаться и рушиться. А промеж поселил Ааква народ синдие, одно племя на другом. И потонул мир в войнах.

Видя, что мир пожираем огнем, и слыша плач, взмолился Даулта, стал просить Аакву вернуть на Синдие Законы.

Явился Ааква той ночью Даулте в видении. И изрек Ааква:

«Ты прогневил меня, Даулта. Все, что я вершил, я вершил для тебя и для подобных тебе, а ты высмеял меня, ослушался моих Законов, опозорил моих слуг. И теперь кровь их и кровь моего мира — на твоих руках».

Пал Даулта ниц и стал молить Бога Дневного Света простить синдие, положить конец карам за зло, причиненное им, Даултой.
И изрек Ааква:

«Что ж, Даулта, я помилую синдие. Войны кончатся. Но из за тебя я лишился Суммата, главного своего слуги, и ты, Даулта, займешь его место и вновь соберешь слуг моих».
И стал Даулта молить, чтобы свершилось сие.

Тогда вздыбил и разрезал Ааква мир, воздвиг высокие горы, разделил сушу широкими морями.
И племена синдие разделил он. И дал Законы Даулте, чтобы тот вернул их синдие.
И изрек Ааква:

«Только когда все синдие снова станут мне поклоняться и следовать моим Законам, только тогда, Даулта, вернется к ним мир и достаток».

И снова собрал Даулта слуг Бога Дневного Света, и понесли те Законы всем племенам на Синдие.
И помнили урок Даулты веками, когда вернулись на Синдие мир и достаток.

И все славили мудрость Ааквы.


КОДА ОВИДА

Предание об Ухе

Народы Синдие были разделены горами Аккуйя и Великим Разрывом на четыре больших племени: маведах, дируведах, куведах, иррведах. Все четыре племени следовали древним Законам Ааквы.
Племенем маведах правил Бантумех, ибо члены клана Бантумеха были среди маведах лучшими и мудрейшими.
Под властью маведах находилась страна Мадах к западу от гор Аккуйя, к северу от Океана Льда, к югу от кипящих вод Желтого моря, к западу от краев, где в трясине Земли Смерти почивал сам Ааква. Племя Бантумеха не жило оседло, а кочевало по Мадаху, преследуя дичь.
Племенем дируведах правил Мижии, охотясь на дичь в землях Дирудах к востоку от гор, за синими озерами, там, где веет ядовитыми ветрами с Расплавленных гор с тех пор, как Ааква вверг мир в пожар. Страна Дирудах простиралась от Великого Разрыва, разделившего сушу, на юг, к Желтому морю.
К северу от Великого Разрыва и Дирудаха раскинулась страна Кудах, а в племени куведах правили близнецы Хешех и Винтах. Власть их распространялась на север, до холодных вод, где смыкаются лед и тьма. Там куведах ловили рыбу и добывали зверя.
Племенем иррведах правил Токках. Племя оседлало вершины гор Аккуйя, спустилось в глубины Великого Разрыва, заселило все, что лежало между ними, до самого Желтого моря на юге. Иррведах почти не ели мяса, исключая водоплавающих созданий — из Великого Разрыва. На дне Разрыва и в горах иррведах выращивали растения, которыми кормились.
Все народы на Синдие соблюдали священные запреты, провозглашенные много поколений назад Даултой Усомнившимся.
Для иррведах было табу мясо сухопутных созданий. Другим племенам было запрещено пересекать Великий Разрыв и горы Аккуйя, а иррведах запрещалось покидать Разрыв и горы и проникать в страны Мадах, Кудах и Дирудах. Всем племенам запрещалось принуждать другие племена к чему либо — к служению ли, к жертве.
Земли питающихся мясом были разделены землями растениеводов, а потому не существовало причин для появления взаимного недоверия и зависти. Все четыре племени жили в мире и процветали. И все славили мудрость жрецов Ааквы.

В Год черных дождей страна Мадах опустела. Земли к западу от гор Аккуйя пересохли, растрескались, превратились в мелкую пыль. Полуденное небо слепило синевой, рассвет и закат алели и желтели, как остывающий металл. Озера и реки превратились в топкую грязь и пыль, населяющая их живность передохла. Ледовый океан стал черным морем, вязким и зловонным. Дикие звери равнин откочевали из Мадаха в горы, а оттуда спустились на земли племен дируведах и куведах.
Гордые охотники маведах уже не могли окропить кровью наконечники своих копий и беспомощно смотрели, как плачут их отощавшие дети. Скоро люди маведах стали такими же голыми, как их земля. Любви и зачатию пришел конец. Охотники ковыряли землю, собирая коренья и насекомых, и сдирали кору с деревьев, что еще не высохли. Но со временем и это занятие лишилось смысла. Охотники в ужасе внимали плачу голодных детей.
Напрасно старались охотники задержать воду в мелеющих речных руслах и на дне пересыхающих колодцев: вода убегала быстрее, чем работали их ослабевшие руки. Охотники смотрели, как умирают их дети.
Низкий неторопливый рокот барабанов, не стихающий ни днем, ни ночью, наполнил злосчастную страну Мадах.
Ни на секунду не прекращали маведах молить Бога Дневного Света сжалиться над ними, но единственным ответом на их мольбы был раскаленный ветер. Трава и деревья Мадаха вяли и чернели. Даже крылатые создания боялись подниматься в небо.
Губы и языки маведах пересохли и отказывались шептать молитвы. Усталость не давала молиться. Зато барабаны смерти рокотали без умолку. Маведах перестали сжигать своих мертвецов: зажмурившись, они стали их поедать.

И тогда Бантумех, первый среди старейшин маведах, созвал совет. Старейшины других кланов маведах сползлись к костру Бантумеха, чтобы обсудить, как быть. Но снова вкусив мяса мертвых, они лишились голоса и не смогли совещаться.
У другого костра лежал низший жрец Ааквы по имени Ухе. Не был он ни высок, ни красив, ни силен, но в глазах его стояла вода, ушедшая из колодцев: смиренный жрец проливал слезы. Той ночью ребенок Ухе, Леуно, умирал от голода. До последнего вздоха ребенок не сводил слепнущих глаз с родителя, его растрескавшиеся губы до самого, конца шептали имя Ухе. Потом Ухе выпустил мертвую руку своего дитя и позволил костровым унести тельце Леуно к костру старейшин.

Глядя в собственный костерок, Ухе обращался шепотом к Богу Дневного Света: «Вот, значит, как ты держишь свое обещание достатка в награду за соблюдение твоих Законов о мире, Ааква? Это и есть милость и благодать Отца Всех?»
Ответом ему была тишина. Потом раздался крик. Ухе поднял голову и увидел ребенка, грызущего кусок шкуры от шатра; родитель ребенка, гордый некогда охотник, смотрел на него с завистью. У одного из костров восемь маведах ждали, пока испустит дух другой ребенок, чтобы разрубить его отощавшее тельце и поделить между собой. По лицу одного из охотников Ухе догадался, что тот бормочет проклятие, насылающее скорую погибель. Проклятие предназначалось ребенку. Бормочущий был родителем ребенка. В его глазах нельзя было прочесть ничего, кроме животного голода.
В сердце Ухе был страх, но его потеснила ярость. Поднявшись с похолодевшего за ночь песка, Ухе предстал перед старейшинами племени и сказал:
— Бантумех, великий и почитаемый правитель старейшин маведах, этой ночью ты вкусил плоть моего дитя, Леуно.
Бантумех, некогда высокий, сильный и властный, закрыл лицо руками.
— Твой стыд — наш стыд, бедный Ухе.
Убрав руки, он открыл лицо, покрытое морщинами возраста, боли, а еще бесчисленными шрамами, полученными в сражениях за главенство среди маведах.
— Ухе, — продолжил он, — все мы вкусили в этот страшный год ребенка, родителя, родича, друга. У нас нет другого выбора. Единственная надежда — это не думать за едой, иначе маведах вымрут. Твое горе понятно, но напоминание излишне.
Ухе, получивший отповедь, не вышел из круга старейшин, а указал на восток, на горы Аккуйя.
— Там есть пища для маведах, Бантумех.
Бантумех вскочил с перекошенным от гнева лицом.
— Ты предлагаешь нарушить древнее табу, закон самого Ааквы? Если бы это было возможно, неужто я давно так не поступил бы?
Старейшина по имени Ииджиа, главный среди жрецов Ааквы, тоже вскочил.
— Перед старейшинами предстал зверь, а не жрец Ааквы! — Ииджиа был тощ и мал ростом, но голос его был зычен. — Закон гласит: маведах запрещено заходить на земли иррведах, а иррведах — входить в страну Мадах. Запрещено даже просить у иррведах еду. Даже желать этого — и то табу!
Большинство старейшин согласно закивали. Подчиняться этому закону было очень тяжело, но все понимали его мудрость. Если его нарушить, то на Синдие снова начнутся кровопролитные войны. Это предрек Ааква. Войны были так ужасны, что о них было невозможно даже помыслить.
В ответ Ухе воздел руки к небесам.
— Я, Ухе, вызываю и получаю новое видение от Ааквы! — Старейшины и маведах у других костров удивленно загудели, не веря словам Ухе. — Это старый закон, — не умолкал жрец, — действовавший в прежние времена, когда мир был другим. Ааква говорит мне, что времена изменились. Ааква говорит нам всем, что мир уже не тот. Пришло время для другого закона.
Ииджиа молчал, ибо возражать против утверждения о видении было опасно. Если утверждение молодого Ухе ложно, он сам пострадает. Но Ииджиа заплатит ту же высокую цену, если выступит против видения, которое окажется истинным законом. Он видел, что вокруг старейшин собралось множество членов племени. Верен закон или ложен, но если он сулит еду, то у него обязательно найдутся сторонники в густеющей толпе вооруженных охотников.
Ииджиа вернулся на свое место среди старейшин и предложил:
— Расскажи нам свое видение, Ухе.
Как того требовал обычай, Ухе сбросил свою одежду из шкур и предстал перед слушателями нагой, дабы продемонстрировать истинность своих слов.
— Сейчас ко мне обращается Ааква, — начал жрец. — Он говорит о цветущих горах на востоке, где приходят на водопой к прохладным потокам жирные даргаты и суды, где ветви деревьев отягощены сладкими плодами, где на полях зреют дыни кадда и белое зерно.
Каждый вечер огненные персты Ааквы указывают туда, за горы Аккуйя. Они указывают на сытых дируведах и куведах, на луга, где дичь сама прыгает на кончики охотничьих копий, где весело смеются здоровые дети.
А по утрам Ааква указывает перстом на западные склоны гор, на наши земли, пораженные голодом. Он, Бог Дневного Света, говорит мне: «Ухе, я подаю знак: маведах должны уйти отсюда. Старейшины маведах должны прийти к своим кланам и рассказать о новом Законе Войны, продиктованном Ааквой. Пусть все соберутся у подножия гор Аккуйя, там, где скалы обрываются в воды Желтого моря. Оттуда Бог Дневного Света поведет маведах через горы и владения иррведах, в страну Дирудах. Маведах нанесут поражение дируведах и оттеснят всех из Великого Разрыва и с южных отрогов Аккуйя, кто не пожелает подчиниться, в северные горы.
Ухе замолчал, по прежнему стоя с раскинутыми руками. Через некоторое время он продолжил тихо и убедительно:
— Племена из за гор попробуют объединиться против нас, но наша атака будет слишком стремительна для них. Вдохновляемые водительством Ааквы, мы преодолеем горы и вырвемся на равнину, разметав их всех. Нас ждут славные победы. Маведах будут властвовать над всеми!
Ухе опустил руки, нагнулся, собрал одежду. Прикрыв наготу, он воззрился на Ииджиа.
— Вот что говорит мне Бог Дневного Света.
Бантумех внимательно смотрел на Ухе.
— Воевать? Мы должны поверить, что Бог Дневного Света насылает на нас древнее проклятие? Чем мы его прогневили?
— Ты мудр и добросердечен, Бантумех. Но для того чтобы спасти маведах сейчас, твоя доброта чрезмерна. Не важно, что мы совершили. Если следовать старому закону, то маведах придет конец. Новый Закон Войны, ниспосланный Ааквой, дарует жизнь маведах и их детям.
Ухе оглядел лица охотников, собравшихся вокруг костра старейшин и продолжил:
— Я вижу многое, что хуже войны. Гордые некогда охотники задыхаются в пыли, маведах употребляют в пищу самые грязные отбросы и то, что священно и не должно поедаться. Все это — свидетельства скорого конца маведах. — Ухе обернулся к предводителю маведах. — Нет, Бантумех, есть вещи похуже войны.
Ииджиа вскочил и замахал руками.
— Ты не можешь этого знать, Ухе. Даже самый старый среди нас не видел войны. А все потому, что все мы соблюдаем законы Ааквы.
— Племя не воюет само с собой, Ииджиа. Маведах не воюет с маведах. Я вижу новое племя, живущее на Синдие. Оно будет состоять из всех племен, ибо все мы — синдие. Племя и мир станут едины. Когда здесь останется одно племя, войны прекратятся. И снова у нас будет мир и достаток. Или ты опровергаешь мое видение, Ииджиа?
Охотники еще теснее сгрудились вокруг старейшин, уставясь на жрецов Ааквы. Кончики копий зловеще сверкали в отблесках костра. Ночь была тиха, только барабаны смерти били не умолкая.
Главный жрец Ааквы находился в привилегированном положении. У него всегда была пища, одежда, особое место в кругу старейшин, навес, защищающий от солнца и холода. Взамен племя рассчитывало на его знания и мудрость. Спор с Ухе мог закончиться градом камней и даже сожжением заживо. В конце концов слова Ухе могли оказаться справедливы. Ииджиа держался за свое место, он был стар.
— Нет, Ухе, не опровергаю.
Охотники встретили слова главного жреца криками одобрения, но их заставил умолкнуть Бантумех.
— А я опровергаю, Ухе! Пусть по воле Ааквы отсохнет твой трусливый язык! Посмотрим, на кого из нас двоих Ааква обрушит камни!
Но вызов не был принят: в воздухе просвистело копье. Удивленно глядя на острие у себя в груди, Бантумех произнес:
— Один сделал выбор за всех.
И с этими словами он рухнул бездыханный.
Собравшиеся вокруг мертвого тела вождя чувствовали затылками запрет убивать, продиктованный Ааквой. Но ни один не стал оглядываться, чтобы увидеть оставшегося без копья. Никто не вырвал из груди Бантумеха копье, чтобы опознать убийцу по метке на древке.
Видя подбирающихся к трупу костровых, Ухе сам поднял над головой решившее дело копье.
— Теперь вы видите, что сам Ааква сказал свое слово?
И Ухе бросил копье в костер. Если на древке и была метка, обрекавшая хозяина копья на казнь, она тотчас была уничтожена огнем. Как гласит предание, то была метка самого Ааквы.
Кто то из охотников издал победный клич, к нему стали присоединяться остальные. Наконец радостные вопли заглушили рокот барабанов смерти. Все дружно принесли клятву верности Ухе и новому Закону Войны Ааквы. Старейшины разошлись, торопясь донести новый закон Ааквы до своих кланов, охотники стали готовиться к предстоящим битвам.
В ночи снова зарокотали ничем не заглушаемые барабаны смерти, костровые бросили выскобленные кости Бантумеха в костер старейшин. У костра оставался только Ухе да охотник по имени Консех, присевший перед огнем. В руках у охотника не было копья, лицо не выдавало чувств.
— У меня есть вопрос, Ухе.
— Спрашивай, Консех.
— Когда с тобой говорит Ааква, где раздается его голос: в твоей голове, во чреве, в желудке?
Ухе внимательно посмотрел на охотника, и ему показалось, что табу Ааквы пляшут над головой Консеха, как зловещие призраки.
— Ты дерзок, Консех.
Охотник выпрямился, призраки исчезли.
— Мой вопрос требует ответа, Ухе. Новый закон Ааквы обращается к нам через чрево и брюхо.
— Ты отвергаешь новый закон? — Охотник замахал руками.
— Нет, не отвергаю, ибо новый закон Бога Дневного Света обращается к каждому из нас, и голос этот не заглушить. — Консех уставился на костер старейшин, где среди чернеющих костей Бантумеха догорало прикончившее вождя копье. — Но это закон, вершить который был бы способен любой из нас.
Жрец Ааквы тоже посмотрел в огонь, где смертоносное копье уже нельзя было отличить от пылающих ветвей.
— У меня нет для тебя ответа, Консех.
Консех перевел взгляд на спины других охотников, суетящихся в ночи, готовящихся к войне.
— Вот только как поступят охотники, когда Ааква перестанет обращаться к их чревам и желудкам и его голос снова зазвучит у них в головах, а, Ухе?
И охотник побрел прочь, оставив Ухе с вопросом и с истиной.

Призыв следовать Закону Войны разлетелся по всей стране Мадах. Утро первого дня Ухе встретил, простертый на пепле от костра старейшин. Подойдя к новому вождю старейшин маведах, Ииджиа удивленно услышал, как тот молит кости Бантумеха о прощении. И сказал главный жрец Ааквы Ухе:
— Почему ты просишь Бантумеха о прощении? Мы все видели копье, убившее Бантумеха: не ты его метнул.
Ухе медленно поднялся из пепла и, стоя на коленях, встретил лицом первый луч Бога Дневного Света, ударивший из за далеких гор Аккуйя.
— Почему ты не несешь своему народу Закон Войны, Ииджиа?
— Я уже сделал это. Мой народ уже выступил к южным отрогам гор Аккуйя. Я вернулся, ибо мое место — среди старейшин. Так почему ты просишь Бантумеха о прощении?
Ухе уставился на кострище.
— Моя рука лежала на том копье, как и твоя.
Ииджиа потемнел от гнева.
— Моя рука не запятнана кровью вождя, твоя тоже. Или голод лишил тебя разума?
Ухе выпрямился.
— Ступай назад, к своему народу, Ииджиа. Для претворения в жизнь Закона Войны мне нужны не прежние старейшины маведах, а другие, военные вожди.
— Почему же среди твоих военных вождей не может быть меня, Ухе?
Свет Ааквы, поднявшегося над горами Аккуйя, ударил Ухе в глаза.
— Потому, Ииджиа, что мои военные вожди должны обладать юношеской силой, мудростью старых охотников, беспримерной отвагой и глазами, видящими одну правду. А ты, Ииджиа, стар и немощен. Ты никогда не преследовал дичь. Ты труслив, дрожишь за собственную шкуру, а глаза твои видят только то, что хотят видеть.
Сказав так, Ухе зашагал от остывшего костра Бантумеха на свет Ааквы.

На девятый день половина кланов маведах собралась у южных предгорий Аккуйя, на берегу Желтого моря. Разбив лагерь, охотники, дожидаясь остальных кланов, зашли в море, но не смогли найти в ядовитой воде пищи. Те, кто входил в воду, заболели и умерли.
Маведах продолжали есть своих мертвецов и бить в барабаны смерти.
И призвал Ухе в свой шатер охотника Консеха, чтобы сказать ему:
— Консех, ты будешь первым моим военным вождем.
Глаза Консеха глубоко ввалились и потемнели от тяжких дум, но от слов Ухе сузились.
— Почему ты хочешь назначить меня вождем9
— Ты уважаемый охотник, тебе понятна разница между охотой на дичь и убийством других синдие. Ты знаешь цену того, что нам предстоит совершить. И я верю, что ты будешь стараться, Консех.
— Ты говоришь о том, что предстоит совершить нам. Разве Закон Войны — не дар Ааквы?
На эти слова Консеха Ухе не дал ответа, и охотник продолжил:
— Ты собираешься сеять горе и совершать постыдные дела, чтобы достигнуть цели. Новый закон Ааквы — не дар бога чести, мира и справедливости.
— Я служу племени маведах, Консех, и сделаю все необходимое ради его спасения. Мир и другие старые табу Ааквы препятствуют нашему спасению. А теперь я предложу тебе сделку.
— Что за сделка, Ухе?
— Держи при себе свой сарказм насчет того, насколько верно я служу Аакве, а я забуду про то, чью метку я увидел на копье, лишившем жизни вождя Бантумеха.
Консех побледнел и потянулся за каменным кинжалом.
— Я мог бы купить твое молчание по более сходной цене, Ухе.
— Если ты меня убьешь, Консех, то первое твое убийство будет бесцельным. — Ухе отвернулся от охотника и уставился на стенку шатра, на которой была нарисована карта южных склонов Аккуйя.
— Консех, мы должны перевалить через эти горы и нанести иррведах сокрушительный удар, какого они не ждут. Они не охотники, но считают себя воинами под защитой Ааквы. Там мы раздобудем еду и оставим в безопасности детей, чтобы обрушиться на дируведах.
— Дируведах — опытные охотники, — предостерег Консех.
— Да, но охотники — не воины. Вот мы и должны напасть на них так, чтобы они ломали головы, что происходит, пока не будет слишком поздно организовать сопротивление. Это значит, что мы сами должны стать воинами.
Ухе перешел в другой угол шатра, где были нарисованы кружочки, и указал на рисунок.
— Найди и приведи мне еще пятерых охотников. Все вы, шестеро, станете моими военными вождями. Каждый из вас шестерых подберет еще по шесть охотников на роль командиров. Выбирать надо только сильных, послушных и серьезных. Командиры тоже должны выбрать по шесть охотников, которым могут доверять. — Ухе обвел рукой свой рисунок. — Таким способом мы организуем все племя. Консех долго смотрел на рисунок.
— Трое лучших охотников, каких я знаю, не принадлежат к моему клану, — предупредил первый военный вождь. — И те охотники, которых больше всего уважают они сами, принадлежат к чужим кланам, а не к их собственным. — Консех перевел взгляд с рисунка на Ухе. — Это грозит смешением кланов маведах и утратой власти старейшин. Маведах превратятся в единый народ.
— Да. И это необходимо. Если понадобится, я сам займусь старейшинами.
— Как быть с детьми, Ухе? Кто займется добыванием еды?
Ухе снова указал на свой рисунок.
— Первые двое в каждой шестерке должны быть самыми стремительными охотниками. Они станут предводителями в битве. Первый атакует, потом отдыхает, а второй занимает его место и продолжает бой. Пока отдыхает второй, в дело снова вступает первый.
Следующие двое будут не так стремительны, зато они должны быть сильны и выносливы. Их обязанность — удерживать землю, захваченную первыми двумя, и защищать их с тыла. Если вражеское сопротивление окажется неожиданно сильным, они придут им на помощь.
Пятый и шестой следуют за передовой четверкой: это наши наименее проворные охотники, ставящие палатки, мастерящие оружие, собирающие и переносящие пищу; это санитары, раненые, старики, жрецы Ааквы, дети.
Консех долго смотрел на рисунок, заучивая его на память. Потом он собрался покинуть палатку Ухе, но на полпути задержался и еще раз посмотрел на рисунок.
— Ухе, ты собрался захватить обширные земли, победить могучие племена. Эта битва растянется на многие годы.
— Верно, Консех.
— Воины надолго разлучатся с детьми — те из них, кто выживет. Как потом ребенок узнает своего родителя?
— Жрецы Ааквы расскажут ребенку про его родителя, про родителя родителя и про предка тезку, заставят его запомнить все это и рассказывать наизусть как новый ритуал взросления, угодный Аакве. Ребенок будет узнавать про подвиги своего родителя и своих предков еще до того, как возьмет в руки оружие, желая показать себя.
Консех посмотрел на вождя так, словно Ухе был не просто синдие.
— Ты долго все это обдумывал. Неужели с тобой действительно беседует Ааква?
Ухе устремил взгляд себе под ноги, сцепил руки за спиной.
— Ты будешь твердить это тем, кто спросит.
Консех снова шагнул к выходу и снова задержался.
— Ухе, когда с нас будет снято это бремя?
Ухе поднял глаза и опять впился взором в рисунок южных склонов Аккуйя.
— Только когда маведах смогут разгуливать по Синдие, как им вздумается, преследуя вольную дичь, мы сможем считать наше дело сделанным.
— Мы будем племенем, живущим на земле войны, — молвил Консех. — Мы станем денведах. Ухе, твои слова значат, что наша задача будет исполнена только тогда, когда мы захватим весь мир...
— Да, Консех. Захватим — тогда и отдохнем. А теперь ступай и выбери мне военных вождей. Мы начнем войну через тридцать дней.

Шли дни, рокот барабанов смерти не смолкал. И охотники страны Мадах готовились к войне, как повелел Ухе. Они уже вышли из Мадаха, потому назвали место, где остановились, «военным», а сами стали денведах.
Тем временем Консех назначал военных вождей: ими стали Кессу, Берула, Яга и Даес. Кессу и Берула были главными охотниками своих кланов, Яга был охотником и проводником в горах из северного Мадаха. Даес был старейшиной своего клана, жрецом Ааквы и целителем недужных.
Даес стал предводителем Шестого денве, где были дети, старики и раненые.
Задачей Пятого денве было обеспечивать всем необходимым остальные пять. Главным в пятом стал Яга.
Кессу и Берула были мудры, крепки, уважаемы. И сделал Консех Кессу главным в Четвертом денве, а Берулу сделал он главным в Третьем.
Себе Консех взял Первый денве.
Первый и Второй денве составляли тзиен денведах — передовые воины, Тзиен предстояло первыми встречаться с неприятелем, первыми принимать на себя всю силу неприятельского возмездия.
Консех знал себе цену: он был хорошим охотником, способным на решительные дела. Но знал он и другое: тзиен денведах нужно было больше отваги, чем у него самого.
И вот, подыскивая военного вождя для Второго денве, наткнулся Консех на группу охотников. Охотники соревновались в меткости метания копья. И метили они друг в друга, чтобы увидеть и почувствовать, что это значит — готовиться поразить другого синдие.
Старый костровой Нуввея тоже наблюдал, как охотники соревнуются в метании копий. Прежде Нуввея тоже был главным охотником и, наблюдая за копьеметателями, качал морщинистой головой. Консех увидел это.
— Чем ты недоволен, Нуввея?
— Военный вождь Консех, вот гляжу я, как молодые охотники учатся владеть копьем. Что бы они сами ни думали, они по прежнему ведут себя так, словно охотятся на даргатов. Если промахнуться на охоте, даргат вскочит и убежит. У охотника Дируведах останется копье, чтобы бросить его в ответ. Вблизи копье становится бесполезным, и охотник кидается на даргата с каменным ножом. Тогда даргат может только мычать и пытаться ударить его хвостом. А у охотников Дируведах остаются ножи.
Консех пригляделся к охотникам, бросающим копья.
— Твои глаза многое видят, Нуввея. Да, они по прежнему больше охотники, чем воины. Как им быть?
Нуввея опустил глаза и долго раздумывал.
— Охотник не должен пускать в ход копье, пока не будет уверен, что поразит врага насмерть и заберет копье назад. Чтобы отражать оружие врагов до тех пор, пока не возникнет такая уверенность, охотник должен быть защищен.
— Каков же ответ на задачу, которую ты ставишь, Нуввея?
Старый костровой вытянул руки, потом уронил их.
— Ответ есть, только я его пока что не знаю. — Нуввея посмотрел Консеху в глаза. — Только и в рукопашном бою, когда копье бесполезно, можно победить. — И Нуввея достал из за пояса мясницкий топор и подал его Консеху.
— Мясницкий топор? — Консех осмотрел зазубренный, почерневший металл. — Ты предлагаешь, чтобы мы гонялись за дируведах, как мясники?
Нуввея забрал свой топор.
— Достань нож, вождь.
Консех посмотрел на старого кострового, потом пригнулся, выхватил нож, наставил его Нуввее в грудь. Но не успел он и глазом моргнуть, как Нуввея опустил топор и выбил нож из руки Консеха. И увидел Консех на земле разбитое каменное лезвие своего ножа.
Нуввея засмеялся.
— Судя по твоему лицу, мое предложение удачное. Мы больше не охотники, Консех. Мы должны стать воинами, а воин — это тот, кто охотится на себе подобных, чтобы их убивать. — Нуввея вскинул топор. — Мы будем мясниками, Консех, иначе нам не победить врага.
— Сколько топоров ты сможешь изготовить за следующие двадцать дней, Нуввея?
— Все кланы вместе смогут сделать немало. В стране, где нет мяса, от мясницкого топора мало проку. А в стране, куда мы идем, мясо будет сопротивляться. Наши мастера смогут сделать много топоров, возможно, двадцать в день, если мы их накормим. У них тяжелая работа.
Консех поблагодарил кострового и снова стал смотреть, как охотники метают копья. А потом, хорошо обдумав все, что увидел и услышал, назначил Консех Нуввею старшим Второго денве.

На тридцать девятый день правления Ухе у маведах все шесть денве выступили к перевалу, чтобы, перейдя через горы, обрушиться на иррведах; треть тзиен денведах были вооружены черными железными топорами. Ухе шел впереди, держа на ходу совет со своими военачальниками в тени гор Аккуйя. И тут подошел к нему Ииджиа, а с ним другие старейшины маведах.
Говорил Ухе своим командирам о том, чтобы достигли они первого горного перевала, прежде чем их ослепит свет Ааквы, а потом дождались, пока Ааква зайдет за их спины, и тогда устремились вниз, в долину.
— Ухе! — прервал его Ииджиа. — С тобой желают говорить старейшины маведах.
Ухе обернулся к Ииджиа:
— Как я погляжу, ты долго колебался, прежде чем ко мне обратиться. Что тебе нужно?
— Старейшины маведах готовы оспорить твое видение.
Прежде чем Ухе успел ответить, вперед выступил Даес, командир Шестого денве. Он бросил Ииджиа на землю и молвил:
— Я тоже старейшина, Ииджиа, и я подчиняюсь Закону Войны!
Ииджиа поднялся и отошел от Даеса.
— Ты дурень или богохульник, Даес. Ухе затмил твой взор.
Ухе удержал Даеса и вернул на его место среди других командиров, а потом сам предстал перед Ииджиа и старейшинами.
— Важно, чтобы атака началась в назначенное время. Быстро выкладывай, что привело тебя ко мне, Ииджиа.
Тот стряхнул пыль со шкур, оглянулся на пришедших с ним и оборотился к Ухе:
— Тридцать девять дней ты продержал нас у подножия Аккуйя, и тридцать девять дней мы поедали тела возлюбленных своих, дабы не погибнуть от голода. Мы давно могли бы перейти в наступление. Промедление стоило нам многих жизней.
— Ииджиа, чтобы превратить охотников в воинов, потребовалось время. Если бы мы вступили в войну без подготовки, то лишились бы еще большего числа своих.
Ииджиа помолчал, а потом продолжил:
— Образовав новый совет вождей для командования своими денве, ты разрушил клановое устройство маведах.
— Сборище кланов следовало превратить в армию. — Ухе сложил руки и запрокинул голову. — Это все?
— Не все. — Ииджиа указал на Консеха и других вождей. — Этот твой новый совет вождей... Каждый из них подбирал себе соратников, хотя Закон Ааквы гласит, что каждый клан выбирает себе вождя голосованием и смертельным испытанием. Отняв власть у старейшин, ты изменил племени и Законам Ааквы.
Ухе закрыл глаза.
— Теперь я вижу, в чем цель этой охоты. — Ухе открыл глаза и посмотрел на главного жреца Ааквы. — Неужели ты считаешь, что спасение маведах менее важно, чем сохранение твоей власти? — Ухе оглянулся на своих военных вождей. — Ты сказал достаточно, Ииджиа.
— Нет! — И Ииджиа подступил к вождю маведах на расстояние меньше вытянутой руки. — Я не верю твоему видению о Законе Войны. Я утверждаю: оно ложно! Даже если сейчас копье убийцы отнимет у меня жизнь, я повторяю: это твой закон, Ухе, он не исходит от Бога Дневного Света!
Ухе снова взглянул на Ииджиа, приподняв брови.
— Ты меня удивляешь. Лишившись власти, ты наконец обрел отвагу. Я бы принял вместе с тобой испытание градом камней, если бы не наступление, которым мне предстоит командовать.
Ииджиа указал на Ухе пальцем и вскричал:
— Я опровергаю твое видение! Теперь тебя должен покарать божий суд, если ты не отменил и этот закон!
Ухе огляделся и увидел, что воины, слышавшие их, образовали круг и ждут, чем завершится столкновение. И изрек верховный вождь маведах:
— Нет, этот закон по прежнему в силе. — Рассказывают, что при следующих словах он пролил слезу. — Я провозглашаю твои слова, Ииджиа, противными новому Закону Ааквы. Пусть камни решат, кто из нас прав. — И, обращаясь к воинам, он сказал: — Восемнадцать среди вас, положите копья и выберите три смертельных камня. Мы примем испытание здесь. — И он указал себе под ноги.
Нуввея, вождь Второго денве, отделился от других командиров и встал перед Ухе и Ииджиа. Ткнув себя корявыми пальцами в широкую грудь, он объявил:
— Я, Нуввея, говорю, что видение Ухе о Законе Войны истинно. Я, Нуввея, приму испытание камнями вместо Ухе.
Ухе стал возражать, но вперед выступил Консех и изрек громовым голосом:
— Ииджиа дряхл и слаб, а Ухе молод и силен. Несправедливо, чтобы оба пострадали от одних и тех же камней. Пусть тебя заменит старик Нуввея, Ухе.
— Нуввея нужен в наступлении, Консех, — напомнил Ухе. Командир Первого денве утвердительно кивнул.
— Ты нужен тоже. Но если хотя бы один из вас падет, Ухе, то это будет значить, что видение о Законе Войны — неправда. В таком случае наступления не будет.
Консех оглядел воинов, уже поднявших смертоносные камни, потом снова перевел взгляд на Ухе.
— Но ни ты, ни он не падете, ибо видение есть подлинное слово Ааквы. Идя в бой, наши воины не должны ведать сомнений. Настало время решить дело так, как оно должно было решиться у костра Бантумеха.
Не дав Ухе ответить, Нуввея положил руку Ииджиа на плечо и стал уводить его от воинов, чтобы те могли размахнуться.
— Давай поиграем в камешки, старик, — сказал он ему.
Ухе остался вдвоем с Консехом, остальные отошли, чтобы участвовать в побитии камнями или наблюдать за ним. И тогда начали воины швырять камни. При первом же броске Ииджиа упал и накрыл голову руками, Нуввея же остался стоять, смеясь воинам в лицо. Камни, от которых ему не удавалось увернуться, он отбрасывал старческими руками.
Указывая на Нуввею, Консех говорил тихо на ухо Ухе:
— Нуввея по прежнему размышляет над тем, как воин, метнувший копье, сойдется с врагом в рукопашной схватке. Мой второй командир глядит в небо и наблюдает за приближающимися предметами, как будто они неподвижны. Это и есть те, которые ударят, если Нуввея не отскочит или не отразит удар рукой. Нуввея много тренировался и учил своим приемам тзиен денведах.
Ухе наблюдал за вторым градом камней. Камни упали, Ииджиа остался лежать неподвижно, а Нуввея все стоял, осыпая воинов оскорблениями.
Глядя на воинов, готовящихся к третьему броску, Ухе обратился к Консеху с такими словами:
— Нуввее хорошо помогает придуманный им прием. В будущем этот прием славно послужит и денведах. — Указывая на воинов, он гневно добавил: — Но успех приема не должен зависеть от того, что все эти воины принадлежат к тзиен денведах, не так ли, Консех?
Консех устремил на разыгранный спектакль взор, в котором читалась смерть.
— Закон Ааквы гласит, что не все следует отдавать в руки Бога Дневного Света. Ааква награждает тех, кто хорошо готовится. — Взяв Ухе за руку, Консех добавил шепотом: — Успокойся, эти воины умеют бросать камни, поэтому Ииджиа не грозит смерть. Но ему будет преподан хороший урок.
После третьего града камней Нуввея по прежнему осыпал воинов проклятиями, а Ииджиа лежал, как бездыханный труп.
Что бы ни говорил командир Первого денве, Ухе убедился, что большая часть камней летела в Нуввею, и многие кидавшие камни проявили меткость.
— Пусть кто нибудь из целителей из денве Даеса осмотрит Ииджиа, — распорядился Ухе, а потом громко обратился ко всем собравшимся: — Закон Ааквы исполнен. Закон маведах — Закон Войны. Возвращайтесь в свои денве. Мы атакуем немедленно!
Не дожидаясь, пока осядет пыль, поднятая разбегающимися воинами, Ухе приблизился к неподвижно лежащему Ииджиа, присел и перевернул старое тело. Ииджиа издал стон.
— Ииджиа! Ты меня слышишь, Ииджиа?
Рот Ииджиа задвигался и исторг нечленораздельное карканье. Глаза старого жреца открылись.
— Это правда! Видение Ухе истинно!
— Ииджиа...
Старик повернул голову и попытался разглядеть Ухе.
— Сумеешь ли ты меня простить, Ухе? — Теперь Ухе закрыл глаза.
— На тебе нет никакой вины, Ииджиа. Ты сделал то, что должен был сделать. Сейчас тобой займутся лекари Даеса.
— Я усомнился в новых законах Ааквы, Ухе. Почему я еще жив? Я должен умереть.
Ухе видел, как денве маршируют по звериным тропам вверх по склонам, в горы Аккуйя.
— Ааква знает, что Закон Войны не вечен. Придет время для нового Закона Мира. Ты будешь нужен, когда воцарятся новые законы, Ииджиа.
Старый жрец отвернулся, потом устремил взор туда, где над горами клубились красные облака.
— Я главный жрец Ааквы. Почему Бог Дневного Света открыл новый Закон Войны тебе, а не мне?
Ухе выпрямился и ответил, глядя на Ииджиа сверху вниз:
— Закон Войны мерзок самому Аакве. Бог избрал низшего жреца для такого гадкого откровения.
Главный жрец Ааквы снова притих. Ухе не отходил от старого жреца, пока не появился и не приступил к делу лекарь, присланный Даесом. Только тогда заторопился Ухе в горы Аккуйя, чтобы принять на себя командование денведах.
По пути он смотрел в небо и обращался к свету, проглядывающему среди красных туч, с такими словами:
— Ааква, если ты существуешь, если ты — бог и если ты воистину нас любишь, почему так безжалостно играешь со своими чадами?
И вот пришел Ухе к своим воинам, и восславили воины истинность видения Ухе о Законе Войны. И тогда попросил Ухе кузнецов выковать для него длинный нож из черного железа.

Из последних сил карабкались воины маведах к вершинам Аккуйя. Сверху их взорам открылся вид на бескрайнюю долину, зеленую и тучную. На пологих склонах паслись несчетные стада жирных даргатов, утолявших жажду из заводей и ручьев. В небе парили сытые птицы, внизу красовались поля дынь и белого зерна. От всех этих несметных богатств воинов отделяла всего лишь наскоро собранная армия крестьян.
Желая облегчить совесть, Ухе задумал вступить в переговоры со старейшинами иррведах, чтобы убедить их поделиться со страждущими маведах своим достоянием. Многие иррведах возмутятся, многие возопят, что маведах посягают на чужое, но уж больно не хотелось Ухе отягощать совесть новыми убийствами.
Однако там, в долине, старейшины кланов и жрецы Ааквы яростно кляли нарушителей священнейших запретов Бога Дневного Света.
— Маведах нарушили табу! С нами Ааква! Прогоним захватчиков из Иррведаха! Во имя Ааквы! Смерть маведах!

Иррведах напали первыми, но оказались почти не способны на что либо, кроме истошных криков. Консех и Нуввея подпустили толпу крестьян совсем близко, а потом тзиен денведах обратили их в паническое бегство. Денве Консеха начали крошить ошеломленных крестьян так, что заболели руки. Когда утомился первый денве, Нуввея ввел в дело второй. Еще до исхода дня те иррведах в долине, кто не погиб и не получил ран, сдались.

Правителем иррведах был Токках. Когда беглецы принесли к его костру весть о вторжении, старейшины иррведах взревели от ярости. Во все кланы, от Желтого моря до Великого Разрыва, были разосланы гонцы с одним и тем же приказом: заставить врага убраться обратно, в страну Мадах. В ту же ночь Токках вместе с кланом двинулся на запад, зная, что сражается во имя Ааквы. Однако еще не достигнув долины у подножия гор Аккуйя, на Закатной дороге, что на краю Темного леса, Токках с кланом натолкнулись на Консеха с его Первым денве тзиен денведах.
Консех отправил к Токкаху двух плененных иррведах, Лику и Ахди.
— Великий Токках, — начал Лику, — меня послал первый военный вождь маведах, Консех. Он требует, чтобы кланы, которые ты здесь собрал, сдались. Консех просил передать: если вы не сдадитесь, то будете уничтожены.
Стоявший рядом с Лику Ахди подхватил:
— У маведах свирепые воины, смертоносное оружие, новые способы сражаться. Ааква открыл Ухе, вождю маведах, новый Закон Войны. Наши кланы были уничтожены в мгновение ока, великий Токках. Молим тебя признать новый закон и смириться!
Вождь иррведах долго смотрел на двоих гонцов, потом кивнул помощнику:
— Созови старейшин кланов на совет. Мы нанесем удар прямо сейчас, пока этот нечестивец Ухе ждет, что мы будем обдумывать его богохульство. Но прежде, — закончил Токках, глядя на гонцов, — обезглавьте и сожгите этих двоих предателей!
Когда гонцов увели, Токках воззрился на главного жреца племени.
— Ятим, посланцы утверждают, будто новый Закон Войны исходит от самого Бога Дневного Света. Когда Ааква обращается к тебе, говорит ли он об этом новом законе?
Ятим поднес руки к лицу.
— Великий Токках, с незапамятных времен, так давно, что самые наши древние старцы уж и не упомнят, иррведах исполняют Законы Ааквы. За это иррведах были дарованы мир и достаток. И вот на нас обрушился Ухе, грабитель и убийца, замысливший отнять у нас то, что Ааква не дал стране Мадах за ее грехи. Никакого нового Закона Войны не существует, Токках, есть только посягательства хищника Ухе. Ааква защитит иррведах, и мы сокрушим тех, кто нарушил данный Богом Закон Мира.
Тогда встал Токках и простер руки к старейшинам иррведах.
— Ступайте к своим кланам и велите им вооружиться. Мы встретимся через три дня на пересечении Западной дороги и дороги Великого Разрыва, в Долине Богов. Оттуда мы двинемся на запад, навстречу Ухе и его полчищу грабителей. Там и снимем порчу с Закона Мира.

Вечером третьего дня, когда разведчики донесли о приближении армии Токкаха, кузнецы преподнесли Ухе черный нож. Ухе взял нож, проверил, остро ли лезвие, и нашел его годным. И сказал ему Юка Ли, глава кузнецов:
— Я молюсь, Ухе, чтобы все твои недруги пали под ударами твоего ножа.
Ухе попробовал пальцем лезвие, завернул нож в шкуру и засунул за пояс.
— Не сомневаюсь, Юка Ли, что нож окажется мне полезен.
Отпустил Ухе кузнецов и пошел в Темный лес, к Консеху, чтобы дожидаться вместе с ним нападения. Много времени минуло после того, как спрятал Ааква свой лик за западными горами, когда увидали они между деревьями, как шествует по Западной дороге армия Токкаха.
— Они сами просятся на наши копья, — молвил первый военный вождь.
И ответил ему вождь маведах:
— Тогда, Консех, обрушься со своим денве на Токкаха и истреби его кланы. Может статься, если мы прольем достаточно крови этой ночью, то те, кто бросит нам вызов в будущем, устрашатся своей участи. Оставь в живых немногих, чтобы смогли они рассказать о пережитом ужасе остальным иррведах и всем дируведах. Добейся, чтобы они поняли: сначала Токкаху было предложено сдаться, и лишь потом на Западной дороге пролилась кровь. В этом повинен не я, а Токках.
Глядя на Ухе, Консех спросил:
— Ты видишь все это уже сейчас: кровь, мертвые тела?
— Да, вижу, Консех. Я никогда не вижу ничего другого. Ступай же и осуществи мое видение.
Консех выдвинулся со своими командирами к опушке леса, где уже спрятались воины Первого денве. Первый военный вождь дождался, пока племя Токкаха подойдет совсем близко, вытянувшись цепочкой на узкой тропинке между деревьями.
Когда все люди Токкаха оказались в тесном месте, Консех прокричал команду:
— В бой! Смерть Токкаху!
И метнул Первый денве свои копья с северного края леса. В то же мгновение метнул свои копья Второй денве Нуввеи, спрятавшийся на южной опушке. Потом занесли воины боевые топоры и обрушились на врагов, еще остающихся в живых.
Топоры не пощадили никого, кроме маленькой горстки иррведах. Потом прошли воины маведах между мертвыми телами взад вперед, освещая их факелами. Вглядевшись во все лица, Ухе убедился, что Токкаха среди убитых нет. Вождю иррведах удалось скрыться.
После того как уцелевшие воины иррведах увидели своих мертвецов на обагренной кровью тропе, их отпустили на все четыре стороны, чтобы весть о победе Ухе разнеслась по свету.

Видение Ухе о правилах боя хорошо послужило денведах. Тзиен денведах захватывали земли, а отдохнувший денве передавал их вместе с военной добычей Третьему денве Кессу; Четвертый денве, где главным был Берула, закреплялся на землях, по которым прошли первые три денве. Потом Яга и Даес приводили свои денве, отпуская бойцов и распределяя трофеи.
Насытились денведах плодами, сладостями и зерном, перестали бить барабаны смерти маведах. Вместо них зарокотали барабаны победы. За девять дней Ухе и его военачальники дошли до гребня Черных гор.
Насколько могли видеть глаза Ухе, на восток простиралась бескрайняя горная страна, испещренная высокими пиками. Снова маведах дожидались, пока свет Ааквы взойдет у них за спинами. Пока длилось это ожидание, Консех молвил, указывая на восток:
— Ухе, чтобы твои планы осуществились, мы должны иметь гораздо больше воинов. Страна иррведах очень велика. Может быть, нам следует занять великую долину отсюда до гор Аккуйя и сделать ее своей, уступив остальное племени иррведах?
Ухе тоже смотрел на горы.
— Что, если Ааква нашлет свой огонь и на эту долину? Нам снова придется сражаться, только на этот раз иррведах будут подготовлены не в пример лучше. Никогда больше я не допущу, чтобы мы довольствовались одним клочком мира, а не всем миром целиком. А то, что нам нужно больше воинов, больше денве, — это верно.
Ухе отвернулся от гор и посмотрел на своих военных вождей.
— Консех, Нуввея, когда ваши воины снова обрушатся на иррведах, пленяйте живыми как можно больше. — Ухе повернулся к Даесу: — Мы отправим их детей в Шестой денве, чтобы они росли воинами.
Переведя взгляд с Даеса на Консеха, Ухе продолжил:
— Взрослым пленникам мы расскажем о новом Законе Войны, данном Ааквой, и об испытании побитием камнями, доказавшем истинность этого закона. Еще вы расскажете им о сражении в Темном лесу, тоже послужившем хорошим уроком. Скажите своим пленным, что они могут влиться в новое племя денведах и тем послужить торжеству нового закона.
Кессу и Беруле Ухе сказал:
— Пусть пленные находятся сначала в Четвертом денве. Если они докажут свою преданность и ловкость, переводите их в Третий денве. Так, двигаясь вперед, мы будем наращивать нашу численность и силу.
На это Кессу, командир Третьего денве, ответствовал:
— Не легче ли было бы просто превращать иррведах в рабов? Находясь под охраной, они взвалили бы на свои плечи всю тяжесть тыловых работ, высвобождая маведах для ратных дел.
Ухе ударил командира по лицу.
— Знай, Кессу: есть вещи хуже войны, хуже, чем пожирание собственных детей! Мы сражаемся за свободу, а не за порабощение свободных.
— Что же нам тогда делать с теми, кто не погибнет в бою, но откажется служить в денведах? Такие найдутся, Ухе. Как нам поступать с ними?
Ухе встал лицом на запад и воззрился на горы Аккуйя.
— За этими горами, Кессу, лежит бесплодная пустыня, где раньше хозяйничали маведах. — Ухе указал туда. — Если плененные вами откажутся подчиняться данному Ааквой Закону Войны, отправьте их туда, в Мадах. Пусть знают, что отныне они — вемадах, отверженные. Там им отныне обитать. Это самое подходящее место для тех, кто не желает воевать ни за иррведах, ни за денведах.
Снова обращаясь ко всем своим военачальникам, Ухе сказал:
— А еще предупредите их вот о чем. Если в Мадахе снова появится когда нибудь вода, трава, дичь, то денведах вернутся, чтобы возвратить эту землю синдие, народу мира. Никогда больше не будет так, чтобы одно племя голодало из за нерушимости границ или запретов, когда другие не знают бед. Мы — синдие, единый народ. Но принадлежность к этому народу не приобретается с рождением, это награда, которую надо заслужить. Передайте им все, что я сказал. Пускай выбирают.

Как Ухе предвидел, так и получилось.
С каждой преодоленной денведах горой, с каждой захваченной долиной иррведах сражались за свою землю все отчаяннее. Но после каждой горы и каждой долины денведах становились все сильнее, потому что отъедались на тучных склонах Аккуйя, а плененные иррведах вливались в их ряды. Мало кто из иррведах решались переселиться в Мадах, стать отверженными. Только Токках оставался неуловим.
Как то поутру разведчики донесли своим командирам, что преодолена уже половина вершин Черных гор. Денведах приготовились двинуться через новую долину, к новому хребту.
Свет Ааквы только успел омыть небо, когда двое воинов притащили и положили у ног Ухе разведчика из Первого денве. С ними был Консех, приказавший едва живому разведчику:
— Повтори для Ухе слова, которые ты говорил мне. Шкуры на разведчике были обагрены кровью, он уже с трудом дышал.
— Меня зовут Питеа. Мой ребенок, Рохмуна, находится у Даеса, в Шестом денве... — Питеа открыл глаза и посмотрел на Ухе. — Главный вождь, позаботься, чтобы мой ребенок узнал о подвигах своего родителя.
Ухе присел рядом с Питеа и приподнял ему голову.
— Ты вызвал лекаря, Консех?
— Да.
Ухе заглянул разведчику в глаза.
— Слушай внимательно, Питеа. Сейчас придет лекарь. Но если тебе суждено умереть, я обещаю, что твой ребенок будет знать, кто его родитель.
Питеа сжал руки Ухе.
— За следующим хребтом тысячи иррведах дожидаются, когда мы перейдем в наступление. С нашей стороны склон хребта усеян невидимыми ловушками: смертоносными ямами, прикрытыми ветвями так, что их нельзя было отличить от тверди, огромными валунами, которые можно опрокинуть вниз одним толчком. И воины там стоят не такие, как раньше. Токках усвоил наши уроки. У его новых воинов черные железные топоры, короткие копья, щиты из шкур.
Чтобы услышать еще что то от умирающего разведчика, Консех громко произнес:
— Это еще не все, Питеа.
— Не все. — Разведчик взглянул напоследок на Ухе. — Посчитав ловушки и запомнив их позиции, мы с Лекки преодолели хребет, чтобы счесть самих иррведах. Чтобы скрыть, сколько их, они не зажигают костров, но мы с Лекки опытные охотники. Мы перемешались с ними и определили их число. Денведах поджидают восемь тысяч воинов иррведах. — Разведчик покосился на свою рану и снова перевел взгляд на Ухе. — А потом нас поймали. Лекки погиб. — Разведчик не выпускал руку Ухе из своих рук. — Я обещал Лекки, что если я ворочусь живым, то двое детей Лекки будут знать, кто их родитель.
Ухе кивнул.
— Я прослежу, чтобы так и было. Как их зовут?
Но разведчик уже разжал пальцы и уронил руки. Консех присел напротив Ухе и помог ему положить на землю голову Питеа. Когда тело было готово к смерти, Консех сказал Ухе:
— Наши разведчики на севере доносят, что иррведах поджидают нас и на левом фланге: там их еще одиннадцать тысяч, и тоже с оружием из черного железа. Но хотя в этот раз они лучше подготовились, денведах все равно превышают их числом, а наши воины опытнее их. Мы можем их победить, Ухе.
При появлении вызванного Консехом лекаря Ухе поднялся и сказал лекарю:
— Слишком поздно. Подготовьте ритуал погребения воина.
Лекарь уже нагнулся, чтобы забрать Питеа, но Ухе остановил его:
— Сперва сходи в Шестой денве и приведи сюда ребенка по имени Рохмуна, рожденного Питеа. — Ухе повернулся к Консеху: — Питеа сказал тебе, как зовут детей Лекки?
Консех кивнул.
— Их имена — Моc и Фанда.
Ухе положил руку на плечо лекарю.
— Приведи ко мне также Моса и Фанду, рожденных Лекки.
Когда лекарь убежал исполнять приказание Ухе, Консех посмотрел на свет Ааквы.
— Уже поздно, Ухе. Начинать наступление?
— Нет. Пусть командиры предоставят своим денве день отдыха. Удвой охрану лагеря и вышли разведку. Мне нужны точные карты и подробные сведения о численности, позициях и оружии иррведах.
По лицу Консеха было видно, как он зол.
— Все это мы знаем и так, Ухе. Мы можем их разбить! Мы хорошо обучены, нас больше, чем их.
— Делай, как я велю, Ухе. — Но и тогда командир не двинулся с места, и Ухе посмотрел ему прямо в глаза. — Да, мы можем вступить с ними в бой и поубивать их всех, но при этом лишиться многих наших воинов. Все охотники знают, что, метнув копье в гущу стада, ничего не стоит поразить жертву. Но подумай вот над чем, Консех: нас поджидают почти два денве вооруженных синдие, сильных решимостью одержать победу. Представь, чем могли бы стать они и их оружие, если бы они примкнули к денведах! Вот о чем я буду думать, рассказывая детям Лекки и Питеа о высокой цене, уплаченной их родителями. А теперь ступай и делай, что я велю, Консех. Больше я никогда не буду объяснять тебе свои приказания.
Консех смотрел, как Ухе скрывается в своем шатре. Потом он собрал своих гонцов и приказал им передать повеление Ухе командирам других денве. Когда гонцы убежали, он присел рядом с мертвым разведчиком. И спросил разведчика военный вождь:
— Питеа, мы вторглись на их земли, отняли их урожай, убиваем их детей, братьев, родителей, друзей. И вот теперь они ждут нас с острым оружием наготове, моля Аакву позволить им пролить нашу кровь. Оттуда, где ты теперь находишься, Питеа, видно ли тебе, как Ухе превращает эту армию, жаждущую нашей крови, в верных денведах?
Военный вождь Консех глянул на светлеющие небеса. На губах его появились тихие слова молитвы, но лицо вспыхнуло от стыда.
— Потому ли мне так стыдно, Питеа, что я молюсь тому, в кого не верю? Или стыд мой вызван тем, что я возношу к моему истинному Богу молитву убийцы?
Прошептав все это, Консех ушел, позволив мертвому разведчику утаить ответы на его вопросы.

В тот вечер, когда Ааква скрылся в Стране Смерти, шатер Ухе был озарен изнутри ярким светом факелов. У Ухе собрались сперва пятеро разведчиков и Киоc, составитель карт. Отпустив их всех, он вызвал своих военачальников. Когда те собрались в шатре и расселись вокруг карты, Ухе обратился к ним с такими словами:
— Разведчики подтверждают сведения, за доставку которых храбрый Питеа заплатил жизнью. Нам противостоят восемь тысяч воинов, на севере еще одиннадцать тысяч. Все вооружены и готовы драться.
Берула указал на карту.
— И ради этого мы потратили целый день? Это нам уже известно.
— Это еще не все. — Ухе присел рядом с картой и ткнул в нее пальцем. — Вот долина, где мы сейчас находимся. — Палец Ухе заскользил дальше. — Вот здесь, на обращенных к нам склонах, иррведах приготовили нам ловушки, а за ними, за этим хребтом, встали те самые восемь тысяч. Но за восемью тысячами высится еще одна гора, а на ней стоит правитель иррведах, великий Токках.
Ухе сложил руки на коленях и сцепил пальцы.
— Знайте и то, что иррведах сильно удивились, когда мы не напали на них сегодня утром. Это возымело три результата. Во первых, восемь тысяч провели ночь не там, где собирались. Их провизия по прежнему остается у одиннадцати тысяч, стоящих на севере.
Яга вытянул руки.
— Не поесть один день — велика важность!
Ухе улыбнулся и кивнул.
— Для тех, кому приходилось питаться собственными детьми, — невелика. Но иррведах никогда не знали голода. Слушайте дальше. Они развели костры и напились вина, уверенные, что мы их испугались.
Военные вожди засмеялись. Один Консех сохранил серьезность.
— Разве это значит, что мы избежим схватки, Ухе?
— Возможно, и нет, Консех. Но подумай вот о чем: Токках не выстроил свои силы эшелонами, как сделали мы. Даже самым маленьким своим отрядом он командует самолично.
Консех потер подбородок и кивнул.
— Это как жук: если ему оторвать голову, то лапки дергаются без всякого толку.
Ухе оглядел своих командиров.
— Этой ночью иррведах развели костры, они шумели, напились дынного вина. Консех, ты прикажешь своему первому командиру, чтобы все в его полуденве вымазались грязью и захватили с собой только мясницкие топоры. Дождавшись кромешной тьмы, они двинутся на восток. Пусть хорошенько запомнят, как расположены ловушки на склонах, чтобы мы сумели их обойти. Потом полуденве тихо минует восемь тысяч иррведах и захватит Токкаха живым.
Военачальники удивленно зашептались. Подождав, пока они угомонятся, Ухе продолжил:
— Те из наших воинов, кто попадет в плен, не должны выдать наш план. Раненых придется убивать. Те, кто окажется в плену живым, должны будут сами наложить на себя руки.
Ухе снова указал на карту.
— Третий и Четвертый денве останутся на том самом месте, где мы стоим сейчас, а тзиен денведах двинутся на запад, причем бегом. Еще до рассвета тзиен денведах должны достичь западного края позиции одиннадцати тысяч иррведах на севере, обойти их и рассеяться на возвышенности позади них. Жизненно важно, чтобы об их действиях ничего не было известно, пока я сам не решу о них объявить.
Ухе выпрямился и посмотрел на Консеха.
— Я присоединюсь к полуденве, которое будет пленять Токкаха.
Первый военный вождь вскочил.
— Разумно ли это? Что станет с денведах, если ты погибнешь?
Ухе посмотрел на карту.
— Отвечаю на твой второй вопрос, Консех. Если я паду, мое место займешь ты, а твой первый командир займет место первого военного вождя. Денведах продолжает следовать Закону Войны, провозглашенному Ааквой.
— А первый мой вопрос? — напомнил ему Консех.
— Разумно ли? — Ухе сцепил руки за спиной. — Я хочу передать Токкаху послание.
— Все мы с родительской утробы обучены запоминанию. Любой смог бы передать Токкаху твое послание. Я снова задаю свой вопрос: разумно ли это?
Ухе думал много мыслей сразу, в том числе о тайнах, кроющихся в темных уголках его собственного сознания. Завершив размышления, вождь, денведах посмотрел на своего первого военного вождя.
— Не хочу ждать, пока твои гонцы доставят мне ответ Токкаха. Лучше мне самому его выслушать. А на твой вопрос я отвечаю: возможно, это неразумно. Тем не менее приказ отдан, остается его исполнить.
Обсудив с военными вождями подробности плана и распустив всех, кроме Консеха, Ухе услыхал из уст последнего:
— Предположим, ты не доберешься до Токкаха, Ухе. Каково послание, которое ты хочешь ему передать?
Ухе опустился на шкуры для спанья и уставился в пустоту.
— Я не уверен. Уверенность появится только тогда, когда я увижу Токкаха.
Консех двинулся к выходу из палатки.
— Твой приказ будет выполнен. — Но, прежде чем выйти, первый военный вождь остановился и оглянулся на Ухе. — Трудно ли это — ждать, пока будут исполнены твои повеления?
Ухе закрыл глаза.
— Да, трудно, Консех. Сообщи, когда твой первый полуденве будет готов.

В ту ночь Токках, правитель иррведах, сидел перед своим костром, пытаясь различить в пламени послание Ааквы. Богопротивные маведах поступили не так, как предсказывали жрецы Ааквы. Однодневное лишение пищи не повредит воинам, но до Токкаха уже доходили сведения о проявляемом ими недовольстве.
Почему маведах не напали?
Неужели они способны испытывать страх перед иррведах? Изучив факты, Токках отбросил все фантазии. Факты свидетельствовали, что маведах вообще ничего не боятся.
Тогда почему они не напали? Почему, почему, почему? ? ?
Токках встал и отошел от огня. В горах над долиной горели костры его воинов. Токках с отвращением махнул рукой. И это воины?
Они праздновали победу, которой не было. Большинство из них — крестьяне, жнецы, собиратели плодов — не нюхали войны. Они упорно тренировались, чтобы дать отпор маведах, однако и до сих пор лучше разбирались в возделывании полей, чем в ратных делах. И все равно они смели радоваться. То была радость по поводу того, что на них не напали.
Токках запрокинул голову. В небе горели загадочные звезды. Маведах не удавалось пленять живыми. Зато в их рядах уже были иррведах, бывшие пленные. Токкаху успели надоесть разговоры про десницу Бога Дневного Света — Ухе, вождя маведах, переименовавшихся в «денведах». Ухе утверждал, что претворяет в жизнь новый закон Ааквы — Закон Войны.
Токках опустил голову. Внизу чернела долина. Не приходилось сомневаться, что воины Ухе отлично обучены и численно превосходят все силы, которые удалось выставить против них Токкаху.
Стоит ли сопротивляться? Опрокинут ли иррведах маведах? Нет. Уйдут ли захватчики назад в голодный Мадах? Нет.
Урон, понесенный маведах, будет с лихвой восполнен пленными иррведах, что вольются во вражеские ряды.
Гибнуть, изматывая врага, чтобы он ослаб и не смог покорить дируведах? Но в интересах ли иррведах жертвовать собой ради спасения другого племени?
И снова Токках стал искать подсказку среди звезд.
— Мы противостоим маведах. Я вопрошаю твоих ночных детей, Ааква: чем заслужили иррведах такую участь?
Ответом правителю иррведах был смех, донесшийся с гор. Он опустил голову. Сколько живых должны умереть, чтобы выжившие гордо говорили, что те приняли смерть в бою?
И какой от этого толк живым, даже если они и вправду сражаются за истинный закон Ааквы?
Токках огляделся, и взгляд его встретил пустоту, окружающую огонь. Правитель иррведах распустил совет старейшин, устав от похвальбы глупцов. Приближенные Токкаха — и те получили разрешение присоединиться к празднующим воинам. Правителя охраняли лишь несколько часовых.
— Уж не сознательно ли подвергаю я себя опасности? — вопрошал Токках у звезд. — Не алчу ли своего устранения со сцены?
В ночном воздухе раздался близкий шорох ног, и у Токкаха перехватило дыхание. Это могли быть только лазутчики маведах — иначе зачем прятаться? К тому же неуклюжие крестьяне иррведах не умели передвигаться почти бесшумно.
Глядя в темноту, Токках произнес:
— Где вы, маведах? Я готов к встрече с вами.
И тогда из кустов за костром вышли семь темных фигур. Токках чувствовал, что в темноте засело множество их сообщников.
— Ты Токках? — спросил один.
— Да, это я.
Темная фигура раскинула и уронила руки.
— Я не смог поприветствовать тебя в Темном лесу. Приветствую тебя сейчас, Токках. Я — Ухе, вождь денведах. Я явился поведать тебе о новом законе Ааквы — Законе Войны и предложить тебе присоединиться ко мне для исполнения повелений Бога Дневного Света.
— Ты хочешь, чтобы я без сопротивления отдал тебе свой народ вместе с его землями? Почему ты так дурно думаешь об иррведах?
— Я думаю, что иррведах выращивают и едят плоды земли. — Темная фигура сделала широкий жест. — Я привел больше тысячи воинов, которые встали за спинами твоих воинов, предавшихся беспечным увеселениям. — Жест в сторону костров иррведах над темной долиной. — На склоне следующей горы и в межгорной долине находятся еще четыре денве. Больше тридцати тысяч денведах готовы к бою.
Токкаху страшно было даже подумать о судьбе одиннадцати тысяч иррведах на северном фланге в случае, если темная фигура знает об их существовании. Но то была бесцельная предосторожность, ибо тут же раздались такие слова:
— На севере, позади одиннадцати тысяч иррведах, которых ты против нас выставил, я разместил своих тзиен денведах, а это больше пятнадцати тысяч лучших моих воинов. А теперь я закончу отвечать на твой вопрос, Токках. Я думаю, что ты и твой народ разумны. Я бы предпочел, чтобы вы тоже стали вершить дело Ааквы.
Токках внимательно наблюдал за темной фигурой.
— Ты сам сказал, что мы не воины, а крестьяне.
— Это мне известно, Токках. Но у них достаточно отваги, чтобы стать воинами. Денведах помогут им в этом.
Токках сделал глубокий вдох и медленно выпустил воздух.
— О, где мне узнать, как поступить?
— Угадай, обратись к кому нибудь за советом, подумай, отвечает ли это признаваемой тобой истине, и действуй соответственно.
— Во всех случаях я буду побужден сделать так, как говоришь ты. Но есть и другой выбор — Ааква.
— Ну так и спроси у Ааквы. — И темная фигура превратилась в неподвижный столп.
— У Ааквы я уже спрашивал. Но Бог Дневного Света остался глух к моим вопросам. — Токках снова посмотрел на звезды. — Если я не соглашусь, меня ждет гибель?
— Это упростило бы уничтожение сил, сопротивляющихся новому закону Ааквы. Но я не отдам приказа убить тебя. Ты будешь отправлен в Мадах.
— Убить можно по разному. — Токках смотрел в землю между Ухе и собой. — Если я к тебе примкну, последует ли за тобой мой народ?
— Он последует за нами.
— И устремится на восток, на покорение земель дируведах?
— Мы распространимся на всю Синдие, чтобы сделать народ Синдие единым. — Темная фигура подступила ближе к Токкаху. — Я предпочел бы видеть тебя своим соратником, Токках.
Правитель иррведах встал к Ухе спиной, лицом к кострам над долиной.
— Я не могу принять этого решения за свое племя. Такой властью я не наделен. Если меня отпустят, я поставлю твое предложение на обсуждение старейшинам кланов.
Ухе подозвал другую темную фигуру.
— Приведи двоих своих воинов, Консех. — Снова глядя на Токкаха, Ухе молвил: — Можешь идти. Но с тобой пойдем мы. Воины моего первого военного вождя развлекут твое племя показом оружия.
Токках глянул через плечо на Ухе.
— Если мой народ не пожелает к вам присоединиться, вы начнете рубить головы.
— Наше присутствие добавит твоим доводам убедительности. — Ухе указал на долину. — Ступай, мы последуем за тобой.
И зашагал Токках к кострам своего народа, слыша за спиной шаги охотников. И мучили его тяжкие думы.
Зачем Ааква подвергает иррведах таким страданиям? Чтобы доказать свое всесилие? Почему бы Богу Дневного Света не прийти им на помощь, когда над ними нависла страшная угроза?
На ходу Токках, не оборачиваясь, обращался к темноте, следующей за ним по пятам:
— Заметил ли ты, Ухе, что когда тебе нужен бог, его ни за что не найти?
— Да, Токках, я тоже это заметил.
И они зашагали к кострам молча.

Той ночью иррведах превратились в денведах. Новые воины рассыпались по денведах, так что пришлось создать три новых денве: Седьмой, Восьмой, Девятый. Седьмой тренировался, чтобы превратиться в тзиен денведах, а другие два отправили на север, для закрепления за денведах всех земель иррведах.
Стаага, один из командиров Консеха, был назначен командиром Седьмого денве. Двое командиров Нуввеи, Чийя и Гидайда, стали командирами Восьмого и Девятого денве. Сам Нуввея превратился в военного вождя всех денве южного фланга.
Командиры Мотах и Достех были назначены новыми военными вождями Первого и Второго денве, а Консех — военным вождем всех денведах северного фланга.
Нуввее и всем денведах южного фланга было велено создать два дополнительных денве, при том что большинство иррведах должны были по прежнему заниматься возделыванием полей, добычей руд и работой по железу на благо всех денведах.
Шестой денве Даеса отвечал за южные склоны Аккуйя, а Пятый под командованием Яги — за подвозные пути с гор в северную сторону, в земли дируведах, где теперь вели военные действия три денве тзиен денведах вместе с Третьим и Четвертым денве. Все денве денведах общались между собой в темноте при помощи защищенных костров, а при свете дня — отражая лезвиями мясницких топоров свет Ааквы.
Земли, перешедшие под контроль денведах, раздвинулись от южных предгорий Аккуйя к востоку и к северу, а их полуденве нападали на скопления охотников дируведах. Плененным дируведах предоставлялся тот же выбор, который имели прежде иррведах, и большинство предпочитало присоединиться к воинству Ааквы.
И снова новые воины были рассыпаны среди прежних, и появились три новых денве: Десятый, Одиннадцатый, Двенадцатый. Военный вождь Пятого денве, Яга, был назначен главным над тремя новыми денве, а вместо него военным вождем Пятого денве сделался Шури. Трое командиров Яги превратились в военных вождей: Батаар — Десятого, Атурах — Одиннадцатого, Лин — Двенадцатого денве.
Поручил Ухе Яге надзирать за западными денведах, и стали его воины охранять захваченные у дируведах земли, и защищать земледельцев, которых Нуввея отправил с гор Аккуйя превращать новые пространства в поля и сады.
И вскоре после этого Нуввея донес Ухе о том, что северные денведах увеличились двумя новыми денве — Тринадцатым и Четырнадцатым, а военными вождями в них стали Хогас и Зёмлос. И еще доносил Нуввея, что южные денведах только и ждут приказа, чтобы двинуться на восток и вторгнуться в страну Кудах.

Два года минуло с тех пор, как вывел Ухе свое племя из Мадаха. Дируведах, которыми командовал Мижии, отходили и отходили, пока не оказались зажатыми в угол, образованный Великим Разрывом и Тающими Горами. На склонах высоких гор, что на севере Великого Разрыва, было много деревьев и кустарников. Охотники дируведах прятались в кронах деревьев и осыпали оттуда денведах, осмелившихся появиться в лесу, градом отравленных дротиков. Жизнь покупалась ценой других жизней, наступление было медленным.
Ухе сидел в своем шатре и обсуждал положение с Консехом и Токкахом. Показывая на карту, расстеленную на полу, он говорил:
— Даже с двумя новыми денве Нуввея не имеет достаточно сил, чтобы занять Кудах. У куведах было два года на подготовку. Пусть Нуввея дождется, пока мы победим Мижии и дируведах. После этого мы преодолеем Великий Разрыв и ударим с севера, а Ниввея ударит с запада.
Консех тер подбородок и глядел на Ухе.
— Если Восточный денведах Яги соединится в горах с Нуввеей, их положение улучшится.
— Верно, но от нас ускользнуло слишком много дируведах. Яга нужен для удержания земель, которые мы заняли на севере. Прежде чем идти в Кудах, необходимо покончить с дируведах.
Консех указал на карту.
— Почему не выгнать их из лесу, запалив его? Деревья стоят сухие.
Изучив карту, Ухе покачал головой:
— В лесу скрывается множество дируведах — мы не знаем, сколько тысяч. Там же прячутся их дети. При возможности я бы избежал такого количества жертв. — Ухе глянул на Консеха. — Миджии знаком с моими условиями?
— Да. Он не прислал ответа.
Ухе встал, подошел к выходу из палатки и посмотрел на далекий лес.
— Почему Мижии не отвечает? Невозможно, чтобы он не видел, насколько его положение безнадежно. Может быть, он ведет переговоры о помощи с вождями куведах?
Токках подошел к Ухе.
— Ни с кем он не ведет переговоров. — Бывший правитель иррведах размышлял, вглядываясь в лес. — Я считаю, что Мижии чувствует то же самое, что чувствовал раньше я: что с денведах надо сражаться. До последнего дыхания и последней капли крови.
Ухе фыркнул в ответ.
— Это глупо. К чему вставать в позу?
— Я ведь не говорил, Ухе, что такое настроение в интересах иррведах или дируведах. Я только говорю, что есть такое чувство. Думаю даже, что у Мижии оно сильнее, чем было у меня.
— Дах! — Ухе вышел из шатра и оглядел море вооруженных и готовых к бою воинов. — Неужели Мижии надеется купить себе место под боком у Ааквы таким представлением? Неужели я должен жертвовать жизнями своих бесценных воинов для удовлетворения его гордыни?
Вдали над лесом поднимался дымок. Вскоре рядом с первым появился еще один. Увидев третий столб дыма, Ухе в ужасе спросил:
— Консех, твои воины подожгли лес?
Консех тоже выскочил из палатки и увидел уже пять столбов дыма над лесом.
— Этого не может быть, Ухе. Я бы не посмел тебя ослушаться, а мои военные вожди не ослушаются меня. — Консех пригляделся к лесу. — Гляди, Ухе! Дируведах сами зажгли огонь!
Так оно и было. Пожары начались в глубине леса, далеко от передовых линий денведах. Ветерок гнал дым на юг, к Великому Разрыву. Над верхушками деревьев стали видны первые языки пламени.
Ухе сделал шаг вперед, поднял кулак и закричал:
— Мижии! Мижии! Ты безумец! — Оглянувшись на Консеха, Ухе сказал: — Передай на наши передовые линии мой приказ: принимать всех дируведах, пытающихся спастись из огня. Стеречь их, но пропускать к себе.
Консех побежал к своим гонцам. Ухе все вглядывался в лес. Его все больше затягивало дымом, из которого рвалось пламя.
— Ты совершаешь преступление, Мижии! Преступление против Ааквы и против Синдие.
Токках, подошедший к Ухе, сказал ему:
— Взгляни на это пламя, вождь денведах. Я такого не совершил, потому что не смог и не захотел бы. Но ты не можешь себе представить, какую гордость я сейчас испытываю!
— Гордость? — Ухе широко раскрыл глаза при этих словах Токкаха. — Чем тут гордиться?
— Они предпочитают покончить с собой, чем погибнуть от твоей руки или сгинуть в Мадахе. Они готовы сжечь себя и своих детей, чтобы не служить твоему делу. И я чувствую гордость.
Ухе схватил Токкаха за руку.
— Это не мое дело, Токках. Это дело Ааквы.
Токках высвободил руку и, глядя на предводителя денведах, молвил:
— Ты сам говоришь, что есть вещи похуже войны, похуже пожирания собственных детей. А я добавляю к этому: есть вещи даже похуже смерти, какую сейчас принимают дируведах.
Токках ушел, а Ухе все смотрел на горящий лес. Два дня и две ночи взирал предводитель денведах на дым и огонь. А утром третьего дня к нему явился гонец, предложивший ему еду. Ухе не стал есть, а гонцу сказал:
— Передай мой приказ Нуввее. Северный денведах должен спуститься на земли куведах. Скажешь Нуввее, что Консех поведет Северный денведах через Великий Разрыв здесь. Консех окажется на земле куведах в течение трех дней. Беги!
Гонец убежал, а Ухе сказал себе — и слова его слышали другие:
— Клянусь костями Леуно, своего дитя: если куведах предпочитают победе денведах смерть, то пусть умирают быстрее. Я не стану больше приносить хороших воинов в жертву бессмысленным жестам. Ты мне омерзителен, Мижии, ты бросаешь тень на память славного племени. Если бы ты, отказавшись мне подчиниться, умер с оружием в руках, то это было бы, возможно, геройством. Но ты трус, ты обрек свой народ на смерть.
И, опустив голову, предводитель денведах зашагал к холмам пепла, оставшимся от леса.

В сгоревшем лесу, среди обугленных стволов, торчащих, как черные зубы в зловонной пасти, денведах много дней вели поиски. Воины находили там только ритуальные кольца из обгоревшей плоти и костей. В живых не остался никто, и единственным звуком на пожарище было шипение догорающего огня.
Но одного выжившего нашел сам Ухе. Это был ребенок, которого прикрыл собой и спас, умирая, его родитель. У ребенка обгорели ноги, и предводитель денведах велел Даесу прислать лекаря для лечения дитя. Когда Ухе удостоверился, что ребенок выживет, то приказал отправить его вместе с лекарем в Шестой денве и растить его как дитя, рожденное им самим, Ухе.
А назвал Ухе ребенка Синдинеах, что значит «принадлежащий миру».

К концу следующего года сдались последние из сопротивлявшихся куведах, и денведах восторжествовали на всей Синдие. И собрал Ухе своих военных вождей на вершине горы Бутаан, что высится над цепью Аккуйя перед самым Великим Разрывом, и молвил:
— Вы осуществили новый Закон Войны Ааквы. Теперь я вам говорю, что Прародитель Всего снова желает мира. Жрецы Ааквы сойдутся здесь через десять дней и изберут из своего числа главного жреца, который станет надзирать за соблюдением нового закона.
А вы распустите ваших воинов и снова превратите их в охотников и земледельцев, оставив только один полуденве тзиен денведах, чтобы выполнять повеления главного жреца на благо мира и достатка в мире. Остальные пусть снова растят детей, охотятся, живут себе и славят Аакву.
И сказал на это Консех:
— Ухе, жрецы должны избрать главным тебя.
— Нет! — ответил Ухе и посмотрел вниз на скалы, подпирающие гору Бутаан. — А теперь ступайте и делайте, как я приказал. — И указал на старика, главного жреца маведах. — Ииджиа, ты останешься здесь.
Военные вожди медленно покинули вершину горы. Дождавшись их ухода, Ииджиа раскинул и уронил руки.
— Что тебе от меня надо, Ухе? Хочешь меня убить, чтобы очистить место для нового главного жреца всей Синдие?
Ухе вынул из за пояса черный нож, завернутый в шкуру, и повернул его рукояткой к старому жрецу.
— Времена изменились, Ииджиа. Те, кто мешает спасению Синдие, должны быть устранены. Законы, мешающие спасению, должны быть забыты. Ты понимаешь это?
Ииджиа свесил голову.
— Понимаю.
Ухе снял с железного ножа шкуру и бросил ее на землю.
— Ииджиа, моя жизнь завершится на этой горе.
— Нет! С тобой мы проделали трудный путь, ты объединил народ. Ты должен жить и править Синдие.
Ухе опустился на колени и поднял лицо к Богу Дневного Света.
— Ииджиа, для завоевания мира нужны одни достоинства, а для того чтобы им править, совсем другие.
— Возможно, это и так. Но откуда ты знаешь, что нет в тебе необходимого, чтобы править миром?
— Знаю, Ииджиа. Я лгал, воровал, убивал. Нельзя, чтобы все это можно было сказать о правителе Синдие.
Ииджиа встал на колени рядом с Ухе и положил ему руку на плечо.
— Иначе было нельзя: на то и война. Нам было необходимо выжить. Такие уж времена. Грехи лежат на всех нас.
— Времена изменились, Ииджиа. Воевать больше не нужно, командовать военными вождями — тоже. Я должен отойти в сторону. Пусть жрецы обыщут всю Синдие и найдут того, кто не вор, не богохульник, не убийца, не трус. Его и сделайте своим главой. — И взглянул Ухе на старого жреца. — Ты выслушаешь мою молитву, Ииджиа?
Ииджиа снял руку с плеча Ухе.
— Я выслушаю ее.
И воззрился Ухе на Бога Дневного Света.
— Ааква, твой прежний Закон Мира был неверен, и я поправил его. Это и преступление мое, и претензия на добродетель. Ааква, яви себя Синдие, детям твоим, корми их, согревай, не давай в обиду. Ааква, во имя детей своих, стань более отзывчивым и заботливым богом.
И поднял Ухе нож, и упал на него грудью. Мгновение — и не стало Ухе.

Сам собрал Ииджиа ветки, чтобы предать тело Ухе огню и помочь его жизни вознестись с погребального костра к Аакве. Десять дней и десять ночей пробыл Ииджиа на горе Бутаан, вознося молитвы и не обращая внимания на собирающихся жрецов. А утром одиннадцатого дня встал Ииджиа и обратился к жрецам:
— Я говорил с Богом Дневного Света. — Ииджиа указал на золу от погребального костра Ухе. — Здесь мы возведем святилище, чтобы прах Ухе Завоевателя вечно пребывал в мире. Выстроим вокруг могилы большой храм, чтобы все могли познавать в нем историю подвигов Ухе. А вокруг храма синдие создадут великий город, в котором народ будет изучать, пробовать, чувствовать благодать учения и благословений Ааквы.
И сказал Ииджиа жрец по имени Оза:
— Открыл ли тебе Бог Дневного света имя следующего главного жреца Синдие?
— Среди пепла избравших самосожжение дируведах Ухе нашел живого ребенка и нарек его Синдинеах. Перед смертью Ухе сказал, что править на Синдие должен тот, кто не запятнал себя ни войной, ни трусостью. Синдинеах слишком молод, чтобы запятнать себя войной. А что до смелости, то ему ее хватило, чтобы выжить, когда вокруг него торжествовала трусливая смерть.
Мы, жрецы Ааквы, вырастим этого ребенка. А когда Синдинеах пройдет ритуал взросления, мы провозгласим его главным жрецом и правителем Синдие.
Появилась могила, был заложен храм, на склонах горы стал расти город Бутаан, а вокруг горы царствовали мир и достаток под дланью Синдинеаха.
И все славили мудрость Ааквы.


КОДА НУВИДА

Предание о Шизумаате

Я, Мистаан, передал вам слова Намндаса и Вехьи, которые поведали мне о жизни Шизумаата и о второй правде.

Я — Намндас, ребенок Пиеры, ребенка Рукора, ребенка Ивея, воина Седьмого денве Ухе. И стою я перед вами, воспевая Шизумаата, ибо я был его другом детства и товарищем, тем, кто стоял и ждал у рубежа.

Синдинеах Ну Древний был ребенком Синдинеаха Рожденного в Пламени. При Синдинеахе Ну продолжали строить дороги, что начал прокладывать его отец, ширились поля в Кудахе и Дирудахе, начаты были великие работы по насыщению влагой Мадаха из подземных водных запасов в горах Аккуйя.
В провинциальных центрах, управлявшихся жрецами, которых назначал Синдинеах Ну, улаживались споры, строились дорожные станции и зерновые склады, улучшались дороги.
Работы, начатые жрецами и главным жрецом, производились синдие во исполнение Закона Ааквы о Даре и Труде, записанных жрецами в правление Синдинеаха. При хорошем урожае Закон можно было соблюсти, передав в общественные склады двенадцатую часть своего урожая. При плохом урожае каждый взрослый старше четырех лет должен был проработать не меньше каждого двенадцатого дня под управлением жрецов. За это работники получали еду из складов, которыми ведали жрецы.
Первенцем Синдинеаха Ну был Синдинеах Эй. После ухода его родителя из жрецов, при главенстве Синдинеаха Эйя над жрецами Ааквы, был достроен храм Ухе.
Стены храма были сложены из обработанного камня и имели высоту, как восемь синдие, вставших друг другу на плечи; площадь храма была шестьдесят на девяносто шагов. Крыша из деревянных бревен и плит опиралась на квадратные каменные колонны, расставленные шестью четырехугольниками.
В центре наименьшего четырехугольника находилась накрытая камнем могила с прахом Ухе. Вместо восточной стены у храма были каменные колонны. В центре северной и южной стен было по двери шириной всего в два шага. В стене, обращенной в сторону страны Мадах, двери не было. Днем свет шел от Ааквы, Прародителя Всего, ночью же — от трехсот масляных светильников, свисавших с потолка храма.
Вокруг храма тянулись узкие улицы деревянных и каменных хижин. В одной из них, закрывавшейся после полудня тенью от храма, проживал жестянщик, исполнявший в Бутаане свой долг перед Ааквой. И родил он в муках дитя.
Звали жестянщика Кадуах, а дитя свое назвал Кадуах Шизумаатом, Ребенком Долга.
Из за рождения ребенка и из за получения от придворных Синдинеаха Эйя нескольких заказов на железные украшения поселился жестянщик в самом Бутаане. Кадуах истово верил в Аакву, и ребенка своего учил поклонению и истине Бога Дневного Света и уважению к жрецам. И познал Шизумаат историю сотворения мира, законы, открытые Раде, и предание об Ухе.
В начале третьего года жизни Шизумаата Кадуах привел его в храм, чтобы исполнить перед жрецами обряды посвящения в зрелость. Шизумаат поведал историю творения, законы, предание об Ухе, а потом перечислил членов родительского Рода до Кадуаха от основателя рода, охотника из маведах по имени Лимиш...
А после завершения обрядов попросил Кадуах принять Шизумаата в жрецы Ааквы.

* * *

Среди жрецов, внимавших Шизумаату, был Эбнех, которому так понравились речи Шизумаата, что он принял его в Божественную школу, ковах Ааквы.
Ночевал Шизумаат в родительском доме, а дни проводил в храме, где познавал тайны, знаки, законы, желания и видения Прародителя Всего.
Я, Намндас, поступил в ковах Ааквы за год до Шизумаата и был назначен старостой в его класс. Эта обязанность выпала мне потому, что жрецы храма сочли меня худшим в моем собственном классе. Пока мои одноклассники сидели у ног жрецов и познавали премудрости, я ковырялся в грязи...
Моим подопечным был выделен темный угол у стены храма, выходившей на страну Мадах, тот самый, где год назад начинал учебу мой класс. Утром первого дня уселся класс Шизумаата на гладком каменном полу, чтобы выслушать от меня правила храма.
— Я, Намндас, — староста в вашем классе. Вы — самый низший класс в храме, поэтому вам поручено заботиться о порядке и чистоте. Учтите, я как ваш старший не потерплю в храме ни пылинки! Вы будете ловить грязь еще в воздухе, прежде чем она опустится на пол храма; будете смывать грязь с ног тех, кто входит в храм.
Я указал им на закопченный потолок.
— Каждый вечер вы будете чистить и заново заливать маслом храмовые лампы. При всем этом сами вы должны оставаться чисты. Чисты должны быть ваши тела, одежды вычищены и залатаны.
Тут встал Шизумаат. Он был высок для своего возраста, глаза его удивительно блестели.
— Когда же нас начнут учить, Намндас? Когда нам учиться? — Я почувствовал, как пылает мое лицо. Какова дерзость!
— Вам будет дозволено начать учебу только тогда, когда я сообщу жрецу Эбнеху, что вы достойны этого. А пока сиди и молчи!
Шизумаат опять уселся на пол, а я свирепо оглядел всех девятерых своих подопечных.
— Говорить будете только тогда, когда я или кто то из жрецов обратится к вам с вопросом. Вы находитесь здесь для того, чтобы учиться, и первое, чему вы должны научиться, — это послушание.
Я уперся взглядом в Шизумаата и увидел на его лице загадочное выражение. Я обратился к нему со словами:
— Мне трудно читать по твоему лицу, новичок. Что оно выражает?
Шизумаат остался сидеть, но обратил на меня свой взор.
— Неужто Ааква судит жрецов своих по тому, как хорошо те подражают бессловесным тварям, усердно метущим пол?
— Твои слова предвещают беду.
— Намндас, что ты хотел от меня услышать, задавая свой вопрос, — правду или ложь?
— Здесь храм правды. Как твое имя?
— Меня зовут Шизумаат.
— Что ж, Шизумаат, должен тебе признаться, что я почти не надеюсь, что ты продвинешься от стены Мадаха к центру храма.
Шизумаат кивнул и обратил взор сквозь лес колонн на могилу Ухе.
— Думаю, тебе еще пригодится правда, Намндас...

Шли дни; Шизумаат помалкивал, но обязанности свои исполнял безупречно. При этом он всегда проявлял беспокойство и слушал все, что говорилось в храме, словно надеялся все запомнить. К тому времени, когда было набрано два новых класса, мои подопечные уже размещались у южного края стены Мадах. Эбнех стоял перед учениками и слушал, как они рассказывают об Аакве, Раде, Даулте и Ухе.
Когда все выступили, Эбнех развел руками.
— Мы называем предание об Ухе «Кода Овида»; какова же первая истина?
В первой «Кода» содержится, разумеется, много истин. Задача ученика состоит в том, чтобы извлечь из предания главнейшую истину. Встал первый ученик и изложил общепризнанную истину из истории:
— Закон Ааквы заключается в том, что жрецы Ааквы должны высказывать подлинные пожелания Ааквы.
Довольный Эбнех кивнул.
— Все согласны?
Все ученики кивнули, кроме Шизумаата. Мой бунтарь все смотрел сквозь лес колонн на могилу Ухе. Наконец Эбнех обратился к нему:
— Ты нас слушаешь, Шизумаат?
Шизумаат перевел взгляд на Эбнеха.
— Я слушал.
— Ты согласен с тем, как этот ученик понимает «Кода Овида»?
— Нет. — Шизумаат снова стал смотреть на могилу Ухе.
— Нет? — Эбнех подошел к Шизумаату. — Нет? Встань! — Шизумаат встал и посмотрел на Эбнеха. — А какую истину видишь в «Кода Овида» ты?
— Я вижу, Эбнех, что между племенем маведах и выживанием стоял закон; вижу, что это был не священный закон, а правило, придуманное самими синдие; вижу, что Ухе понял это и пренебрег законом ради спасения племени. Поэтому истина, которую я из всего этого вывожу, состоит в том, что законы должны служить синдие, а не синдие — законам.
Эбнех долго смотрел на Шизумаата, а потом проговорил:
— В таком случае скажи, Шизумаат, должны ли мы подчиняться желаниям Ааквы, передаваемым его жрецами?
— Если это добрый закон, то им нужно пользоваться; если нет, то его следует отвергнуть, как поступил Ухе с Законом Мира.
Эбнех сузил глаза; соседи Шизумаата отодвинулись от него, чтобы их не задел гнев, который вот вот обрушится на дитя Кадуаха. Жрец угрожающе спросил:
— Не хочешь ли ты сказать, Шизумаат, что законы Ааквы могут быть ложью?
Я зажмурился. Эбнех принуждал Шизумаата к богохульству. Я пытался предостеречь Шизумаата взглядом, но он не обращал на меня внимания. Я знал, куда клонит Эбнех, Шизумаат был достаточно разумен, чтобы тоже это понять; тем не менее он был слишком упрям, чтобы испугаться боли, которую испытает, принимая от жрецов наказание за богохульство.
— Если законы исходят от жрецов, — молвил Шизумаат, — то это значит, что они порождены смертными, обреченными ошибаться, то есть могут оказаться ложными.
Эбнех выпрямился.
— А если законы исходят от Ааквы?
— Тогда или Ааква небезупречен, или Ааквы вообще не существует. Вот что я вижу в Предании о Ухе.
В храме повисла зловещая тишина. Я подбежал к Шизумаату и схватил его за руку.
— Думай, Шизумаат! Думай, что говоришь!
Шизумаат вырвал у меня руку.
— Я подумал, Намндас, потому и дал такой ответ.
Эбнех оттолкнул меня от ученика.
— Лучше отойди, Намндас, если не хочешь навсегда застрять у стены Мадаха.
Жрец так разгневался, что мне в лицо полетела его слюна. Я испугался и не смел утереться. Он медленно обернулся к Шизумаату:
— Известно ли тебе, как ты поплатишься за свои слова?
— Да, Эбнех, я знаком с правилами, — ответил ему Шизумаат с улыбкой.
— Зная их, ты все равно издеваешься над ними?
— Не издеваюсь, а ставлю их под сомнение; я сомневаюсь в их происхождении; мне сомнительна их действенность. Знаю, жрецы выпорют меня за мои слова; но вот какой вопрос я вам задаю: докажет ли порка существование Ааквы и истинность его законов?
Жрец издал странный звук, словно его душили, и убежал от стены Мадаха, выкрикивая на бегу злые приказания. Шизумаата ждала кара Бога Дневного Света.

Утром, Когда Прародитель Всего осветил восточные колонны храма, я поднялся по ступеням и обнаружил Шизумаата на коленях среди колонн. Шизумаат прижимался щекой к камням пола. Камни были забрызганы темно желтой ученической кровью. Глаза Шизумаата были зажмурены, грудь вздымалась. Позади него стояли двое жрецов с розгами. Сбоку стоял Эбнех и повторял:
— Подними голову, Шизумаат. Подними голову!
Шизумаат уперся ладонями в окровавленные камни, оттолкнулся и оказался на корточках; утренний свет Ааквы озарил его серое лицо.
— Поднял.
— Что же ты видишь?
Шизумаат поколебался, прищурился, глубоко вздохнул.
— Я вижу прекрасный утренний свет, который мы именуем Ааквой.
Эбнех наклонился над ним и прошипел в самое ухо:
— Является ли свет богом?
— Не знаю. Что ты подразумеваешь, говоря «бог»?
— Бог! Бог — это Бог! Уж не безумен ли ты?
— Чрезвычайно своевременный вопрос, Эбнех!
Одной рукой Эбнех схватил Шизумаата за плечо, другой указал на Аакву.
— Не есть ли это Прародитель Всего?
Шизумаат опустил плечи и медленно покачал головой.
— Я не знаю.
— А о чем говорит тебе твоя спина, Шизумаат?
— Моя спина говорит мне о многом, Эбнех. Она говорит, что ты недоволен мной; она говорит, что если усердно хлестать по живому мясу, из него брызнет кровь; она говорит, что это больно. — Шизумаат поднял глаза на Эбнеха. — Но она не говорит мне, что Ааква — бог; она не говорит мне, что законы жрецов — священная истина.
Эбнех поманил двоих с розгами.
— Секите его до тех пор, пока спина не расскажет ему об Аакве.
Один из слуг в ответ бросил розгу, развернулся и ушел в храм. Другой некоторое время смотрел на Шизумаата, а потом отдал розгу Эбнеху.
— Спина уже рассказала Шизумаату все, чему может научить розга. Возможно, ты сам придумаешь довод поубедительнее, Эбнех.
И второй слуга развернулся и удалился в храм.
Эбнех смотрел вслед обоим слугам; потом он отбросил розгу и посмотрел на Шизумаата.
— Почему ты восстаешь против Ааквы? Почему сопротивляешься мне?
— Я не восстаю ни против него, ни против тебя. Я только говорю правду, которую вижу; или ты предпочел бы, чтобы я тебе лгал? Послужило бы это на благо истине?
Эбнех покачал головой.
— Ты позоришь своего родителя.
Шизумаат уронил голову и так сидел до тех пор, пока Эбнех не отвернулся и не убежал в храм. Тогда Шизумаат взглянул на меня:
— Отведи меня к себе, Намндас. Сам я не дойду.
Я поставил ученика на ноги.
— Хочешь, я отведу тебя в твой дом?
Шизумаат усмехнулся, превозмогая боль.
— Одно дело — когда меня бьют за то, что я понимаю правду, и совсем другое — когда родитель побьет меня за то, что я уже побит. Это получится уже перебор.
Шизумаат закрыл глаза и упал мне на руки. И я потащил ученика из храма в мою келью за площадью.

Поправившись, Шизумаат опять присоединился к своему классу у стены Мадах. Я с удивлением увидел его там снова и еще больше удивился тому, что остался в классе старостой. Единственная перемена состояла в том, что учеников слушал теперь не Эбнех, а сменивший его жрец по имени Варрах. И выслушал Варрах чтение Шизумаата и его собственные рассуждения о законах Ааквы и смысле Предания об Ухе.
Порка совсем не повлияла на мнение Шизумаата, однако Варрах ничего не сказал, а просто выслушал и его, и других учеников, а потом похвалил меня за блестящие знания моих подопечных и их энергичные размышления.

Ужас от незнания безопасного пути — вот что я чувствовал. Под вопросом была моя жизнь, мое будущее. Если мне каким то чудом удастся добраться до центра храма, то в преклонные годы у меня по крайней мере будет пища и место для ночлега. Если же жрецы меня прогонят, то меня ждут пески Мадаха. Мое будущее представлялось мне именно таким. Шизумаат обязательно поставит меня между собой и жрецами, и мне после этого уже не отмыться. Но одно я знал твердо: сердце не позволит мне допустить новую порку Шизумаата.

Шли дни, Шизумаат продолжал задавать вопросы и приходить к выводам, радовавшим Варраха и ужасавшим меня и моих подопечных. Варрах же поощрял Шизумаата размышлять и сомневаться, и вскоре все мы стали по новому думать и говорить о новых для себя вещах. Однажды я сказал своим подопечным, что, по моему убеждению, когда нибудь поменяется даже имя, коим жрецы именуют Бога Дневного Света.
— Все это происходит благодаря Варраху, а не мне, Намндас, — ответил на мои слова Шизумаат. — Вопросы, новые мысли — все это приходит естественно. Варрах позволяет этому происходить, просто не запрещая.

Совсем другим я приходил теперь к стене Мадаха, потому что с замиранием сердца ждал каждое утро нового познания радовался тому, что принадлежу к храму Ухе, хотел постигать будущее. Еще до осенних дождей Варрах выслушал от всех нас изложение выученного и увел наш класс от стены Мадах, к первому ряду колонн. Старостой класса Варрах оставил меня хоть и был я таким же учеником, как остальные.
Но впереди меня ждал самый главный урок, испытание, прибереженное судьбой и устроенное в самый неожиданный момент. Мне еще только предстояло узнать, что все на свете изменяется. Что верх становится низом, свет — тьмой, счастье сменяется горем, добро уничтожается. Но, еще не получив этого урока, мы испытывали судьбу, бросали ей вызов, постигали премудрость. И, как всегда, нашим предводителем был Шизумаат.
Теперь, когда наш класс пересел на новое, более достойное место, Варрах объявил, что пришло время попытаться найти применение тому, что мы узнали, за пределами храма.
— Испытайте свои знания, подтвердите или опровергните их, попытайтесь заменить чем нибудь лучшим.
Некоторых учеников отправили в денведах, учиться воевать, некоторых — на фермы, учиться земледелию, некоторых — к ремесленникам, на рынки, к ростовщикам, учиться мастерить покупать и продавать. А нас с Шизумаатом отправили к последним из кочевников, учиться охоте.
Я пожаловался Шизумаату, что выпавшая нам доля таит меньше всего возможностей. Ведь времена кочевников ушли в прошлое. Во всем мире теперь возделывают землю, откармливают скот, покупают на рынках изделия ремесленников. Кочевники же ничего не созидают, ничего не изучают, не создают знаний, на основании которых можно было создать новые знания. Потому, заключил я, старые племена и оставались неизменными тысячи лет, пока Ухе не изменил правила тогдашнего мира.
И Шизумаат ответил мне на это:
— Намндас, каждый живущий, каждое место, каждая вещь может быть поучительной, надо только уметь учиться.
А потом пошли мы к престарелому родителю Шизумаата. Кадуах был польщен, что Варрах придерживается высокого мнения о классе Шизумаата и о нем самом. Простились мы с Кадуахом и отправились в страну куведах, где последние кочевые племена все еще преследовали стада даргатов.

Через десять дней мы взобрались по крутой тропе на северную стену Великого Разрыва и оказались над великой равниной Кудах. Она была плоской, как лепешка, поросла травой до пояса; кое где на равнине высились огромные деревья менозы. И направились мы с Шизумаатом на юг, ночуя под деревьями.
В темноте, пока я готовил пищу, Шизумаат изучал детей Ааквы, разбросанных над нами на одеяле ночи. Однажды воротился Шизумаат к стоянке, вынул из костра головню и сказал мне:
— Намндас, я пойду с этим факелом на север. Когда свет факела станет таким же, как свет детей Ааквы, подними над головой две головни и помаши ими. И выкрикни мое имя.
— Что ты хочешь разглядеть? — спросил я. Мой соученик только улыбнулся и ответил:
— Давай сперва поглядим, а потом я тебе расскажу, что увидел.
И ушел Шизумаат, держа над головой пылающую головню, и зашагал на север. Я следил за его факелом, ни на мгновение не упуская его из виду. Но вот ушел он так далеко, что я уже не мог отличить огонек факела от света детей Ааквы низко над горизонтом. Я поднял головни, как условились, помахал ими, выкрикнул имя Шизумаата. И он, вернувшись к костру, принес с собой захватывающую, невероятную, богохульную идею.
— Подумай вот над чем, Намндас. Если Ааква есть великий огонь, кружащий по вселенной, а дети Ааквы — иные огни, полыхающие вдали, то разве нельзя предположить, что они кружат по иным вселенным? И нет ли в тех, иных вселенных собственных обитателей? — Шизумаат опять посмотрел на ночное небо. — Ради ответов на эти вопросы я готов много страдать. Ради встречи с этими обитателями, ради того, чтобы увидеть их и прочесть их мысли, я отдал бы жизнь.
Я тоже задрал голову и стал любоваться детьми Ааквы, Думая о том, как много Синдие потеряет, если Шизумаат окажется прав. Ведь если он прав, то дитя, которое я считаю помешенным Ааквой на небе, на самом деле было помещено там не Ааквой и не для меня... Я перевел взгляд на Шизумаата и спросил:
— Как ты станешь доказывать это жрецам? Каким доказательством воспользуешься?
— Я не могу отрастить крылья и добраться до Ааквы и его детей. Не знаю. Буду размышлять об этом.

После девятнадцати дней пути на юг повстречали мы отряд охотников куведах. Жрец из куведах, Гату, показал нам, где разбито стойбище племени и где в нем палатка Буны, главного жреца. Еще Гату сказал, что вождь племени, Кангар, старейшина старейшин, находится при смерти, так что за него теперь правит Буна.
Достигнув стойбища, мы увидели рощу меноз, сквозь которую текла река, и палатки из шкур на обоих берегах. Нас провели в палатку к Буне, встретили с почестями и пригласили внутрь.
Буна был очень стар и одет в шкуры вместо одежд. Голова его была накрыта капюшоном из шкур, как будто он не мог согреться. Главный жрец выслушал задание, которое нам дал Варрах.
— Ваш учитель очень мудр, — изрек он. — Знание, приобретаемое с помощью рук, содержит больше истины, чем знание, приобретенное копанием в собственной голове.
Нам показали, где разместиться на ночлег. Настал вечер, и мы стали ждать вместе с остальными возвращения охотников. Стоя рядом с нами, Буна тихо объяснял значение того, что мы наблюдаем.
— Высокий охотник с длинным шрамом на левой руке — Харуда, предводитель охотников и величайший охотник в племени куведах.
— Харуда не несет добычи, — заметил Шизумаат.
— Это потому, что Харуда добыл дичь. Те, кто ничего не добыл, несут добычу Харуды.
— Скажи, Буна, почему Харуда добыл нынче на охоте гораздо больше, чем другие?
— Так же происходит и в другие дни, Шизумаат. Харуда — великий охотник.
— Что делает Харуду таким удачливым? — спросил я.
Буна сдвинул с головы капюшон и посмотрел на меня.
— Друг Намндас, у Харуды божий дар.
— Как у него это получается? — настаивал я. Старый главный жрец отвечал с улыбкой:
— Для этого вы к нам и пожаловали? — И с этими словами Буна удалился в рощу, чтобы поразмышлять и возблагодарить Аакву за успешную охоту Харуды.
Шизумаат потянул меня за край шкур и сказал:
— Идем, Намндас. Попробуем сами ответить на твой вопрос.
Мы последовали за Харудой и увидели, как он отрывисто отдает приказания менее удачливым охотникам и управляет раздачей дичи костровым и коптильщикам. Покончив с этим, уселся Харуда перед своим жилищем и принялся чистить свое оружие и проверять, не затупились ли каменные наконечники. Увидев нас, он сказал:
— Читаю в ваших глазах вопросы, чужестранцы.
— Верно, — отвечал ему Шизумаат.
Узнав от него наши имена, Харуда предложил нам сесть с ним рядом и сказал:
— Задавайте свой первый вопрос.
И задал мой друг вопрос, сильно меня удививший:
— Харуда, каждый день ты приносишь с охоты столько добычи, что легко мог бы стать главным среди старейшин племенных кланов. Ты способен утолить голод куведах, потому мог бы взять себе власть над ними. Тем не менее ты остаешься охотником. Почему ты не вождь куведах?
Посмотрев на Шизумаата, Харуда рассмеялся.
— Полагаешь, мой успех в охоте означает, что я мог бы так же успешно предводительствовать куведах?
Подумав, Шизумаат отвечал:
— Нет, это еще не сделало бы тебя сильным вождем. И все же обычно тот, кто что то умеет хорошо делать, превращает это в средство принудить других к тому, что они умеют делать хуже его, за вознаграждение.
Охотник покачал головой.
— Я этим не занимаюсь.
— Но ты бы смог навязать племени свою власть, если бы захотел. Наверное, просто не хочешь властвовать?
Великий охотник оторвал взгляд от наконечника копья, которое натачивал, и хмуро уставился на Шизумаата.
— Я тот, кем хочу быть, юноша. Мой путь к счастью не пересекается с путями Кангара или Буны. У меня нет желания править.
Шизумаат еще поразмыслил.
— Не считаешь ли ты, Харуда, что тот, у кого есть божий дар, обязан править, а не заниматься добыванием пищи?
Я посмотрел на друга. В своем ли Шизумаат уме? Зачем он дразнит великого охотника?
Харуда встал, и лицо его утратило желтизну, став буро красным.
— Я охочусь, юный любитель задавать вопросы, а не добываю пищу. Свое умение охотиться я приобрел долгим опытом. Это не божий дар.
— Еще один вопрос, Харуда. — Я разрывался между желаниями удрать от охотника без оглядки и придушить лучшего друга.
— Задавай быстрее! — приказал Харуда.
— Если твое охотничье мастерство — не дар, почему же это получается у тебя лучше, чем у других? Почему другие охотники приносят домой гораздо меньше добычи?
— У них свои способы, у меня — свои. Мои лучше.
И охотник, устав от расспросов, ушел в свою палатку.
Про себя проклиная Шизумаата за то, что он оскорбил Харуду, я терпел, пока мы не оказались в своем шалаше. Костровой принес нам жареного мяса, и, поев, я понял, что уже не злюсь. Но когда мы улеглись, я спросил:
— Почему ты задавал Харуде такие вопросы? Большинство твоих вопросов не имели отношения к охоте.
— Нет, Намндас, но они имели отношение к охотнику.
— Что ты хочешь этим сказать, Шизумаат?
— Теперь я знаю Харуду. Я могу больше не изучать его самого и начать изучать то, что он делает.

Еще до того, как свет Ааквы коснулся неба, охотники начали просыпаться. Мы поели с ними холодных лепешек и попили чая из листьев, а потом Шизумаат пошел к Буне и стал просить, чтобы нам позволили сопровождать охотников. Буна поднял Шизумаата на смех.
— Охота трудна и без обузы — двух юнцов, никогда не бегавших в густой высокой траве.
— Значит, нам с Намндасом не будет разрешено приобрести этот опыт, потому что у нас нет опыта?
— Да, — ответил Буна.
Чувствуя, что должен что то сказать, я произнес:
— Разве для того, чтобы приобрести опыт, мы не должны его приобрести? — Каждое слово, вылетавшее из моего рта, звучало глупее предыдущего. Я уже проклинал себя, но Шизумаат поддержал меня одобрительным кивком.
— Отлично сказано, мой друг.
— Невозможно, — сказал Буна, не обращая внимания на мои доводы.
— Я возьму их с собой, — раздался голос Харуды. Мы оглянулись. Главный охотник слушал наш спор.
Буна нахмурился, но губы его кривились в улыбке.
— Харуда, мы полагаемся на твое умение, тем более сейчас, когда стало меньше дичи. Разве эти двое юнцов не станут для тебя помехой?
Харуда отвернулся и посмотрел на охотников, собирающих перед палаткой провизию и оружие для охоты.
— Много раз я говорил, что хочу передавать свое охотничье мастерство другим охотникам. Но они все время твердили, что это божий дар, и приносили с охоты все меньше дичи. Да, я намерен взять с собой на охоту двоих этих неженок из храма, и уже к наступлению темноты племя провозгласит Шизумаата и Намндаса величайшими охотниками Кудаха после меня. Тогда, быть может, и другие охотники позволят мне показать им то, что я умею.

Когда охотники узнали, что нам с Шизумаатом предстоит стать великими охотниками, они только посмеялись, приняв эти слова Харуды за шутку. Буна помолился об удачной охоте, а потом охотники, повинуясь безмолвному сигналу Харуды, отправились на восток, к горе утреннего солнца.
Ааква уже поднялся над горами, и нам приходилось загораживать глаза от Его света. Охотники разделились на мелкие группы и разошлись в разных направлениях. Шизумаат, Харуда и я остались одни. Мы с Шизумаатом шли за Харудой дальше на восток, пока Ааква не оказался на высоте всего лишь одной ладони над горами. Тогда Харуда остановился, обернулся и посмотрел на нас.
— Вы спрашивали, что я делаю не так, как остальные. Сегодня вы это узнаете. Самое главное, что вы узнаете, — это что я вовсе не одареннее других охотников. Я приношу больше добычи только потому, что охочусь особым, образом. Но сперва мы поглядим, как охотятся другие.
Харуда пригнулся и побежал влево, описывая широкую дугу. Мы побежали за ним. Скоро начался пологий подъем. Перед самой вершиной холма Харуда пригнулся еще ниже. Мы с Шизумаатом присели с ним рядом. Харуда указал на запад. Мы посмотрели, куда он указывает.
— Видите? Там, в зарослях, перед деревьями. Это голова Воруемы. Дальше должна быть дичь.
Я пригляделся, но не увидел ничего, кроме колеблющихся кустов в неподвижном воздухе. Охотник по имени Воруема тихо пополз к кустам. Потом из кустов высунулась рогатая голова на высокой шее, и Воруема замер. Это был прекрасный, крупный даргат. Он, не шевеля головой, изучал местность. Когда его взгляд остановился на охотнике, он попятился, развернулся и побежал прочь. Воруема подобрал свое оружие и помчался следом за даргатом, пытаясь на бегу вложить копье в пращу.
Никогда не видел такого быстрого бега, но Харуда со смехом показал, что расстояние между охотником и даргатом увеличивается. Охотник долго бежал, а потом упал, запыхавшись, в траву.
— Юноши, — обратился к нам Харуда, — за сегодня я бы мог сотню раз показать вам то же самое, потому что именно так куведах охотятся на даргатов и всегда охотились с тех пор, как у Даулты возникли его сомнения. Иногда им попадаются старые и медлительные даргаты, иногда — глупые. Иногда и другим улыбается удача, но так происходит редко. А теперь я вам покажу, как охотится на даргатов Харуда и как вы сами станете великими охотниками.
Мы вошли в рощу и залезли на колючее дерево. С верхушки было видно равнину на расстояние целого дня пути. Вскоре охотник показал на колеблющиеся вдали заросли.
— Видите?
— Вижу шевелящуюся траву, — ответил я.
— Даргат! — прошептал Шизумаат.
Я тоже увидел над травой длинную шею и рогатую голову.
— Мы будем его преследовать? — спросил у Харуды Шизумаат.
Охотник медленно покачал головой.
— Если хотите спать в траве, как Воруема, можете поступить так. — Охотник снова указал на даргата. — Он проявляет осторожность, нюхает воздух, проверяет, есть ли поблизости опасность. Если он решит, что ее нет, то позовет остальное стадо. Сидите спокойно и смотрите.
Самец долго изучал окружающую его местность, потом закинул голову и заблеял. Позади него зашевелилась трава, и показалось еще двадцать рогатых голов. Шизумаат схватил Харуду за руку.
— Сейчас? Сейчас мы за ними погонимся?
— Нет, подождем. Если стадо спокойно пройдет туда, значит, оно вернется тем же путем. Заметьте, как пролегает их тропа. Когда стадо вернется, мы добудем нескольких даргатов.
— Откуда ты это знаешь, Харуда?
— Смотрю, слушаю, запоминаю. Тысячи раз я видел, как себя ведет стадо даргатов. Значит, они снова поведут себя так же.
Когда стадо скрылось из виду, Харуда поставил с нашей помощью силки на тропе. Силки представляли собой несколько петель, соединенных между собой. Харуда объяснил:
— Несколько даргатов попадут в силки и будут биться и тянуть в разные стороны, пока не выбьются из сил. А тут и мы с копьями.
Глядя и слушая, я понял, что эта простая западня сработает, потому что срабатывала уже неоднократно — охотничья репутация Харуды была тому свидетельством. Но до чего же это просто!
Все произошло так, как обещал Харуда. Мы набросились втроем на уставших и беспомощных даргатов и добыли втрое больше, чем любая другая тройка охотников за тот день. Как и предрекал Харуда, Шизумаат и Намндас всего за один день добились славы великих охотников куведах.
В тот вечер я сказал Шизумаату:
— Прекрасно быть великим охотником, верно?
— Наша слава не переживет завтрашней охоты, Намндас.
— Почему не переживет? — Шизумаат ответил мне со смехом:
— Харуда объявил всем охотникам, что возьмет с собой двоих новичков и за один день сделает из них охотников, с которыми не смогут сравниться самые опытные охотники племени, просто показав им кое что новое. Предрассудки и боязнь учиться новому не позволяли им раньше смотреть на то, что мог им показать Харуда. Думаю, теперь некоторые все же посмотрят. Большинство не станут, но кое кто познает новое. Харуда нашел способ до них достучаться.
На следующий вечер я убедился в справедливости слов Шизумаата. Большинство охотников отмахнулись от нашей с Шизумаатом добычи, сочтя ее обманом или колдовством. Но четверо опытных охотников все же попросили Харуду показать им то, что он показал нам. Не успел свет Ааквы снова угаснуть на западе, а великие охотники уже стали в Кудахе обычным делом, что трава под ногами. Но кое чему нам еще предстояло научиться, а кое чему — научить.

Опыт охоты побудил Шизумаата многое заново обдумать и задать много новых вопросов. Он изучал все, что и как делают куведах. Почему беременные куведах идут за советом к Кашину? Почему Кижна делает самые лучшие наконечники для копий? Шизумаат слушал советы Кашина, смотрел, как работает над наконечниками Кижна. Всех членов племени изучал Шизумаат. Так прошел целый год, пока не умер Кангар.
Все собрались на берегу реки, перед погребальным костром Кангара, озарявшим ночь. Пламя возносило дух старейшины старейшин к детям Ааквы. Времена определения нового старейшины методом единоборства давно минули, поэтому старейшины кланов мирно собрались у костра, чтобы решить, кто теперь будет главным. Детьми мы слышали рассказы о том, что на таких советах брала верх злоба и рождались распри. Однако в этот раз у всех на устах было одно имя — Мантар, мудрый вождь клана. Буна прочел в золе, что правление Мантара будет длительным и принесет племени процветание.
Следующим утром Буна заговорил с Шизумаатом и со мной о том, чтобы стать нам учителями у детей куведах. Чтобы стать учителем, надо было открыть великую правду перед костром совета. Большинство учителей открывали мистические истины о желаниях и поступках богов и великих героев прошлого. То были глубокие истины, усомниться в которых обычно бывало невозможно. Я избрал Предание об Ухе, вынужденном воевать, чтобы обрести мир; я говорил о том, что обретенный мир объединяет всех синдие и должен пребыть в веках.
Но Шизумаат избрал истину о самих синдие. Встав между двумя кострами, он, глядя на Буну и Мантара, поднял руки. Слушатели его притихли.
— Все, что мы делаем, любая мелочь, направлено на достижение некоей цели. Нет числа целям, и нет числа путям, способам, которыми мы пытаемся их достигать. Цель — это настоящее, измененное так, чтобы в будущем содержалось то, чего нет в настоящем. Однако для достижения одних и тех же целей каждый из нас избирает разные способы, ибо каждый видит все в своем свете. Есть способы и пути, позволяющие достичь цели быстро, способы, которыми цель достигается медленно, способы, которыми цель достигается плохо, и способы, которыми цели вообще не достичь.
И Шизумаат извлек из сумы длинный кусок ровной горной породы и показал его всем.
— Вот каменный наконечник для копья, вытесанный Кижной. Наконечники Кижны известны всем куведах и считаются лучшими. Но Кижна не может делать их в достаточном количестве.
— Это верно, — согласился Харуда, главный охотник. — Если бы мы ждали наконечники только от Кижны, то пришлось бы голодать.
Сидевшие вокруг костров встретили эти слова смехом и одобрительными кивками.
Тогда Шизумаат извлек из сумы другой наконечник для копья и показал его слушателям.
— А вот наконечник, вытесанный Улине. Большинство охотников пользуются наконечниками Улине.
И снова главный охотник кивнул.
— Они не так остры, как наконечники Кижны, и не так ровны, зато Улине быстро их точит. Охотники всегда могут получить от Улине новые наконечники.
Тогда Шизумаат достал из сумы третий наконечник и показал его всем.
— Это наконечник детского игрушечного копья. Его сделал Аккар, ребенок Соама. — Шизумаат прошел между кострами и подал наконечник Харуде. — Оцени!
Главный охотник осмотрел наконечник, попробовал острие пальцем и отдал Шизумаату.
— Сделано неплохо, но наконечник коротковат и узок. С таким древко не дойдет до сердца даргата.
Шизумаат подал Харуде еще один наконечник.
— А этот?
Главный охотник ответил ему смехом.
— Этот камень коряв. Гляди! — Он сжал наконечник пальцами и расколол его. — Сомневаюсь, что такой пронзит даже поверхность воды.
Пока собравшиеся веселились, Шизумаат забрал у Харуды все камни и вернулся на свое место перед двумя кострами.
— Последний наконечник — изделие Пеларда.
Это опять вызвало смех, ибо все знали, что старый Пелард давно тронулся умом. Когда собрание снова угомонилось, Шизумаат вытянул руки.
— Цель каждого мастера заключалась в том, чтобы выточить достаточно острый, достаточно прочный, достаточно ровный наконечник, чтобы копье с таким наконечником могло свалить крупную дичь. Но для достижения одной и той же цели были использованы четыре разных способа. — Шизумаат показал наконечник Кижны. — Кижна пользуется способом, позволяющим достичь цели, но очень медленно. — Шизумаат показал наконечник Улине. — Улине достигает цели быстро, но не очень хорошо. — Шизумаат показал наконечник Аккара. — Ребенок Аккар достигает цели нехорошо. — А наконечник Пеларда Шизумаат бросил на землю. — А бедняга Пелард вообще не достигает цели.
Мантар, вождь куведах, поднял руку.
— Что же ты во всем этом видишь, Шизумаат? Какую великую истину выводишь ты из примера с четырьмя наконечниками?
Шизумаат повернулся к вождю.
— Мантар, никакая наша цель не существует без способа ее достижения. Эти наконечники доказывают, что одни способы превосходят другие. Способы Кижны и Улине определенно лучше способов Аккара и Пеларда.
Мантар согласно кивнул.
— А что ты скажешь, если сравнишь Кижну и Улине, Шизумаат? Какой из двух способов лучше?
— Мантар, если цель заключается в том, чтобы сделать один наконечник как можно тщательнее, то лучше способ Кижны. Но если цель в том, чтобы наделать много наконечников как можно тщательнее, то лучше способ Улине. — Шизумаат отвернулся от вождя и оглядел всех сидящих у костра. — Но есть ли способ, превосходящий и способ Кижны, и способ Улине?
Мантар покачал головой.
— Все знают, что они лучшие мастера по копьям среди куведах. Как же может существовать способ лучше их?
— Возможно, его нет сейчас, но почему бы нам его не представить?
Главный охотник Харуда обдумал вопрос и посмотрел на Шизумаата.
— По моему, это был бы способ, позволяющий вытачивать наконечники так быстро, как получается у Улине, и так же качественно, как получается у Кижны. Но вот что это должен быть за способ, я не ведаю.
Шизумаат махнул рукой, и двое сильных синдие принесли большой камень, а третий синдие принес камни поменьше разных форм и несколько костей разной длины. Большой камень они положили перед Шизумаатом, а мелкие камни выложили на большом.
Шизумаат присел на корточки перед большим камнем и взял в левую руку один маленький камень. Дважды ударил он по краю большого камня и отколол длинный осколок. Подобрал его и начал обрабатывать малым камнем. Добившись требуемой формы, будущий учитель взял кость и стал быстро обтачивать свое изделие. Оно оказалось готово быстрее, чем собравшиеся успели сообразить, что происходит. Шизумаат поднялся и протянул наконечник Харуде.
— Проверь!
Главный охотник осмотрел наконечник, проверил его острие, взвесил на ладони и кивнул Шизумаату.
— У самого Кижны не получилось бы лучше.
Тогда поднялся Кижна, сидевший сзади.
— Дай и мне взглянуть на сделанный тобой наконечник, Шизумаат.
Наконечник передали мастеру. Кижна осмотрел его, потом оглядел своих соседей.
— Шизумаат учился у меня. Наконечник хорош. Но даже я не смог бы сделать такой с этой скоростью.
Со своего места далеко от Кижны поднялся Улине.
— Дайте и мне взглянуть.
Наконечник передали Улине. Он осмотрел его и взглянул на Шизумаата.
— Ты сделал наконечник так же быстро, как работаю я, но до чего качественно! — Улине нашел взглядом Кижну. — Шизумаат учился и у меня.
Наконечник передавали из рук в руки, пока он не оказался у Мантара. Осмотрев наконечник, вождь отдал его Шизумаату.
— Итак, твоя великая истина — это новый, лучший способ изготовления наконечников копий?
Взяв свой наконечник, Шизумаат ответил:
— Нет, Мантар. Моя истина такова. Для всего, что мы делаем, есть способы — лучше, есть хуже. Среди лучших способов есть наилучшие. Но есть и такие, что лучше их, которые еще предстоит открыть и изобрести.
Шизумаат поднял выше сделанный им наконечник копья.
— Сейчас мой способ изготовления наконечников копий самый лучший. Я покажу любому, кто захочет научиться, как это делается. Но могу представить и способы лучше моего. Можно увеличить и скорость, и остроту, и прочность. Если на смену копью придет более быстрое, легкое, сильное оружие, то это станет еще одним шагом вперед. Если можно будет отказаться от оружия и охоты, чтобы мы смогли улучшать наши земли и строить жилища, то это будет еще одном шагом. То же самое можно сказать о любой цели, какой мы стремимся достигнуть, от сытного кормления детей, полезной учебы, достойной жизни, до поклонения богам.
Стоя между кострами, Шизумаат внимательно наблюдал за сидящими.
— Куведах должны искать такие способы в своих умах и вокруг себя: сие есть талма, высший путь. Сделайте талму своим жизненным путем во всех вещах, и вся ваша жизнь станет талмой. Вот великая правда, которую я сегодня открываю.
Тогда встал Мантар и обратился к собравшимся у костров:
— Намндас поведал нам древнюю и бесценную истину и заслужил звания учителя у куведах.
Я поклонился Мантару, вождь кивнул мне в ответ, а потом воззрился на Шизумаата.
— Ты тоже заслужил звания учителя у куведах. Твоя мысль потребует напряженных размышлений. И посему я поручаю тебе, Шизумаат, учить этой истине куведах. Куведах я тоже велю постигать эту истину и жить в соответствии с ней. И наконец, с этого вечера каждый ребенок станет изучать эту талму, прежде чем пройти обряд посвящения в зрелость.
И учили мы правде Шизумаата по всему Кудаху, следуя за племенем всюду, куда его заводило охотничье кочевье. Когда последний из куведах познал истину, в Кудах пришли новые ученики Варраха, чтобы сменить нас. Шизумаат и я простились с Буной, Мантаром, Харудой и остальными и отправились на север, в Дирудах, в город Бутаан, в храм Ухе.

Мы многое узнали у куведах, много говорили о том, как применять талму к тому, что мы делаем и желаем сделать, и снова играли с горящими головнями под взорами детей Ааквы. Когда пошли дожди, мы вернулись в Бутаан и пошли по улицам города, любуясь переменами, происшедшими в городе с тех пор, как мы ушли в Кудах. Достигнув храма, мы отряхнули с ног дорожную пыль и нашли свой класс на положенном ему месте, в следующем ряду колонн. Соученики встретили нас объятиями, а мы сразу стали расспрашивать об их приключениях. Но не успели они приступить к рассказам, как подошел к нам Эбнех и уселся посреди нас. Я смотрел на Шизумаата, Шизумаат смотрел на Эбнеха. Старый жрец, устроивший некогда Шизумаату порку, устало покачал головой.
— Варрах мертв, его погребальный костер давно остыл. — Эбнех поднял руку, указывая на Шизумаата, и снова ее уронил. — Я безутешен, Шизумаат. Мне известно от Варраха, как ты любил его, своего наставника. Я тоже любил Варраха. Может быть, даже сильнее, чем ты.
Я видел слезы на лице Шизумаата и не удивился, почувствовав, что тоже плачу. Другое меня удивило: что и на лице Эбнеха появились слезы. Подошел Шизумаат к старому жрецу и обнял его. Жалость, прощение, незлопамятность — все это тоже талмы к лучшему будущему. Я тоже стал обнимать Эбнеха. Память о Варрахе и свобода мысли были уроками того дня.

Предание о Шизумаате (продолжение)

Фрагмент: Намндас

В ту ночь я заметил, что не все храмовые светильники подняты на положенную высоту. Потом я увидел юного Шизумаата: он, подняв лицо кверху, медленно танцевал на могиле Ухе! Я бросился в центр храма и остановился, ухватившись руками за каменное надгробие.
— Спустись, Шизумаат! Спустись, не то я накажу тебя еще до того, как до тебя доберутся жрецы со своими розгами!
Шизумаат прервал свой танец и глянул сверху на меня.
— Лучше забирайся сюда и присоединяйся ко мне, Намндас. Я покажу тебе чудо из чудес!
— Ты хочешь, чтобы я плясал на могиле Ухе?
— Забирайся сюда, Намндас.
Шизумаат опять закружился, а я ухватился за края надгробия и полез, обещая себе разорвать его на три сотни кусочков. Когда я выпрямился, Шизумаат указал на потолок.
— Посмотри наверх, Намндас.
В его словах была заключена такая сила, что я посмотрел вверх и узрел новизну в расположении храмовых светильников. Все они висели теперь таким образом, что находились на одинаковом расстоянии от определенной точки над могилой, образуя полушарие. При этом зажжены были не все светильники.
— За проделки этой ночи нас обоих изгонят из храма, Шизумаат.
— Разве ты не видишь, Намндас? Смотри вверх, Намндас! Видишь?
— Что мне там видеть?
— Пляши, Намндас. Пляши. Повернись направо. Я повернулся и увидел, как кружатся надо мной светильники. Тогда я остановился и посмотрел на своего подопечного.
— От этого у меня всего лишь кружится голова, Шизумаат. Мы должны слезть отсюда, прежде чем нас увидят.
— А а а а! — Шизумаат с отвращением махнул рукой, спрыгнул с могилы на каменный пол и побежал к восточной стене. Я тоже спрыгнул и последовал за ним.
Со ступеней, по прежнему запятнанных кровью Шизумаата, я увидел его: он стоял очень далеко, посередине темной городской площади. Я сбежал со ступеней, пересек площадь, остановился рядом с Шизумаатом и рассерженно схватил его за левую руку.
— Я бы с радостью взял сейчас розгу и выполнил за жрецов их обязанность, безумец!
— Смотри же вверх, Намндас! Что за тупая башка! Смотри!
Не выпуская его руку, я поднял голову и увидел, что дети Ааквы расположены на небе почти так же, как огни в храме, только несколько смещены к синему огню Дитя, Что Никогда Не Движется.
— Ты воспроизвел светильниками вид ночного неба.
— Да!
— Но это не спасет твою шкуру, Шизумаат.
Шизумаат указал на голубой свет.
— Повернись к Дитя, Что Никогда Не Движется. А потом медленно повернись направо.
Я так и сделал — и увидел такое, что у меня подкосились ноги, и я шлепнулся на камни площади. Вытянув руки, я пощупал неподатливую землю.
— Не может быть!
Шизумаат присел рядом со мной.
— Значит, ты тоже видел?
С наступлением утра слуги Ааквы застали нас обоих танцующими на могиле Ухе...

Мы стояли на хребте Аккуйя. На руках у нас подсыхал известковый раствор. Шизумаат указал на выстроенную нами пирамиду из камней.
— Жди меня здесь, у этой отметки, Намндас. Стереги ее, не позволяй жрецам ее переносить или сносить. — Он указал на запад. — Пусть Мадах вечно следует мертвым путем Ааквы. Если я прав, то снова встречу тебя на этом месте. — Другой рукой он показал на Утренние горы. — Я приду к тебе оттуда.
Я посмотрел на горы Аккуйя, на страну Мадах, потом опять на Шизумаата.
— А если ты не вернешься? Что тогда, Шизумаат?
— Одно из двух: либо я ошибся насчет формы этого мира, либо у меня не хватило сил доказать свою правоту.
— Если тебя постигнет неудача, то что делать мне? Шизумаат дотронулся до моей руки.
— Бедный Намндас! Тебе, как всегда, предстоит сделать самостоятельный выбор: можешь забыть меня, можешь забыть обо всем, что мы с тобой узнали, а можешь попытаться доказать то, что пытаюсь доказать я.

Фрагмент: Мистаан

Ты молод, Мистаан. То, что ты пренебрег этой стеной ненависти и железа, окружающей меня, свидетельствует о твоей молодости. Станешь старше — назовешь это недомыслием юности.
Неразумное существо непредсказуемо.
Но если бы неразумные существа были предсказуемы, они уже не были бы страшны. Для того ли бросили тебя воины ко мне к клетку, чтобы ты умер вместе со мной? Или они хотят, чтобы ты выполнил за них то, что они сами боятся совершить? Неразумным было бы приятно, если бы Мистаан, ученик Вехьи, убил учителя Вехьи.
И я сказал Шизумаату в ответ: Шизумаат, слуги Ааквы заставят тебя вынести приговор самому себе. Они велели мне записать твои слова.
Неразумные слышат? Возможно, они даже способны учиться. Тогда этот суд станет талмой для их учения.
Тогда, Мистаан, я встану перед ними, как я стою перед тобой и как стою перед грядущим, ибо и оно будет моим судией. Пусть это будет судом надо мной.
Доказывать ли мне свою невиновность? Но поскольку не было преступления, то я не могу быть неповинным в его совершении.
Но и признать себя виновным я не могу. Не бывает вины без преступления.
Такая вот головоломка.
Но невежество жиреет на головоломках, Шизумаат.
Жиреет, говоришь? Знай же, Мистаан: неразумное питается созданием головоломок, но не их разгадыванием. Когда все они будут разгаданы, неразумное лишится права на существование. Только продолжая причинять страдания, неразумное может продлить себе жизнь.
Так примем же вызов, Мистаан, и решим головоломку. Решим, какой линии мне придерживаться.
Нас окружают шесты из каменного дерева. От костров алеют ночные облака. Все это — подготовка к преступной каре. Возможно, я излишне подозрителен, но сдается мне, что моя вина уже считается признанной.
Слышишь песню смерти?
Они молятся своему богу, чтобы он обратил свой гнев против этого преступника, чтобы оставил от него один пепел. Неужто Ааква внемлет таким молитвам? Я вопрошаю дух Ухе: возможно ли, чтобы Ааква был таким несовершенным божеством?
Некоторым может показаться, что готовить казнь до суда, судить до того, как будет совершено преступление, — значит действовать не в том порядке, в каком следует. Но в этом скоротечном отрезке времени властвует неразумное, называющее такой перевернутый порядок полезным.
Вот и мы поступим так же, Мистаан. Я выступлю под конец суда надо мной.
Приготовил ли ты говорящую кожу? Тогда начнем.

Фрагмент: Шизумаат

«Первая данность — это существование: самый его факт, а не форма, не способ изменения, не цели, приписываемые ему чадами его».
«Верь лучше вот чему: все подвергай сомнению, никакую истину не приемли целиком, как и истинность любого пути. Пусть это станет символом твоей веры, и в этом ты обретешь покой и безопасность, ибо в этом убеждении содержится твое право править низшими чадами Вселенной, в нем твое право избирать себе талму, в нем твое право на свободу».
«Не имея на то моего согласия либо разрешения, ты приписываешь мне свои собственные слова. Не в том моя вера, будто талма есть Путь, как ты говоришь. Существует бесчисленное множество путей, ведущих от любого существования к любому воображаемому будущему. Свой путь был у жрецов Мадаха, но путь Ухе был лучше. Были пути лучше пути Ухе, и потом пути лучше тех. Некоторые мы знаем, некоторые не знаем. Некоторые можем представить и осуществить, некоторые можем представить, но не можем осуществить, пока не пройдем другими путями. Некоторые вообразимые пути не могут быть осуществлены потому, что для этого пришлось бы поколебать саму вселенную».
«Сами по себе пути не существуют, есть только пути, которые мы используем, изобретаем, выбираем. Талма есть не путь, а путь к нахождению путей».
«Как все создания, мы взыщем удобства и надежности на безопасном пути, направление которого можно найти в вечных знаниях и непогрешимых истинах. Но чтобы быть избранными созданиями, мы непременно должны отказаться от удобства и надежности инстинкта, ибо все, что мы знаем, — это вероятности, а все наши доктрины претерпят изменения, когда откроются более истинные истины».



КОДА АЙВИДА

Предание о Мистаане

Мистаан изобрел письменность и первым записал Миф об Аакве, Предание об Ухе и Предание о Шизумаате — по рассказам Намндаса и наблюдениям самого Мистаана на суде и казни Шизумаата. Мистаан слышал откровение Шизумаата о существовании в дальних краях другой разумной расы, отличающейся от синдие.

Фрагмент: Мистаан

«Талма указывает всякому его путь. Но, будучи избранными существами, мы можем по своему выбору не заметить ее сигналов».
«Есть те, кто укажет скитальцу на его место в этой Вселенной, и ищущий такого места должен это принять. И больше того, такое место, уже созданное, можно счесть своим. Однако найденные места предназначены не для таких, как мы. Привязать уникальное избранное существо к роли или месту, созданным другими или найденным случайно, — значит ограничить выбор этого существа и его индивидуальность. Всякое избранное существо, желающее пребыть таковым, должно забыть свое место».



КОДА ШАДА

Предание о Иоа и Луррванне

Фрагмент: Иоа

«Небытие есть инструмент сознания: полезное ничто, нуль математика, строителя, счетовода. Ничто — не состояние разума или тела. Все, что существует, будет существовать всегда. Все, что меняется, есть форма и восприятие формы».
«Взглянем на того, кто наблюдает окружающее его и затем вопрошает: „Что говорят мне все эти предметы и события?“ Таков путь и способ жизни; так устроена жизнь живущих. И взглянем на того, кто одним усилием мысли пытается определить, что есть и чего нет, а потом, отобрав только предметы и события, подтверждающие его выводы, провозглашает: „Вот истина“. Таковы пути бессмысленного самопожертвования, пути безумца, преступника, охотника до власти».

Правление Кулубансу, низвержение и уничтожение жрецов Ааквы, Иоа и создание первого Талман коваха. Луррванна становится настоятелем Талман коваха. Первое вторжение Оранжевых. Правление Родаака Варвара, разрушение Талман коваха, преследование талманцев.

Фрагмент: Луррванна

Взглянул Луррванна на свои забинтованные обрубки и сказал учителям и ученикам:
— Талман ныне под запретом. Храм, где мы изучали талму, наш Талман ковах, разрушен. Талманцев убивают или запугивают, заставляя скрываться. Наших пишущих карают отрубанием рук. Родаак и его солдаты хотели бы искоренить Талман из памяти.
Но память — убежище Талмана, там мы и станем прятать Талман от Родаака. Запоминайте слова Талмана, передавайте их другим, и пусть те передают их дальше.

Время — наш друг. Пройдет время, и Родаака с его полицией не станет. Пройдет время, и мы снова заговорим о ценности талмы. Пройдет время, и снова будет написан Талман, и стены нового Талман коваха вырастут на месте разрушенных. Пройдет время, и наступит завтра.



КОДА ИТЕДА

Айдан и Вековая война

Вековая война между Оранжевыми, Ллегис и синдие. Более тысячи лет расы ведут войны за владение миром. Возвышение Айдана, превратившего в науку войну, а потом мир. Армия Айдана и система сложных балансов кладут конец Вековой войне.

Фрагмент: Айдан

— Айдан, — изрек Ниагат, — я стану служить Герааку; я положу конец войне; я буду одним из твоих полководцев.
— Готов ли ты убивать, чтобы этого достичь, Ниагат?
— Готов.
— Убьешь ли ты Гераака, чтобы этого достичь?
— Убить Гераака, моего господина? — Ниагат помедлил, размышляя. — Если то и другое одновременно невозможно, я бы предпочел смерть Гераака и прекращение войны.
— Я спрашивал не об этом.
— Да, Айдан, я не остановлюсь перед убийством.
— Умрешь ли ты сам, чтобы этого достичь?
— Я готов рисковать своей жизнью, как любой из моих воинов.
— Опять я спрашиваю не об этом, Ниагат. Если конец войны возможен только ценой твоей жизни, наложишь ли ты на себя руки ради достижения мира?
Ниагат задумался над сказанным Айданом.
— Я готов к случайностям, которые сулит битва. В битве у меня есть шанс достичь моей цели и увидеть своими глазами ее торжество. Но верная смерть, да еще от своей собственной руки, лишает меня надежды увидеть мою цель достигнутой. Нет, я не стану жертвовать жизнью. Это было бы глупо. Прошел ли я проверку?
— Нет, не прошел, Ниагат. Твоя цель — не мир, а жизнь при мире. Возвращайся, когда твоей целью будет мир, и только он, и когда ты будешь готов перерезать себе горло ради его достижения. Такова цена Почетного оружия полководца.

Иногда тебя будет посещать ослепительное видение, наполняющее глаза и ум, провозглашающее себя Истиной. Отойди и обрушься на это видение, как на чудовище, жадно сосущее кровь.
А потом, если оно, раскинувшись перед тобой побежденным и приниженным, все же будет претендовать на Истину, прими его, храня настороженность, ибо самые опасные обманы являются нам в самых сверкающих доспехах.

«Делает ли цель достойными средства, необходимые для ее достижения? Или достоинство средств делает достойной любую цель, достижимую с их помощью? Или добродетель заключена в параллельном достоинстве целей и средств? Один выбор делает вождь, способный ввергнуть свой народ в войну. Другой выбор делает вождь, способный править в условиях мира».



КОДА ХИВЕДА

Предание о Тохалле

Борясь с яростным и почти победоносным сопротивлением, Тохалла кладет начало движению за объединение талманцев и восстановление Талман коваха.

Фрагмент: Тохалла

Тем, кто желал его слушать, Тохалла рассказывал об уроках и учении, раздавленных и запрещенных пятью веками раньше. За эти пять столетий память о талме и ее фрагменты подверглись искажениям и приукрашиванию поколениями невежд и мечтателей.
«Мы восстановим ее целиком, — писал Тохалла. — Мы соберем все, как сделал Рада с множеством Законов Ааквы, изучим, проверим, обсудим. Если мы честны и стремимся только к правде, то испытание выдержит одна лишь истина».

Я гляжу на поле боя и вижу бойцов, скрюченных смертью. Кажется, и после смерти они ведут бой. Я вижу перед собой нож — довод в пользу присоединения к мертвым. Как хорошо видит талманец чудесное будущее — здоровое, процветающее, свободное, обладающее всем необходимым для отстаивания своей свободы! «Здесь, в этом маленьком коробке, есть все, что вам требуется! — кричу я воюющим. — Надо всего лишь его открыть!»
Но сначала нужна война, чтобы определить, открывать ли коробок, кто его откроет, кто будет толковать содержание и его смысл, кто будет отбирать получателей даров, кто будет их раздавать, кто будет обкладывать их налогом и в каком размере...
В ноже есть какая то обманчивая ясность. Самоубийство — иллюзия бессильного: ему кажется, что он убивает всю Вселенную. Но это могучая иллюзия. Соблазн подталкивает меня к самому краю, но там, на краю, я вспоминаю слова своего дряхлого учителя Баккни Лиу, скончавшегося уже тридцать лет тому назад: «Стыдно прерывать свою жизнь за мгновение до того, как появится талма, необходимая для достижения твоих целей».
Этого я и боюсь: вскрыть себе вены и узнать ответ, который искал всю жизнь, в тот момент, когда на землю упадет последняя капля моей крови... И я убираю нож. Я говорю себе, что все пути талмы известны только Вселенной. Будучи ее частицей, я буду терпелив, я буду ждать, когда остальная Вселенная вразумит свою частицу о том, где пролегает верный путь.



КОДА ТАРМЕДА

Предание о Кохнерете

Кохнерет изучал в правление мудрого Пону Ли роль случайностей и их применение, а также правила, которым подчиняется любовь и другие сильные чувства.

Фрагмент: Кохнерет

«Мы совершали ошибки в прошлом, будем совершать их в будущем, совершаем их в настоящем. Проклинайте ошибки, жалуйтесь на них, сожалейте о них, учитесь на них. Только не уповайте, что наступит время совершенства, когда придет конец любым ошибкам, ибо это мы зовем смертью».
«Страсть обусловлена правилами. Это не значит, что ты не знаешь любви и ненависти. Однако там, где твоя страсть кладет пределы талме, ты обязан выйти за пределы правил любви и ненависти, чтобы позволить талме служить тебе».



КОДА НУШАДА

Предание о Малтаке Ди

Малтак Ди и кодификация Талмана, учения и ритуалов; систематизация стратегий решения проблем, исследование истины, наблюдение, метод свидетельствования.

Фрагменты: Малтак Ди

Талман не содержит всей правды и никогда не будет ее содержать. Для теперешнего поколения и для всех поколений будущего существуют истины и новее, и совершеннее. Мы не должны закрывать Талман для этих истин, не должны превращать талму в один из занятных мифов прошлого. Значит, для всех поколений и для будущего верно правило: если ты обладаешь такой истиной, предстань перед Талман ковахом, как предстал Ухе перед племенем маведах, и скажи то, что обязан сказать.
«Выбор» — не пустое слово, которым я пользуюсь просто так, Арлан: в нем заложена сущность нашей расы. Жить — значит иметь возможность ставить цели: конкретная жизнь невозможна без выбора. А любой выбор означает постановку Цели...
Без цели, Арлан, ты просто занимаешь место в пространстве — не только в этой комнате, в этом ковахе, но и вообще во Вселенной. Либо найди цель, либо уступи место другому, обладающему целью.

И сказал Малтак Ди школяру:
— У меня в руке шестнадцать бусин. Если я отдам тебе шесть из них, сколько у меня останется?
— Десять, джетах.
— Протяни руку.
Школяр повиновался. Малтак Ди отсчитал ему шесть бусин и разжал ладонь. Она осталась пустой.
— Ты солгал, джетах!
— Верно. На мой вопрос ты должен был ответить: «Сперва раскрой ладонь, джетах, и дай мне увидеть твои шестнадцать бусин». Твой же ответ зиждился на незнании.
— Это несправедливо, джетах!
— А этот ответ зиждется на глупости.

Нарисовал Малтак Ди на доске круг и квадрат и соединил фигуры двумя линиями. Первому ученику он задал вопрос:
— Ниат, сколько существует разных путей от круга к квадрату?
— Два пути, джетах.
— Ступай, Ниат. Ты не сможешь учиться.
Обращаясь ко второму ученику, Малтак Ди спросил:
— Оура, сколько существует разных путей от круга к квадрату?
— Джетах, если по этим двум путям много раз пройти взад вперед, то их наберется много.
— Можешь остаться, Оура: возможно, ты сможешь учиться.
Обращаясь к третьему ученику, Малтак Ди спросил:
— Ирриса, сколько существует разных путей от круга к квадрату?
— Бесконечное количество, джетах.
— Ты должен остаться, Ирриса: возможно, в один прекрасный день ты сам сможешь учить других.



КОДА ОВСИНДА

Предание о Лите

Лита продолжает изучение истины и реальности иллюзий.

Фрагменты: Лита

Произвольная цепочка событий, именуемых нами «случайностью», представляет собой такие же реальные пути, как и те, что спланированы, отражены в диаграммах и осуществлены, согласно принципам талмы. Если такая случайность изменяет настоящее в желательном направлении, то данный путь обладает преимуществом: он уже доказал свою действенность.
«В отсутствие ключа дверь — это часть стены. В отсутствие двери ни к чему ключ. Дверь и ключ к ней вместе представляют собой проход для разума. В отсутствие разума ни ключа, ни двери, ни прохода не существует».
«Разве будем мы пренебрегать истиной, добытой преступным путем, потому что метод добывания этой истины нечист? Чепуха. Истина есть истина. Преступлением было бы ею пренебречь».



КОДА СИОВИДА

Предание о Фалдааме

Фалдаам, первый овьетах Талман коваха, руководил переносом Талман коваха из Бутаана в новый город Рубежа Намндаса. Фалдаам изучал проблемы смысла и языка.

Фрагменты: Фалдаам

«Слова — карты бытия. При путешествии по фрагменту реальности можно узнать смысл ее слов. Но если все, что перед тобой, — это слова, то тебе приходится иметь дело только с карканьем и бессмысленными знаками».
Школяр спросил:
— Овьетах, что есть знание?
Фалдаам обдумал вопрос и окинул взглядом школяра.
— Знание того, что ты не знаешь, яркого света, и есть знание.



КОДА СИНУВИДА

Предание о Зинеру

Зинеру учил талме методом индивидуального и командного спорта. В его главном труде исследуется коммуникация и составление уроков.

Фрагмент: Зинеру

Постигающий игру многое внесет в нее. Однако истинные правила, не подлежащие изменению, прозвучат из уст опытных игроков.
Игроки видели и осязали металл; постигающим он известен только в теории.



КОДА СИАВИДА

Предание о Ро

Ро распространил применение принципов талмы на преступления и юриспруденцию. Выступил против движения одной из сект талманцев, пытавшихся исключить из Талмана Миф об Аакве, и одержал над ним победу. Ученики Ро сделали открытие о предстоящей гибели планеты Синдие.

Фрагменты: Ро

Мы пишем эти слова на бумаге и вырезаем их на камне, что дает им больше власти, чем заслуживают слова. Для ученых поколений будущее эти слова могут стать не столько ориентирами истины, сколько объектами бездумного почитания, если только у учеников будущего не хватит отваги поправить неверное и отбросить ложное. Истина выше тебя, истина превыше семьи, истина превыше клана, племени, народа; истина превыше богов; истина превыше всего.
Инструмент действия сам становится действующим. Убивающий не более виновен, чем отдавший приказ убить, давший оружие и оплативший убийство, — но и не менее.



КОДА ШИШАДА

Предание о Атаву

Атаву был овьетахом Талман коваха во время гражданской войны между последователями талманцев и тейки, теми, кто останется. После конца войны и победы талманцев Атаву и джетаи диеа из Талман коваха улетели на «кораблях поколений».

Фрагменты: Атаву

Иногда я гляжу в ужасающую пустоту пространства, в котором мы путешествуем. Гигантские звезды — это всего лишь крупицы пыли в бескрайней схеме мироздания. А мы ищем совсем крохотную крупицу, чтобы возродить на ней свою расу. Пугающая задача. Но так ли она пугает, как видение Ухе? В сердцах своих мы всего лишь бросаем вызов Вселенной, а ее мы хорошо знаем.
Зато Ухе бросал вызов тому, что считал Богом.
Истинная правда и сокровенный смысл не достигаются согласием. Если кто то один понимает смысл, смысл уже понят. Если кто то один видит истину, истина уже на виду.



КОДА СИФЕДА

Предание о Поме

После того как на кораблях сменилось семьдесят одно поколение, джетах Пома открыл и выбрал планету для возрождения расы. Планету назвали Драко по имени престарелого овьетаха, умершего при посадке кораблей. Пома стал первым овьетахом в Талман ковахе на планете Драко, устроенном в лагере, ставшем впоследствии городом Синдие.


КОДА СИХИВЕДА

Предание о Эаме

Первооткрыватели Драко приступили к колонизации других планет, а Эам сформулировал талму колонизации.


КОДА СИТАРМЕДА

Предание о Намвааке

Тысячелетняя война, в которой тридцать одна планета Союза Рутаан пыталась отделиться от Драко. После ста лет восстания и осады Драко, овьетах Талман коваха поручил Намвааку эвакуироваться вместе с Талман ковахом и учениками и спрятаться в дальнем космосе.

И сказал ученик Намвааку:
— Джетах, во вселенной властвует тьма. Это такое всесильное зло, что я чувствую себя внутри его маленьким и беспомощным. По сравнению с этой тьмой и черная смерть кажется сиянием.
Поглядел Намваак на изогнутое лезвие и отдал его ученику.
— Там, где сейчас находишься ты, дитя, до тебя был Тохалла. Он тоже пребывал во тьме. У него тоже был нож. Но еще у Тохаллы была талма.


КОДА СИНУШАДА

Предание о Дитааре

Завершение Тысячелетней войны при духовном лидерстве овьетаха Дитаара, предложившего и составившего Палату драков для управления семьюдесятью двумя планетами, колонизованными с планеты Драко.
«Каковы цели? Что такое намеченные цели? В чьих целях происходит событие? Какие цели ставятся, когда готовится событие?
Чем больше истин ты познаешь, отвечая на эти вопросы, тем ближе подойдешь к пониманию ситуаций, возникающих между одушевленными существами. Понимать же ситуацию — это почти то же самое, что управлять ее природой и последствиями».

«Я стоял там, где стояли катанцы, и видел вселенную их глазами. Давным давно Луррванна научил нас, что логика подчинена контексту и изобретательности. Если это было правдой в отношении жителей одной планеты на протяжении многих тысячелетий, то почему это не может быть правдой в отношении существ из других миров, с других планет?»


КОДА НУСИНДА

Глазами Джоанн Никол

Написано первым овьетахом земного Талман коваха, Тессией Льюис. История Джоанн Никол, офицера вооруженных сил Соединенных Штатов Земли, захваченной во время войны между СШЗ и драками и ставшей частью талмы мира. Опубликовано для читателей людей под названием «Грядущий завет».



ВРАГ МОЙ

Трехпалые руки дракошки согнулись в локтях. Желтые глаза твари горели неукротимым желанием стиснуть пальцы либо на моем оружии, либо у меня на глотке. Я, в свою очередь, расставил руки, понимая, что в моих глазах враг читает аналогичное желание.
— Иркмаан! — процедила, словно выплюнула, тварь.
— Ах ты, мразь драконья! — Я принял боксерскую стойку, вызывая тварь на рукопашный бой. — Давай же, дракошка, приди и возьми сам. [Историческая фраза, которую, по преданию, защищая от персов Фермопильский проход, произнес спартанский царь Леонид в ответ на требование противника сдать оружие: «Придите и возьмите сами». — Здесь и далее примеч. пер. ]
— Иркмаан ваа, коруум су!
— Ты болтать намерен или все же драться? Ну давай!
В спину мне летели брызги: позади ярилось море, громадные валы с белыми гребнями пены грозили поглотить меня, как уже поглотили мой истребитель. Я то хоть успел ввести корабль в плотные слои атмосферы. А дракошкин истребитель я подбил еще в верхних, и враг катапультировался, но предварительно искалечил мне силовой узел. Я совершенно изнемог к тому времени, как доплыл до серого, унылого скалистого берега и выкарабкался на сушу. За спиной у дракошки, среди скал на пригорке (в остальном достаточно пустынном), виднелась катапультируемая капсула. Где то высоко над нами, в космосе, дракошкины соплеменники еще вовсю сражались с моими, убивая друг друга ради того, чтобы завладеть необитаемым захолустьем в мало кому ведомом секторе пространства. Дракошка по прежнему топтался на месте, вот я и пустил в ход фразу, которой нас обучили на боевой подготовке, — от этой фразы любой дракошка впадает в бешенство: «Кизз да йуомиин Шизумаат!» Она означает: «Шизумаат (наиболее почитаемый у дракошек философ) питается экскрементами киззов». А это все равно что выступить с утверждением, будто мусульманин питается свининой.
От подобного кощунства дракошка в ужасе разинул пасть, потом захлопнул ее, буквально побурев от злости: только что был желтокожий и вдруг стал буровато коричневый.
— Иркмаан, глупый твой Микки Маус есть!
Вообще то я в свое время давал присягу не щадя жизни сражаться за множество предметов и отвлеченных понятий, однако сей достопочтенный грызун в их числе не фигурировал. На меня напал безудержный хохот, я буквально всхлипывал от смеха до тех пор, пока, совершенно обессиленный, не повалился на колени. А тогда заставил себя раскрыть глаза, чтоб следить за врагом, дракошка взбегал на пригорок, подальше от меня и от моря. Я полуобернулся к морю и краешком глаза успел заметить примерно миллион тонн воды, после чего вся эта водная лавина обрушилась на меня и я потерял сознание.
— Кизз да йуомиин, иркмаан, на?
Глаза мне забил песок и разъела морская соль, однако некая частица сознания шептала: эге, да ты жив! Я потянулся было протереть глаза от песка... и обнаружил, что руки у меня связаны. Сквозь рукава комбинезона был пропущен металлический стержень, а к его концам примотаны кисти моих рук. Когда песок из глаз вымыли слезы, я разглядел, что на гладком черном прибрежном валуне восседает дракошка и в упор смотрит на меня. Должно быть, это он вытащил меня из той исполинской лужи.
— Спасибо тебе, жабья рожа. А как насчет оков?
— Эсс?
Я попытался взмахнуть руками, но впечатление, вероятно, получилось такое, будто качает крыльями самолет истребитель.
— Развяжи меня, мразь драконья! — Я сидел на песке, куда усадил меня дракошка, прислонив спиной к скале.
Дракошка ощерил в улыбке верхнее и нижнее жвала, напоминающие человечьи зубы... с той только разницей, что у человека зубы раздельные, а у дракошек тянется сплошная пластина челюсти.
— Э, на, иркмаан.
Тварь встала, подошла ко мне и проверила надежность импровизированных наручников.
— Развяжи!
Улыбка исчезла.
— На! — Он ткнул в мою сторону пальцем. — Кос сон ва?
— По драконьи не говорю, жабья рожа. Ты умеешь на эсперанто или по английски?
Дракошка выдал пожатие плечами, совсем по человечьи, затем ткнул себя в грудь:
— Кос ва сон Джерриба Шиген. — И опять ткнул в меня: — Кос сон ва?
— Дэвидж. Меня зовут Уиллис Э. Дэвидж.
— Эсс?
Я попробовал на язык незнакомые звуки: Кос ва сон Уиллис Дэвидж.
— Э! — Джерриба Шиген кивнул и пошевелил пальцами. — Дасу, Дэвидж.
— И тебе того же, Джерри.
— Дасу, дасу! — Джерриба уже терял терпение. Я передернул плечами, насколько позволяли путы. Нагнувшись, дракошка схватил меня обеими руками за грудки, отчего мой комбинезон угрожающе затрещал, и поставил на ноги. — Дасу, дасу, кизлодда!
— Ладно! Стало быть, «дасу» значит «вставай». А что такое «кизлодда»?
Джерри рассмеялся:
— «Кизз» гавей?
— Да, это то я «гавей».
— Лодда. — Джерри стукнул себя пальцем по лбу. Затем указал на мою голову. — «Кизлодда» гавей?
До меня дошло, я завел руки назад, сколько мог, и с размаху треснул Джерри металлическим стержнем по голове. Дракошка пошатнулся с удивленным видом и налетел спиной на скалу. Он поднес к голове руку, а когда отдернул, рука была покрыта тем бледным гноем, который у дракошек считается кровью. Ох и одарил же меня взглядом Джерри — прямо испепелил.
— Гефх! Ну гефх, Дэвидж!
— Приди и возьми сам, Джерри, сукин ты сын, кизлодда!
Джерри замахнулся, я опять хотел было парировать удар стержнем, но дракошка обеими руками перехватил мою правую кисть и, ловко использовав мой же порыв к движению, раскрутил меня и швырнул на другую скалу. Не успел я отдышаться, как Джерри поднял небольшой валун и шагнул ко мне, недвусмысленно намереваясь размозжить мне черепушку. Прижавшись спиной к камню, я занес ногу повыше и, лягнув дракошку в срединную часть туловища, опрокинул на песок. Я подбежал, в свою очередь готовый раскроить ему башку, но он уже тыкал пальцем куда то назад. Я обернулся и увидел, как, набирая скорость, очередной приливный вал мчится прямо на нас.
— Кизз! — Джерри кое как поднялся на ноги и затрусил к высотке, я побежал следом.
Позади ревели волны, мы же суетились среди воды, песка и черных валунов, пока наконец не добежали до катапультируемой капсулы Джерри. Дракошка приостановился и налег плечом на яйцевидное устройство, стараясь вкатить его на самый верх пригорка. Мысленно я не мог не признать его правоту. В капсуле были продукты питания и спасательное оборудование, а пользоваться тем и другим умели мы оба.
— Джерри! — прокричал я сквозь грохот стремительно накатывающейся волны. — Вытащи ты эту треклятую палку, и я тебе подсоблю!
Дракошка ответил хмурым взглядом.
— Стержень, кизлодда, вынь ты его! — Я кивком показал на свои растопыренные руки.
Джерри подложил под капсулу валун, чтобы она не скатилась вниз, затем поспешно развязал мне руки и вынул стержень. Мы оба налегли плечами на капсулу и в два счета затолкали ее на вершину. Волна ударила в высотку и быстро вскарабкалась по склону, захлестнув нас по самую грудь. Капсула ходила ходуном, точно пробка, надо было хоть как то удержать ее на месте, пока вода не схлынет, и мы заклинили капсулу между тремя здоровенными валунами.
Джерри опустился на песок, прислонясь к одному из валунов, и проводил взглядом волну, покатившую обратно в море. Я стоял рядом и отдувался.
— Магазьенна!
— Вот именно, браток.
Я плюхнулся рядом с дракошкой; мы молчаливо согласились на временное перемирие и без промедления заснули.
Когда я открыл глаза, небо бурлило черными и серыми тонами. Безвольно склонив голову набок, я покосился на дракошку. Тот не просыпался. Первая мысль была: сейчас самый подходящий момент, чтобы напасть на Джерри. Но уже в следующий миг я подумал о том, до чего же мелки и ничтожны наши дрязги в сравнении с буйством окружающего нас моря. Почему медлят спасатели? Неужто драконианский флот победил нас и уничтожил? Тогда почему их спасатели не прибыли за Джерри? Неужто оба флота успели истребить друг друга? Я ведь не знаю даже, где нахожусь. На острове. Это то я успел заметить сверху; но на каком и где именно? На Файрине IV, то есть на четвертой планете системы Файрин; планетенка даже имени отдельного не заслужила, однако достаточно важна и необходима, чтоб ради нее погибать.
С неимоверным трудом я поднялся на ноги. Джерри раскрыл глаза и поспешно занял оборонительную позицию. Я помахал ему рукой и покивал.
— Успокойся, Джерри. Я только полюбуюсь окрестностями.
Я повернулся к нему спиной и затрусил между валунами. Несколько минут шел в гору и наконец добрался доверху, где начиналось что то вроде плато. Действительно остров, к тому же не слишком большой. По прикидке на глазок возвышается над уровнем моря метров на восемьдесят, не более, длиной километра два, а в ширину и одного не будет. Ветер приклеивал комбинезон к моему телу и тем самым по крайней мере сушил промокшую одежду; однако, оглядевшись по сторонам и заметив на вершине высотки гладко обкатанные камни, я понял, что мы с Джерри можем рассчитывать на валы куда более огромные, чем прежние жалкие волнишки.
Позади звякнула галька, я обернулся и увидел, что в гору карабкается Джерри. Добравшись доверху, он огляделся. Я присел на корточки возле первого попавшегося валуна и провел по нему ладонью, подчеркивая гладкость отшлифованной волнами поверхности, после чего ткнул пальцем в сторону моря. Джерри кивнул.
— Аэ, гавей. — Он указал вниз, на капсулу, затем на то место, где мы стояли. — Эхей масу, назесей.
Я было насупился, затем меня осенило.
— Назесей? Капсула?
— Аэ, капсула, назесей. Эхей масу. — Джерри указал пальцем себе под ноги. Я покачал головой.
— Джерри, если ты гавей, как стали гладкими эти камни, — я коснулся одного из валунов, — то должен гавей и другое: никакие масу на самый верх твою назесей нисколечко не помогут. — Я очертил руками круг. — Волны. — Я указал на море под нами. — Волны и здесь. — Я указал на то место, где мы с ним стояли. — Волны, эхей.
— Аэ, гавей. — Джерри обвел взглядом вершину высотки, потер лицо. Затем присел возле сравнительно небольших камней и принялся громоздить их друг на друга. — Вига, Дэвидж.
Присев рядом, я следил, как его ловкие пальцы сооружали из камней кольцо, которое вскоре превратилось в подобие барьера вокруг арены. Одним пальцем Джерри ткнул в центр игрушечного круга.
— Эхей, назесей.

Дни на Файрине IV тянулись втрое дольше, чем на любой другой из известных мне обитаемых планет. Термин «обитаемая» я употребляю не без оговорок. Почти весь первый день ушел у нас на то, чтобы с великими мучениями затащить Джеррину назесей на самый верх пригорка. Ночью для работы было слишком темно и вдобавок нестерпимо зябко — холод пробирал до костей. Мы вытащили из капсулы койку, кое как высвободив таким образом место на двоих. Внутри капсулы от нашего дыхания тоже чуть чуть потеплело; когда не спали, мы убивали время, грызя Джеррин запас питательных палочек (по вкусу они напоминают рыбу, смешанную с сыром чеддер) и пытаясь найти общий язык.
— Глаз.
— Туйо.
— Палец.
— Зураф.
— Голова.
Драконианин засмеялся:
— Лодда.
— Ха ха, страшно смешно.
— Ха ха.

На рассвете второго дня мы выкатили капсулу на середину «арены» и заклинили там меж двух здоровенных валунов, один из которых нависал над капсулой этаким козырьком и, как мы надеялись, в случае появления очередного гигантского вала удержал бы ее на месте. Вокруг валунов и капсулы мы соорудили нечто вроде фундамента из больших камней, а щели между ними заполнили камнями помельче. К тому времени, как стена поднялась нам до колен, стало ясно, что без цемента из гладких круглых камней не много выстроишь. После долгих мучений, проб и ошибок мы сообразили, как надо разбивать камни, чтобы получать плоские поверхности, удобные для работы. Берешь камень и со всего размаху ударяешь им о другой. Один из нас ударяет, другой строит — мы чередовались. Камень был почти сплошь вулканическим стеклом, и мы, опять таки поочередно, извлекали друг из друга каменные занозы. На возведение стен ушло девять нескончаемо долгих дней и ночей, причем за это время волны неоднократно подбирались к нам вплотную и даже залили нас однажды по щиколотку. В течение шести суток из упомянутых девяти лили дожди. Среди всего, что необходимо для жизнеобеспечения, в капсуле нашлось полиэтиленовое одеяло, оно то и стало для нас кровом. В центре, где одеяло провисало, мы провертели дыру, сквозь которую стекала вода, причем мы оставались почти сухими да еще получали пресную воду. Нахлынь мало мальски решительная волна — пришлось бы с этой крышей распрощаться; однако оба мы веровали в несокрушимость стен, толщина которых внизу достигала двух метров, а вверху не менее метра.
Завершив свой труд, мы расположились в капсуле, любуясь творением наших рук, пока нас не осенило, что теперь мы остались без работы.
— А дальше что, Джерри?
— Эсс?
— Дальше что будем делать?
— Дальше ждать мы. — Драконианин пожал плечами. — Иначе что, на?
— Гавей, — кивнул я.
Поднявшись на ноги, я пошел к отверстию в загородке. Дерева на дверь у нас не было, поэтому в одном углу мы не состыковали стены, а изогнули и продлили одну метра на три дальше другой, оставив проход с подветренной стороны. Ветер на острове вообще никогда не утихал, однако дождь унялся. Хижинка, конечно, вышла у нас неказистая, но при одном взгляде на сооружение, воздвигнутое посреди необитаемого острова, у меня на душе теплело. Как говорил Шизумаат, «разумная жизнь оказывает стойкое сопротивление Вселенной». По крайней мере так я истолковал тот форшмак, который у Джерри сходит за английскую речь. Пожав плечами, я подобрал заостренный камень и сделал очередную зарубку на большом валуне, служившем мне календарем. Всего получилось десять царапин, причем под седьмой стоял маленький крестик, отмечая тот день, когда огромный водяной вал чуть не накрыл остров.
Я швырнул осколок наземь.
— Черт, до чего я ненавижу весь этот остров!
— Эсс? — Джерри высунул голову из за стенки. — С кем разговаривать, Дэвидж?
Я злобно покосился на дракошку, но затем помахал ему рукой.
— Ни с кем.
— Эсс во «ни с кем»?
— Никто. Ничто.
— На гавей, Дэвидж.
Я постучал пальцем по собственной груди.
— Я! Со мной! Я разговариваю сам с собой! Это то ты можешь гавей, жабья рожа?
Джерри покачал головой.
— Дэвидж, теперь я спать. Не надо разговаривать так много ни с кем, на?
Он скрылся за перегородкой.
— ... И мать у тебя такая же! — бросил я ему вслед. Но только, строго говоря, жабья рожа, нет у тебя никакой матери, да и отца нет.
«Если бы тебе предоставили право выбора, с кем бы ты хотел очутиться вдвоем на необитаемом острове?» Меня разобрало любопытство: хотелось ли хоть кому нибудь и когда нибудь очутиться вдруг в холодном и мокром уголке преисподней вдвоем с гермафродитом?
На полпути к подножию пригорка я свернул на тропинку, отмеченную камешками, и подошел к небольшому водоему; он являл собой нечто среднее между садком и бассейном и был наречен Ранчо Слизнячок. Вокруг громоздилось множество изъеденных водою скал, а под ними, в воде садка, обитали самые жирные оранжевые слизни из всех нами обоими виденных. Это открытие я сделал во время одного из наших строительных перерывов и тогда же показал слизней Джерри. Он пожал плечами.
— И что?
— Что «и что»? Слушай ка, Джерри, твоих питательных палочек нам не навек хватит. Что мы станем есть, когда они кончатся?
— Есть? — Джерри поглядел на копошившихся в лужице моллюсков и скорчил гримасу. — На, Дэвидж. До тогда нас подбирать. Искать нас найти, тогда подбирать.
— А если нас не отыщут? Что тогда?
Джерри опять скривился и занялся наполовину готовым жильем.
— Вода мы пить тогда до подбирать.
Буркнув что то еще насчет киззовых экскрементов и вкусовых сосочков моего языка, он скрылся с глаз.
С тех пор я обносил водоем стенками — в надежде, что усиленная защита от агрессивной среды увеличит поголовье. Теперь я заглянул под несколько камней, но прироста что то не выявил. Интересно, удастся ли мне переломить себя и проглотить эту мерзость. Я положил на место камень, под который заглядывал, встал и посмотрел на море. Вечная пелена туч по прежнему не пропускала на поверхность планеты иссушающие лучи Файрина, однако дождя не было, да и приевшаяся уже туманная дымка растаяла.
В том направлении, откуда я с таким трудом выбирался на берег, море тянулось до самого горизонта. В промежутках между белыми гребнями пены вода была столь же пасмурна и безотрадна, как душа офицера, ведающего ссудной кассой. Параллельные вереницы бурунов тянулись километров на пять от острова. Их центр (он был, естественно, в той точке, где стоял я) ритмично набегал на остров, а фланги катили себе дальше. Справа, поперек волн, различался на расстоянии примерно десяти километров другой островок. Еще правее, там, где беловато серое море должно было сомкнуться со светло серым небом, на горизонте протянулась черная линия.
Чем больше я старался вспомнить учебные карты материков Файрина IV, тем менее четко их представлял. Джерри тоже ничего не помнил — во всяком случае, ничего не мог толком объяснить. Да и с какой стати было нам тогда запоминать? Войну то полагалось вести в космосе: каждая сторона отрицала за другой право создавать орбитальные станции в системе Файрина. Ни один из противников не собирался даже ногой ступать на планеты Файрина, а тем более завязывать сражение. Однако, как бы ни назывались материки, все же там земля, и ее значительно больше, чем на нашем клочке песка да камней.
Весь вопрос в том, как туда добраться. Не имея ни дерева, ни огня, ни листьев, ни шкур, мы с Джерри находились в отчаянно бедственном положении даже по сравнению со среднестатистическим пещерным человеком, хотя он тоже, как известно, в роскоши не купался. А из всего нашего имущества на плаву способна держаться только пресловутая назесей. Капсула. Почему бы и нет? Единственная сложность — это уговорить Джерри.
В тот же вечер, пока серые краски медленно наливались чернотой, мы с Джерри, сидя на пороге хижины, жевали свои порции — четвертинки питательной палочки. Желтые глаза драконианина изучали черную линию на горизонте, затем Джерри покачал головой.
— На, Дэвидж. Опасно будет.
Я сунул в рот остаток своей порции и продолжал, не разжевав:
— Опаснее, чем оставаться здесь?
— Скоро подбирать, на?
Я испытующе вгляделся в желтые глаза.
— Джерри, ты ведь сам в это не веришь, а я — тем более. — Я подался вперед и протянул к нему руки. — Пойми, на большой земле у нас куда больше шансов выжить. Там не надо бояться высоких волн, там, вероятно, найдется еда...
— Не «вероятно», на? — Джерри мотнул головой в сторону воды. — Как назесей рулить, Дэвидж? Там сидеть, как рулить? Эсс эх мокро, волны, за земля, гавей? Бреша. — Джерри стиснул ладони. — Эсс эх бреша камни поверх. Тогда мы смерть.
Я почесал в затылке.
— Отсюда волны идут в нужном направлении, да и ветер туда дует. При достаточной материковой массе нет необходимости править рулем, гавей?
— А если на достаточно, тогда? — фыркнул Джерри.
— Я ведь и не утверждал, что дело верное.
— Эсс!
— Дело верное, наверняка, гавей? — Джерри кивнул.
— А о рифы мы не разобьемся, — продолжал я, — там скорее всего берег такой же, как тут.
— Дело верное, на? — Я пожал плечами.
— Да нет, не такое уж верное, но и здесь оставаться нельзя. Мы ведь не знаем, какой высоты достигают волны. Что, если нахлынет особенно мощная и смоет нас с острова? Тогда как?
Джерри сощурился.
— Что там, Дэвидж? Иркмаан база, на?
— Сказано тебе, нет у нас никаких баз на Файрине IV, — рассмеялся я.
— Зачем хотеть отсюда?
— Я же тебе объяснил, Джерри. Мне кажется, у нас появится больше шансов выжить.
— Гм. — Драконианин скрестил руки на груди. — Вига, Дэвидж, назесей остаться. Я знать.
— Что ты знаешь?
Джерри ехидно ухмыльнулся, встал и направился в хижину, а немного погодя вернулся и бросил к моим ногам двухметровый металлический стержень. Тот самый, к которому меня привязывал.
— Дэвидж, я знать.
Я приподнял брови.
— О чем ты толкуешь? Разве это не из твоей капсулы?
— На, иркмаан.
Нагнувшись, я поднял стержень. Его поверхность не была тронута ржавчиной, с одного конца выдавлены какие то арабские цифры — заводской номер детали. На миг меня захлестнула надежда, но тут же отхлынула, едва я понял, что нумерация гражданская. Я швырнул стержень на песок.
— Кто его знает, сколько времени он здесь пролежал, Джерри. Это гражданская нумерация, а гражданских миссий в этом секторе Галактики нет с самого начала войны. Может, он завалялся тут после какой нибудь давней астроботанической операции или после изыскательского отряда...
Драконианин пнул стержень мыском сапога.
— Новое, гавей?
Я посмотрел на него в упор.
— А что такое нержавеющая сталь, ты гавей?
Фыркнув, Джерри повернулся ко мне спиной, лицом к хижине.
— Я остаться, назесей остаться. Куда ты хотеть, ты ехать, Дэвидж!
Когда надвинулась чернота долгой ночи, принялся за свое ветер, завывая, насвистывая и постанывая сквозь дыры в стенах. Полиэтиленовая крыша отчаянно хлопала, ее то вдувало внутрь, то высасывало наружу, и казалось, она вот вот либо обрушится на нас, либо, напротив, парусом уплывет в ночь. Джерри сидел на песчаном полу, притулясь к назесей, словно подчеркивая, что ни капсула, ни он сам с места не тронутся, хотя море бушевало так, что возражения Джерри заметно слабели.
— Море неспокойное сейчас, Дэвидж, на?
— Темно чересчур, не разглядеть, но при таком ветре...
Я передернул плечами, скорее ради собственного удовольствия, чем ради дракошиного, поскольку в хижине едва едва брезжил слабенький свет, пробивающийся сквозь крышу. С минуты на минуту нас могло смыть с нашей песчаной косы.
— Джерри, а насчет металлического стержня это все глупости. Сам знаешь.
— Сурда. — В голосе драконианина звучало уныние, а то и отчаяние.
— Эсс? Эсс эх «сурда»?
— Аэ. — Джерри помолчал. — Дэвидж, гавей «не определенно не верно»?
Я перебрал в уме сумму отрицаний.
— Ты хочешь сказать «возможно», «вероятно», «не исключено»?
— Аэ, возможновероятнонеисключено. Дракона флот иркмаан корабли иметь. Перед война покупать, после война трофей брать. Стержень возможновероятнонеисключено дракон есть.
— Значит, если на большом острове имеется тайная военная база, то она принадлежит драконианам?
— Возможновероятнонеисключено, Дэвидж.
— Джерри, означает ли это, что ты согласен попытать счастья? В назесей?
— На.
— На? Почему же, Джерри? А вдруг база драконья...
— На! На говорить! — Слова, казалось, застревали у драконианина в глотке.
— Нет уж, Джерри, давай поговорим! Если мне суждено кончить век на этом острове, то я имею право знать, за что мне выпала такая доля.
Долгое время драконианин молчал.
— Дэвидж!
— Эсс!
— Назесей ты брать. Половина питательные палочки оставлять. Я остаться.
Я тряхнул головой, чтобы вернуть себе ясность мыслей.
— Ты хочешь отправить меня в капсуле одного?
— Ты это хотеть, на?
— Аэ, но почему? Пойми, здесь никто тебя не подберет.
— Возможновероятнонеисключено.
— Сурда, ничего не будет. Знаешь сам, никакого спасения не предвидится. В чем же дело? Боишься воды? Если так, то ведь у нас больше шансов...
— Дэвидж, твой рот закрывать. Назесей тебе есть. Меня тебе на нужно, гавей?
Я кивнул в темноте. Капсула — моя, только руку протяни; зачем мне нужен в придачу сварливый дракошка, особенно если учесть, что срок нашего перемирия может истечь в любую минуту? Ответ был ясен, и я осознал свою глупость... зато и человечность. Впрочем, это, наверное, одно и то же. Драконианин отделяет меня от полнейшего одиночества. Правда, остается еще одна мелочь: надо выжить.
— Лучше плыть вдвоем, Джерри.
— Почему?
Я почувствовал, что заливаюсь краской. Если людям свойственна потребность в общении, то почему им так стыдно в этом признаться?
— Нужно вдвоем, и все. Шансов будет побольше.
— Один ты шансов побольше, Дэвидж. Твой враг я есть.
Я опять кивнул в темноте и скорчил гримасу.
— Джерри, ты гавей «одиночество»?
— На гавей.
— Одинокий, один, сам с собой.
— Гавей, ты один. Брать назесей, я остаться.
— В том то и дело... видишь ли, вига, я не хочу уплывать.
— Ты хочу вместе уплывать? — Из противоположного конца хижины донесся тихий противный смешок. — Ты дракон любить? Ты мой смерть, иркмаан. — Тот же смешок. — Иркмаан пурзхабв голова, пурзхаб.
— Ладно, хватит! — Я разровнял песок и улегся калачиком спиной к драконианину. Ветер вроде бы поутих, я закрыл глаза и попытался уснуть. Немного погодя хлопанье полиэтиленовой крыши на ветру смешалось со свистом и завываниями ветра, и я почувствовал, что засыпаю, как вдруг послышались шаги на песке, и глаза у меня сами собой широко раскрылись. Я весь напрягся, готовый вскочить.
— Дэвидж? — Голос у Джерри был тихий претихий.
— Чего?
Я услышал, как драконианин усаживается на песке со мною рядом.
— Ты одиночество, Дэвидж. Про это ты трудно говорить, на?
— Ну и что?
Драконианин пробормотал что то, но его слова затерялись в шуме ветра.
— Что? — Я повернулся и увидел, что Джерри смотрит куда то сквозь дыру в стене.
— Почему я остаться. Теперь я рассказать, на?
— Валяй, почему бы и нет?
Казалось, Джерри борется со словами, с трудом подыскивая нужные, но вот он раскрыл наконец то рот, намереваясь заговорить. И вдруг захлопал глазами.
— Магазьенна!
— Эсс? — Я привстал.
— Залить! — Джерри указывал пальцем на дыру.
Я оттолкнул его и выглянул в дыру. На остров, кипя от злобы, мчалась обезумевшая орда громадных водяных гор в белых барашках пены. В темноте трудновато было судить, но, похоже, передний вал высотой был побольше того, который несколько дней назад вымочил нам ноги, а остальные — еще внушительнее. Джерри положил руку мне на плечо, я заглянул драконианину в глаза. Отстранясь друг от друга, мы бросились к капсуле. Пока мы ощупью искали в потемках задвижку люка, первая волна с грохотом набежала на склон высотки. Только я нашарил задвижку, как волна разбилась о хижину, снеся при этом крышу. Через полсекунды мы барахтались под водой, а водные течения в хижине крутили нас, как крутит носки в стиральной машине.
Но вот вода схлынула, и я, протерев глаза, обнаружил, что с наветренной стороны стена хижины покосилась и частично обрушилась.
— Джерри!
Сквозь дыру в стене я увидел, что Джерри ковыляет там, снаружи.
— Иркмаан?
За спиной у драконианина набирал скорость второй бурун.
— Кизлодда, что ты там забыл, черт тебя возьми? Сюда давай!
Я повернулся к капсуле, покуда прочно заклиненной между двух валунов, и нашарил рукоять. Едва я открыл люк, как Джерри протиснулся сквозь рухнувшую стену и свалился на меня.
— Дэвидж... навеки волны идти! Навеки!
— Влезай! — Я помог драконианину пролезть в люк и не стал ждать, пока он очистит мне путь. Взгромоздясь прямо на Джерри, я задраил люк в тот самый миг, когда нагрянула вторая волна. Капсула приподнялась и громыхнула о нависающий козырек одного из валунов.
— Дэвидж, мы плавать?
— Нет. Камни нас удерживают. Все будет нормально, вот только пусть улягутся эти валы.
— Туда ты подвинуться.
— Ах да. — Я кое как слез с груди Джерри и прижался к торцу капсулы. Немного погодя капсула прекратила вздрагивать, и мы стали ждать следующего вала. — Джерри!
— Эсс?
— Что ты хотел мне сказать?
— Почему я остаться?
— Ну да.
— Про это трудно я говорить, гавей?
— Знаю, знаю.
Накатил очередной вал, капсула подпрыгнула и загромыхала о камень.
— Дэвидж, гавей «ни весса» ?
— На гавей.
— Ни весса... маленький я, гавей?
Капсула ухнула вниз по валуну и на время успокоилась.
— И что же про маленького тебя?
— Маленький я... маленький дракон. От меня, гавей?
— Ты что же, хочешь сказать, что ты беременный?
— Возможновероятнонеисключено. — Я затряс головой.
— Постой ка, Джерри. Давай разберемся. Беременный... Ты станешь родителем?
— Аэ, родителем, двести в роду, очень важно, он, на?
— Потрясающе. И при чем же тут твое нежелание отправиться на другой остров?
— Раньше я тоже ни весса, гавей? Теан смерть.
— Оно мертво, твое дитя?
— Аэ! — Рыдание драконианина могло бы вырваться из любой материнской груди. — Я упасть и повредить. Теан смерть Назесей в море нас повредить. Теан повредить, гавей?
— Аэ, я гавей.
Значит, Джерри боится потерять и второго детеныша. Морской вояж в капсуле почти наверняка растрясет нам косточки, однако торчать на клочке песка — перспектива еще менее радужная. Капсула довольно долго оставалась в покое, и я рискнул выглянуть наружу. Крохотные иллюминаторы залепило песком, вот я и отдраил люк. Огляделся: стены все до одной успели рухнуть. Я посмотрел в сторону моря, но ничего не увидел.
— Похоже, опасность миновала, Джерри...
Я глянул вверх, в почерневшее небо: надо мной нависал белый плюмаж исполинского вала.
— Мага... черт возьми! зьенна! — Я задраил люк.
— Эсс, Дэвидж?
— Держись, Джерри!
Грохот воды, рухнувшей на капсулу, был настолько мощен, что человеческое ухо его не воспринимало. Разок другой мы ударились о скалы, потом нас закружило и понесло куда то вверх. Я попытался за что нибудь ухватиться, но промахнулся, потому что капсула, вызвав у меня тошнотворное ощущение, ухнула вниз. Я налетел на Джерри, но тут же меня отбросило и ударило головой о противоположную переборку. Уже теряя сознание, я услышал крик Джерри:
— Теан! Ни mean!

... Лейтенант нажал кнопку, и на экране возникла фигура — долговязое желтокожее человекоподобное существо.
— Мразь драконья! — зашумели слушатели новобранцы. Лейтенант выступил вперед и очутился лицом к лицу с аудиторией.
— Правильно. Это дракон. Заметьте, для всей расы драконов характерен единообразный цвет кожи: все особи желтые.
Новобранцы вежливо хмыкнули. Приосанясь, офицер с помощью световой указки принялся демонстрировать нам основные особенности будущего врага.
— Бросается в глаза, конечно, трехпалая рука — точно так же, как почти лишенная носа физиономия, которая придает дракону сходство с жабой. В целом зрение у наших врагов несколько более острое, чем у людей, слух примерно такой же, а обоняние... — лейтенант помедлил, — пахнет от них омерзительно!
Новобранцы расхохотались, офицер просиял. Когда слушатели поутихли, офицер ткнул световой указкой в складку на животе у фигуры.
— Вот где дракон хранит фамильные драгоценности, причем все разом.
Опять хмыканье аудитории.
— Совершенно верно, драконы — гермафродиты, один и тот же индивид наделен как мужскими, так и женскими детородными органами. — Лейтенант повернулся лицом к новобранцам. — Представляете, как можно дракона выбранить?
Смех улегся, и лейтенант протянул руку к экрану.
— Что надо делать, когда вы видите такое существо?
— УБИВАТЬ...

... Я отрегулировал экран, а компьютер выловил очередной драконианский истребитель — на дисплее истребитель выглядел как сдвоенный «х». Драконианин заложил крутой вираж влево, затем опять вправо. Я чувствовал, что автопилот тянет мой корабль следом за истребителем, отсортировывает и отбрасывает ложные изображения, старается поймать противника в электронные перекрестия. «Ну давай, жабья рожа... левее чуть чуть...» Двойной крестик переместился в пристрелочные кольца на дисплее, и я увидел, как от брюха моего истребителя отделился реактивный снаряд. «Есть попадание!» Через фонарь своей кабины я увидел вспышку в момент разрыва снаряда. Судя по моему экрану, дракошкин истребитель потерял управление и теперь, сваливаясь в губительный штопор, мчится к затянутой тучами поверхности Файрина IV. Я вошел в пике, намереваясь закрепить поражение противника... температура обшивки заметно повысилась, когда мой корабль попал в верхние слои атмосферы. «Давай же, черт тебя возьми, вступай в бой!» Когда стало ясно, что придется преследовать дракошку чуть ли не до самой почвы, я перестроил все системы корабля на атмосферный полет. Все еще находившийся над тучами дракошка вышел из штопора и заложил вираж. Я отключил автопилот и потянул на себя рычаг управления. Истребитель так и завибрировал, пытаясь набрать высоту. Всем известно, что драконианские корабли куда лучше чувствуют себя в атмосфере... вот пошел мне наперехват... отчего же эта мразь не открывает огонь... перед самым тараном дракошка катапультируется... Горючее кончилось, придется производить посадку с неработающим двигателем. Я провожаю взглядом капсулу, намереваясь разыскать и прикончить драконью мразь... Может, секунды прошли, а может, годы, пока я барахтался в кромешной тьме. Я чувствовал какие то прикосновения, однако те части моего тела, к которым кто то прикасался, казались далекими предалекими. Сперва озноб, потом жар, потом опять озноб, кто то охлаждает мне голову, кладя на лоб ласковую руку. Я приоткрыл глаза, до предела сощурясь, и увидел, что надо мною хлопочет Джерри, обтирает мне лоб чем то холодным. С неимоверным усилием я выговорил: — Джерри... Драконианин посмотрел мне в глаза и улыбнулся:
— Хорошо будет, Дэвидж. Хорошо будет.
По лицу Джерри скользнул отблеск огня, и я унюхал дым.
— Пожар.
Отойдя в сторонку, Джерри указал на середину песчаного пола. Я с большим трудом повернул голову и понял, что лежу на постели из мягких упругих веток. Напротив моей постели была устроена другая такая же, а между ними вовсю трещал уютный костерок.
— Огонь теперь мы иметь, Дэвидж. И дерево.
Джерри показал на крышу, устроенную из деревянных жердей и затянутую широкими листьями.
Я огляделся по сторонам, затем бессильно уронил гудящую голову и закрыл глаза.
— Где мы?
— Большой остров, Дэвидж. Бурун от песчаная коса нас смыть. Ветер и волны сюда отнести. Прав ты был.
— Я... ничего не понимаю, на гавей. Чтобы попасть с песчаной косы на большой остров, понадобились бы не одни сутки.
Джерри кивнул и бросил нечто вроде губки в подобие раковины, наполненное водой.
— Девять сутки. Тебя я привязать к назесей, тогда здесь на берег мы высадиться.
— Девять суток? Я провалялся в беспамятстве девять суток?
— Семнадцать, — поправил меня Джерри. — Здесь мы высадиться восемь суток... — Драконианин помахал руками у себя за спиной.
— Назад... Восемь суток назад.
— Аэ.
Семнадцать суток на Файрине IV — это побольше земного месяца. Я вновь открыл глаза и взглянул на Джерри. Драконианин прямо таки дрожал от возбуждения.
— А как теан, твой ребенок?
Джерри похлопал себя по округлившемуся животу.
— Хорошо будет, Дэвидж. Ты больше назесей ударить.
Я с трудом подавил желание кивнуть головой.
— Рад за тебя. — Я смежил веки и отвернулся лицом к стене — сочетанию деревянных жердей с листьями. — Джерри!
— Эсс?
— Ты мне жизнь спас.
— Аэ.
— Для чего?
Долгое время Джерри безмолвствовал.
— Дэвидж. На песчаная коса ты говорить. Одиночество теперь гавей. — Драконианин пожал мне руку. — Вот, теперь ты кушать.
Я вновь перевалился спиной к стене и заглянул в раковину, полную дымящейся жидкости.
— Это что же такое, куриный бульон?
— Эсс?
— Эсс ва? — Я щелкнул пальцем по раковине и лишь теперь осознал, до чего же ослаб. Джерри нахмурился.
— Как слизень, только длинный.
— Угорь?
— Аэ, но угорь на земля, гавей?
— Неужто змея?
— Возможновероятнонеисключено.
Кивнув в знак понимания, я приложился губами к краешку раковины. Втянул в себя капельку бульона, глотнул, и по моему телу разлилось целительное тепло.
— Хорошо.
— Ты кеста хотеть?
— Эсс?
— Кеста. — Потянувшись к костерку, Джерри извлек из под угольев какую то прямоугольную каменную глыбку. Я пригляделся, поскреб ногтем, лизнул.
— Соль! Поваренная!
— Кеста ты хотеть? — заулыбался Джерри.
— Все путем. — Я рассмеялся. — Давай, давай сюда свою кеста.
Маленьким камешком Джерри отколол уголок глыбки, после чего тем же камешком истолок осколки о другой камень. Затем протянул мне ладонь — на ней виднелась крохотная горка белых крупинок. Я взял себе две щепотки, всыпал в змеиный суп и размешал пальцем. Затем присосался к обалденно вкусному хлебову. Даже губами причмокнул.
— Сказка.
— Хорошо, на?
— Не просто хорошо — сказка. — Отхлебнув еще одну изрядную порцию, я принялся старательно причмокивать и закатывать глаза.
— Сказка, Дэвидж, на?
— Аэ. — Я кивнул драконианину. — Пожалуй, хватит. Спать буду.
— Аэ, Дэвидж, гавей. — Джерри принял у меня из рук плошку самоделку и примостил рядом с костерком. После этого драконианин направился было к выходу, но у самой двери оглянулся. Мгновение желтые глаза изучали меня, затем он кивнул и вышел на свежий воздух. Я закрыл глаза, и меня убаюкало тепло костерка.

Спустя двое суток я уже ходил по хижине — разминал ноги, а еще через два дня Джерри помог мне выбраться наружу. Хижина стояла на вершине длинного пологого холма, среди низкоствольного леса; деревьев выше пяти шести метров там не было. У подножия холма — километрах в восьми от хижины, не меньше — плескалось море. Далеко же волок меня драконианин на руках. Наша верная назесей наглоталась воды, и ее утянуло в море вскоре после того, как Джерри вытащил меня на сушу.
Вместе с капсулой канули в воду и остатки наших питательных палочек. Дракониане крайне разборчивы в еде, однако голод в конце концов вынудил Джерри отведать кое каких представителей местной флоры и фауны... голод да комочек собственной плоти, который мог зачахнуть от неполноценного питания. Драконианин остановился на мягком мучнистом клубне, на зеленой ягоде с какого то кустарника (из нее, сушеной, получался вполне приличный чай) и змеином мясе. Обследуя окрестности, Джерри наткнулся на частично размытый соляной купол. В последующие дни, по мере того как ко мне возвращались силы, я внес в наше меню известное разнообразие, обогатив его морскими моллюсками нескольких сортов и диковинным плодом, напоминавшим гибрид груши со сливой.
Между тем дни становились все холоднее, и мы с драконианином грустно констатировали, что на Файрине IV бывают зимы. Установив эту несложную истину, мы сделали следующий шаг — признали вероятность того, что зимы тут суровы, а суровой зимой не насобираешь ни еды, ни дерева на растопку. Высушенные над костром, ягоды и клубни хорошо сохранялись, а что касается змеиного мяса, то его мы пробовали и солить впрок, и коптить. Используя вместо ниток волокна от ягодных растений, мы с Джерри сшивали змеиные кожи, мастерили из них зимнюю одежду. Фасон мы выбрали такой: два слоя змеиных шкур, между ними — прокладка пуха из семенных коробочек ягодного кустарника и все это простегано на манер перины или ватника.
Мы единодушно решили, что зимовать в шалаше — немыслимо. Три дня минуло, пока мы разыскали первую пещеру, и еще три, пока подобрали подходящую. От входа (он же выход) открывался вид на вечно бушующее море, однако вход этот был в скале, хоть и невысокой, сама же скала находилась довольно высоко над уровнем моря. У входа мы обнаружили валежник и различные камни, то и другое — в неимоверном количестве. Дерево служило нам топливом, камнями мы заложили входное отверстие, оставив свободным пространство, только только достаточное для навесной двери. Дверные петли мы сварганили из змеиной кожи, дверь — из жердей, скрепленных между собой растительными волокнами. В первую же ночь после того, как дверь была сделана и навешена, морские ветры разнесли ее в щепки, и мы решили вернуться к первоначальной входной конструкции — к варианту песчаной косы.
Глубоко внутри пещеры мы устроили жилье (пещера там расширялась, а пол был песчаный). Еще глубже располагались естественные озерца пресной воды, очень приятной на вкус, но чрезмерно холодной для купания. Грот с озерцами стал нашей кладовкой. Стены «жилой комнаты» мы обшили деревом, из змеиных шкур и растительного пуха сделали себе новые постели. В середине сложили вполне приличный очаг, вместо сковороды клали на уголья большой плоский камень. Впервые переночевав в новом доме, я сделал открытие: оказывается, здесь не слышен вой ветра.
Долгими вечерами сидим мы, бывало, у очага, мастерим всякие вещицы (рукавицы, шляпы, мешки) из змеиной кожи да болтаем. Для разнообразия мы чередовали языки, разговаривая один день по дракониански, а другой — по английски, и к тому времени, как налетела первая метель, каждый из нас уже вполне сносно владел чужой речью. А говорили мы, к примеру, о будущем младенце Джерри.
— Как ты его назовешь, Джерри?
— У него уже есть имя. Понимаешь, в роду Джерриба приняты всего пять имен. Меня зовут Шиген, передо мной идет мой родитель — Гоциг, перед Гоцигом шел Гаэзни, перед Гаэзни был Тай, а перед Таем — Заммис. Ребенок будет зваться: Джерриба Заммис.
— Но почему всего навсего пять имен? У человека ребенок может носить любое имя по выбору родителей. Больше того, достигнув совершеннолетия, человек вправе изменить имя, выбрать себе любое, какое только придется ему или ей по вкусу.
Драконианин посмотрел на меня, и взгляд его преисполнился жалостью.
— Дэвидж, каким заброшенным ты себя, наверное, чувствуешь. Вы, люди, все вы, должно быть, чувствуете себя заброшенными.
— Заброшенными? — Джерри кивнул.
— От кого ты ведешь свой род, Дэвидж?
— Это ты про родителей?
— Да.
— Родителей помню, — бодро заявил я.
— А их родителей?
— Помню деда по матери. Когда я был маленький, мы к нему часто ездили в гости.
— Дэвидж, что ты знаешь об этом своем деде?
— Что то смутно вертится... — Я потер подбородок. — Вроде он имел какое то отношение к сельскому хозяйству... нет, позабыл.
— А его родители? — Я покачал головой.
— Помню только одно: где то у них в роду смешалась английская кровь с немецкой. Гавей — англичане и немцы?
Джерри кивнул.
— Дэвидж, историю своего рода я могу пересказать вплоть до тех дней, когда мою родную планету открыл Джерриба Тай, один из первых тамошних поселенцев, а было это сто девяносто девять поколений назад. На планете Драко в архивах хранятся документы, по которым наша генеалогия прослеживается до материнской планеты Синдие, а на ней — еще по семидесяти поколениям вплоть до Джеррибы Тая, основателя династии Джерриба.
— Кто же имеет право основать династию?
— Генеалогическую линию продолжает только перворожденный. Плоды вторых, третьих и четвертых разрешений от бремени должны сами основывать новые династии.
Я был потрясен.
— Но почему всего лишь пять имен? Только для того, чтобы легче было запоминать?
— Нет, — сказал Джерри. — Остальные различия прибавляются к именам; имен всего пять, они заурядны и потому не затмевают тех свершений, какими прославились их носители. Вот мое имя — Шиген — носили великие воины, ученые гуманитарии, философы, несколько священнослужителей. Имя моего ребенка носили физики, математики, путешественники.
— Неужели ты помнишь профессию каждого из твоих предков?
— Да, — подтвердил Джерри, — и помню, что они сделали и где именно сделали. Достигнув совершеннолетия, каждый из нас проходит обряд посвящения. Стоя перед фамильным архивом, посвящаемый декламирует наизусть всю свою родословную; именно это я и проделал двадцать два года назад по нашему летосчислению. То же самое ждет и Заммиса, но только, — Джерри улыбнулся, — мой ребенок начнет декламацию с моего имени — Джерриба Шиген.
— Ты можешь на память отбарабанить почти двести биографий?
— Да.
Я растянулся на своей постели. Глядя в потолок, вернее, на щель в кровле, и наблюдая за тем, как втягивается в эту щель дым, я понял, что имел в виду Джерри, когда говорил об ощущении заброшенности. Заткнув себе за пояс несколько десятков поколений, драконианин знает, кто он такой, для чего живет и на кого должен равняться.
— Джерри!
— Да, Дэвидж!
— А мне ты не можешь продекламировать?
Повернув голову, я взглянул на драконианина — как раз вовремя, чтоб подметить, как на лице у него крайнее изумление вытесняется радостью. Лишь много лет спустя я узнал, что, поинтересовавшись родословной, оказал Джерри великую честь. У дракониан такая просьба — редкостное проявление уважения, причем уважения не только к личности, но и ко всем предкам этой личности вплоть до основателя династии.
Джерри положил свое шитье — шляпу — на песок, встал и затянул:
— Вот я стою пред вами — я, Шиген из рода Джерриба, рожденный от Гоцига — учителя музыки. Незаурядный музыкант, он обучал таких выдающихся мастеров, как Датциг из рода Нем, Перравейн из рода Тускор, а также многих других, менее известных музыкантов. Получивший музыкальное образование в Шимурамской консерватории, Гоциг предстал перед архивами в одиннадцать тысяч пятьдесят первом году и рассказал о родителе своем Гаэзни — корабеле...
Я вслушивался в речитатив Джерри (официальный язык дракониан), внимал биографиям, излагаемым от конца к началу (от смерти к совершеннолетию), и у меня возникало ощущение, будто время, сжавшись в комок, стало осязаемо, будто до прошлого теперь рукой подать и его можно потрогать. Баталии, созданные и разрушенные государства, сделанные открытия, великие деяния — путешествие по двенадцати тысячелетиям истории, но воспринималось все как четкий, живой континуум.
Что можно этому противопоставить? «Я, Уиллис из рода Дэвиджей, стою пред вами, рожденный от домохозяйки Сибил и захудалого инженера строителя Натана, причем Сибил рождена от деда, а тот, рожденный неведомо от кого, имел, кажется, какое то отношение к сельскому хозяйству...» Черт, даже этим не могу похвастать! Продолжатель рода не я, а мой старший брат. Я слушал слушал, и во мне окрепло желание выучить родословную Джеррибы наизусть.

Речь заходила о войне.
— А здорово это у тебя вышло — заманить меня в атмосферу и там протаранить.
— Драконианский флот — самый лучший, — пожал плечами Джерри, — это общеизвестно.
Я приподнял брови.
— То то я напрочь снес у тебя хвостовое оперение.
Джерри опять пожал плечами и, хмурый, продолжал сшивать лоскутки змеиной кожи.
— Зачем земляне вторглись в эту часть Галактики, Дэвидж? До вашего появления мы тысячелетиями не знали войн.
— Ха! А дракониане зачем вторглись? Мы тоже жили мирно. Чего вам тут надо?
— Мы заселяем эти планеты. Такая у дракониан традиция. Мы — первопроходцы и основатели поселений.
— Ах ты, жабья рожа, а мы, по твоему, кто такие? Компания домоседов? Человечество освоило космос меньше двух тысяч лет назад, однако мы успели заселить вдвое больше планет, чем дракошки...
— Вот именно! — Джерри поднял вверх палец. — Вы распространяетесь как эпидемия. Хватит! Вы нам здесь не нужны!
— Тем не менее мы уже здесь, и здесь останемся. Ничего вы с нами не поделаете.
— Ты же сам видишь, иркмаан, поделываем: мы сражаемся!
— Ба! Эту нашу потасовочку ты называешь сражением? Черт возьми, Джерри, да мы этот ваш боевой утиль запросто сбиваем...
— Хо, Дэвидж! То то же ты и питаешься копченой змеятиной!
Я выхватил изо рта упомянутый деликатес и замахнулся на дракошку.
— Твое дыхание тоже отдает змеями, дракошка!
Джерри с фырканьем отвернулся от огня. Я почувствовал себя последним болваном. Во первых, потому, что нам все равно не разрешить спора, который вот уже более столетия ведет добрая сотня миров. Во вторых, мне хотелось, чтобы Джерри проверил мою декламацию. Я ведь успел затвердить свыше ста поколений. Драконианин сидел боком к огню, отблеск огня падал на колени, так что можно было разглядеть шитье.
— Джерри, что это будет?
— Нам с тобой не о чем разговаривать, Дэвидж.
— Да брось ты!
Джерри посмотрел на меня, опять устремил взгляд на колени и поднял повыше крохотный костюмчик из змеиной кожи.
— Для Заммиса. — Джерри улыбнулся, я же, покачав головой, рассмеялся.

Речь заходила о философии.
— Ты изучал Шизумаата, Джерри, — рассказал бы о его учении!
— Нет, Дэвидж. — Джерри нахмурился.
— Что, учение Шизумаата — тайна?
— Нет, — покачал головой Джерри. — Но мы слишком высоко ставим Шизумаата, чтобы о нем распространяться.
Я потер подбородок.
— Ты имеешь в виду — просто распространяться или рассказывать человеку?
— Не землянину, Дэвидж, а именно тебе.
— Почему?
Джерри поднял голову, сощурив желтые глаза.
— Ты ведь помнишь, что говорил... на песчаной косе.
Почесав в затылке, я смутно припомнил, как последними словами обругал дракошку и его Шизумаата.
— Но, Джерри, я ведь злой был, прямо бешеный. Нельзя же ставить мне в вину то, что я тогда наплел сгоряча.
— Можно. Я ставлю.
— Если я извинюсь, что нибудь изменится?
— Нет.
Я обуздал в себе порыв наговорить гадостей и стал вспоминать тот миг, когда мы с Джерри стояли готовые придушить друг друга. Припомнив кое какие подробности той первой встречи, я опустил уголки губ, изо всех сил стараясь не расплыться в улыбке.
— Расскажешь мне об учении Шизумаата, если я тебе прощу... то, как ты тогда отозвался о Микки Маусе?
Я склонил голову, изображая благоговение, хотя главной моей целью было подавить смешок.
Джерри виновато потупился.
— Меня это все время тяготило, Дэвидж. Если ты меня простишь, я расскажу о Шизумаате.
— В таком случае я тебя прощаю, Джерри.
— И еще одно...
— Что?
— Ты должен посвятить меня в учение Микки Мауса.
— По... постараюсь.

Речь заходила о Заммисе.
— Джерри, кем ты хочешь, чтоб Заммис стал?
Драконианин пожал плечами.
— Заммис должен вырасти достойным своих предков. Я хочу, чтобы имя свое он носил с честью. Больше ни о чем не прошу.
— Заммис сам выберет профессию?
— Да.
— Однако у тебя есть насчет него хоть какое то заветное желание?
— Есть.
— Какое же?
— Пусть в один прекрасный день Заммис любой ценой покинет эту злосчастную планету.
— Аминь, — подытожил я.
— Аминь.

Зима тянулась томительно долго, мы уж было всерьез заопасались с Джерри, что начался новый ледниковый период. За стенами пещеры все покрылось толстым слоем льда, а из за низких температур в сочетании с неутихающими ветрами всякая вылазка превращалась в самоубийственную пытку, чреватую опасными падениями или обморожениями. Но все равно, по молчаливой договоренности, нужду мы справляли снаружи. В дебрях пещеры было несколько изолированных естественных гротов, однако мы боялись загрязнить источники воды, не говоря уж о воздухе в самой пещере. А снаружи главной опасностью было сидеть без штанов на таком леденящем ветру, что пар дыхания замерзал, не успев пройти через тоненькие шарфы, сделанные из нашей летной формы (ими мы укутывали лица). Мы приучились не волынить на морозе. Как то утром Джерри пошел до ветру, а я возился у очага — растирал сушеные коренья и разбавлял водой, намереваясь печь оладьи. Вдруг послышался голос Джерри:
— Дэвидж!
— Чего?
— Дэвидж, иди скорее!
Корабль! Не иначе! Я положил раковину кастрюльку на песок, нахлобучил шапку, натянул рукавицы и опрометью кинулся к выходу. Возле самой двери я укутал нос и рот шарфом во избежание воспаления легких. Джерри, чья голова была обмотана на аналогичный манер, заглядывал в дверь и, поторапливая, отчаянно махал мне руками.
— Что случилось?
Джерри шагнул в сторону, уступая мне дорогу.
— Иди смотри!
Солнце. Голубое небо и солнце. Вдали, над морем, сгущались новые тучи, однако над головой у нас сияла безоблачная голубизна. Оба мы не могли смотреть прямо на солнце, но все равно повернулись к нему лицом и ощутили кожей прикосновение лучей Файрина. Заиндевелые скалы и деревья блестели и искрились.
— Красиво.
— Да. — Рукой в варежке Джерри ухватил меня за рукав. — Дэвидж, ты хоть понимаешь, что это значит?
— Что?
— Сигнальные костры по ночам. В ясную ночь большой костер будет заметен с орбиты, на?
Я поглядел сперва на Джерри, потом на небо.
— Не уверен. Если костер достаточно велик, да ночь безоблачна, да кто нибудь поглядит вниз именно в нужную минуту... — Я поник головой. — Не говоря уж о том, чтоб вообще было кому поглядеть. — У меня начали зябнуть пальцы. — Пошли обратно.
— Дэвидж, ведь это шанс!
— А чем костер жечь, Джерри? — Я обвел рукой деревья, растущие возле пещеры и над нею. — Все, что может гореть, покрыто ледяной коркой сантиметров пятнадцать в толщину.
— В пещере...
— Наше топливо? — Я помотал головой. — Неизвестно, сколько еще продлится зима. Ты уверен, что дров у нас достаточно и мы можем позволить себе роскошь швырять их на ветер или, что одно и то же, на сигнальные костры?
— Это ведь шанс, Дэвидж. Наш шанс! Выживем мы или погибнем — орел или решка.
Я решил рискнуть:
— Была не была!
За последующие несколько часов мы вытащили наружу четверть любовно собранного запаса дров и свалили у входа в пещеру. Когда мы закончили — задолго до наступления вечера, — небо опять закуталось в толстенное серое одеяло. Каждую ночь мы то и дело проверяли небо, ожидая появления звезд. Днем же нам частенько приходилось часами скалывать наледь с поленницы. И все таки в нас тлела искорка надежды; но вот в один прекрасный день запасы топлива в пещере иссякли, и мы были вынуждены позаимствовать дрова из сигнальной поленницы.
Той ночью, впервые за все время нашего знакомства, вид у драконианина был вконец пришибленный. Джерри сидел у очага, глядя в огонь. Но вот рука его нырнула за пазуху, под куртку змеиной кожи, и извлекла оттуда подвешенный на цепочке золотой кубик. Сжав кубик в обеих руках, Джерри закрыл глаза и забормотал что то по дракониански. Я, лежа на постели, молча следил за происходящим, пока Джерри не умолк. Но вот драконианин со вздохом вернул загадочный предмет на место, под куртку.
— Что это за штука?
Джерри поглядел на меня, нахмурился, потрогал свою куртку.
— Ты об этом? Это мой Талман — то, что у вас зовется Библией.
— Наша Библия — книга. Знаешь, там страницы, их можно перелистывать.
Джерри опять вытащил из за пазухи диковинную вещицу, пробормотал какую то фразу по дракониански и принялся возиться с маленькой застежкой. Из первого золотистого кубика вывалился второй, его то драконианин и протянул мне.
— Поосторожнее, Дэвидж.
Я уселся на постели и, приняв загадочный предмет, осмотрел при свете огня в очаге.
Три откидные пластинки золотистого металла служили переплетом для книжицы толщиной сантиметра два с половиной. Раскрыв книгу примерно на середине, я окинул взглядом сдвоенные столбцы точек, черточек и закорючек.
— По дракониански написано.
— Конечно.
— Но ведь я не умею читать.
У Джерри брови взмыли вверх.
— Ты так хорошо владеешь драконианским языком, мне даже в голову не приходило... хочешь, я тебя научу?
— Читать?
— А что тут такого? Ты ведь не опаздываешь на свидание?
— Что верно, то верно. — Я повел плечами. И попытался пальцем перевернуть крохотную страничку. Перелистнул я страниц пятьдесят разом. — Страницы слиплись.
Джерри показал на бугорочек в верхней части корешка.
— Вытащи булавку. Она для того, чтобы перелистывать страницы.
Я извлек коротенькую иглу, тронул ею страницу, и она, отделясь от соседних, легко перевернулась.
— Кто написал твой Талман, Джерри?
— Многие авторы. Все великие учители.
— Шизумаат?
— В том числе Шизумаат, — кивнул Джерри. Захлопнув книжечку, я подержал ее на ладони.
— Джерри, почему ты вынул ее именно сейчас?
— Искал в ней утешения. — Драконианин развел руками. — Этот клочок суши. Возможно, мы тут состаримся и умрем. Возможно, нас никогда не отыщут. Сегодня я это понял, когда мы понесли сигнальные поленья в пещеру. — Джерри сложил руки на животе. — Здесь будет рожден Заммис. Талман помогает мне примириться с тем, чего я не в силах изменить.
— А до Заммиса долго еще осталось?
— Недолго, — улыбнулся Джерри. Я взглянул на крохотную книжицу.
— Хорошо бы, ты научил меня читать, Джерри.
Сняв с шеи цепочку и футляр, Джерри подал мне то и другое.
— Вот так полагается хранить Талман.
С секунду я подержал книжечку, но тут же опомнился.
— Не могу я ее принять, Джерри. Она явно дорога тебе до чрезвычайности. Вдруг потеряю?
— Не потеряешь. Держи у себя, пока учишься. Ученику так положено.
Я надел цепочку на шею.
— Ты мне оказываешь немалую честь.
Джерри слегка удивился.
— Гораздо меньшую, чем оказываешь мне ты, заучивая родословную семейства Джерриба. В твоем изложении она звучит правильно и трогательно.
Взяв в очаге уголек, Джерри подошел к стене. В тот вечер я выучил тридцать одну букву драконианского алфавита и дополнительно девять букв, употребляемых в литературных текстах.

В конце концов дрова подошли к концу. Ближе к тому времени, как Заммису появиться на свет, Джерри здорово отяжелел и очень очень недомогал, и под силу ему было разве что, опираясь на мою руку, выбираться из пещеры по нужде. Поэтому на мою долю приходился сбор дров (для чего я с помощью единственной уцелевшей палки сбивал наледь с промерзшего сухостоя), а также стряпня.
Однажды вьюжным днем я заметил, что льда на деревьях вроде как поубавилось. По всей видимости, зима шла на убыль и дело повернуло к весне. Лед я сбивал в превосходном расположении духа, предвкушая приход весны и думая о том, что от такой новости Джерри приободрится. Зима страшно угнетала моего дракошу. Я как раз работал в лесу над пещерой (скидывал вниз охапки заготовленных дров), когда раздался вопль. Я так и застыл на месте, потом огляделся. Ничего не видно, кроме моря да льда вокруг. Тут вопль повторился:
— Дэвидж!
Джерри. Я выронил из рук очередную охапку дров и помчался к расселине в скале — по этой расселине пролегал кратчайший путь от пещеры к лесу. Джерри вновь завопил; тут я поскользнулся и дальше уж не бежал, а катился вниз до самого выступа, который располагался вровень со входом в пещеру. Я вихрем пронесся по проходу и наконец добрался до жилого грота. На постели, взрывая пальцами песок, корчился Джерри.
Я упал на колени рядом с драконианином.
— Я здесь, Джерри. Что с тобой? Что случилось?
— Дэвидж! — Драконианин закатил невидящие глаза; некоторое время он беззвучно шевелил губами, потом испустил очередной вопль.
— Джерри, вот я! — Я потряс драконианина за плечи. — Это же я, Джерри, Дэвидж!
Джерри повернул ко мне искаженное лицо и с силой, какую придает нестерпимая боль, вцепился в мою руку.
— Дэвидж! Заммис... что то неладно!
— Что? Чем тебе помочь?
Джерри опять закричал, но тут же безвольно обмяк в полуобмороке. Неимоверным усилием драконианин заставил себя очнуться и притянул мою голову к своим губам.
— Дэвидж, поклянись мне.
— В чем, Джерри? В чем поклясться?
— Заммиса... на Драко. Пусть предстанет перед фамильными архивами. Сделай это для меня.
— Как тебя понять? Ты так говоришь, словно помирать собрался.
— Собрался, Дэвидж. Заммис — двухсотое поколение... очень важно. Выведи мое дитя в жизнь на прямую дорогу, Дэвидж. Поклянись!
Свободной рукой я утер взмокший лоб.
— Ты не умрешь, Джерри. Крепись!
— Полно! Взгляни правде в лицо, Дэвидж! Я умираю! Ты должен обучить Заммиса родословной Джерриба... и книге Талман, гавей?
— Прекрати! — Осязаемой тяжестью на меня навалился панический страх. — Прекрати такие разговоры! Ты ведь не умрешь, Джерри. Давай же, борись за жизнь, кизлодда ты, сукин сын...
Джерри вскрикнул. Дышал он неглубоко, то погружался в забытье, то вновь приходил в сознание.
— Дэвидж.
— Что? — Я вдруг понял, что всхлипываю как маленький.
— Дэвидж, помоги Заммису появиться на свет.
— Что... как то есть? Ты о чем?
Джерри отвернулся к пещерной стенке.
— Подними мне куртку, Дэвидж. Скорее!
Я задрал вверх куртку змеиной кожи; обнажился вздутый живот. Из ярко красной складочки посреди живота сочилась прозрачная жидкость.
— Что же... что я должен делать?
Джерри учащенно задышал, потом затаил дыхание.
— Раздвинь! Раздвинь пошире, Дэвидж!
— Нет!
— Сделай это! Прошу тебя; иначе Заммис погибнет!
— Какое мне дело до твоего треклятого ребенка, Джерри? Ты лучше скажи, как спасти тебя?
— Раздвинь пошире... — прошептал драконианин. — Позаботься о моем малыше, иркмаан. Пусть Заммис предстанет перед архивами рода Джерриба. Поклянись мне в этом.
— Ох, Джерри...
— Поклянись же!
— Клянусь... — Жгучие слезы градом хлынули у меня по щекам. Джерри, закрыв глаза, ослабил хватку на моей кисти. Окаменев от горя, я опустился на колени возле драконианина. — Нет. Нет, нет, нет, нет.
— Раздвинь! Раздвинь пошире, Дэвидж!
Я нерешительно дотронулся до складки на животе у Джерри. Под моими пальцами пульсировала жизнь, пытаясь вырваться из безвоздушной темницы драконьего чрева. Эту новую жизнь я возненавидел, люто возненавидел треклятое отродье, как никогда ничего прежде не ненавидел. Меж тем пульсация у меня под пальцами слабела, а там и вовсе замерла.
Пусть Заммис предстанет перед архивами рода Джерриба. Поклянись мне в этом...
Клянусь...
Собравшись с духом, я ввел свои большие пальцы в складку и тихонько потянул на себя. Постепенно я наращивал усилие и наконец исступленно рванул. Складка поддалась, при этом забрызгав мне куртку прозрачной жидкостью. Расширив отверстие, я увидел недвижного Заммиса, скорчившегося как бы в ванночке, наполненной жидкостью.
Меня стошнило. Когда блевать стало нечем, я погрузил руки в жидкость и подвел их под младенца драконианина. Приподнял его, вытер свои губы о верхнюю часть рукава, прижался губами к ротику Заммиса и раскрыл крохотные губенки. Трижды, четырежды вталкивал я воздух в легкие младенца, но вот он закашлялся, а там и закричал. Растительным волокном я перетянул две пуповины, затем перерезал их, отделив Джеррибу Заммиса от плоти бездыханного родителя.

Занеся камень высоко над головой, я с размаху изо всех сил ударил по льду. Во все стороны брызнула ледяная крошка, обнажив темную зелень. Я опять поднял камень и опять с силой опустил, выбив изо льда другой камень. Я подобрал этот второй камень и отнес к наполовину засыпанному трупу дракошки. Дракошка, подумал я. Хорошо. Так и называй его в мыслях — дракошка. Жабья рожа. Гермафродит паршивый. Враг. Как угодно называй, лишь бы заглушить боль утраты.
Оглядев груду камней, я решил, что этого хватит для завершения похорон, и преклонил колени у могилы. Укладывая на пирамиду последние камни, не обращая внимания на мокрый снег, застывающий на змеиной коже моей одежды, я едва сдерживал слезы. Потер руки, чтоб согрелись. Весна не за горами, но слишком долгое пребывание на воздухе по прежнему опасно. А ведь возиться с могилой драконианина пришлось порядочно. Подняв очередной камень, я уложил его на место. Он придавил кожаное покрывало, и тут я понял, что труп уже окоченел. Торопливо навалил сверху остаток камней и встал.
Ветер едва не сбил меня с ног, я с трудом балансировал на льду возле могилы. Бросив взгляд на бурлящее море, я поплотнее запахнул на себе змеиные шкуры и глянул вниз, на каменную пирамидку. Хоть бы какие нибудь слова высечь. Нельзя же просто предать прах земле и тут же как ни в чем не бывало сесть за обед. Нужны хоть какие нибудь слова.Но какие именно? Я не религиозен, не был религиозным и драконианин. Что касается смерти, то его официальная философия относится к ней так же, как и моя неофициально личная, отрицающая мусульманские услады, языческие валгаллы, христианское царствие небесное. Смерть есть смерть, конец, финал, прахом был и в прах обратишься... Но все равно нужны хоть какие нибудь слова.
Я сунул руку за пазуху и сомкнул ее на золотом кубике Талмана. Ощутив сквозь варежку острые углы, я с закрытыми глазами мысленно перебрал изречения выдающихся драконианских философов. Однако ничего подходящего к случаю не припомнил.
Талман — книга о жизни. Слово талма означает «жизнь», ею то и занимается философия дракониан. До смерти у этой философии не доходят руки. Смерть есть непреложный факт, конец жизни. В Талмане не нашлось нужных слов. Порывами налетал леденящий ветер, я зябко ежился. Мои пальцы уже успели онеметь, закоченевшие ноги пронизывала боль. Но все равно нужны слова. Однако на ум приходили только такие, о г которых откроется некий шлюз и меня всего затопит горе, горе осознанной утраты. Но все равно... все равно нужны слова.
— Джерри, я... — Слов не было. Я отвернулся от могилы, и мои слезы смешались с мокрым снегом.

Окутанный теплом и безмолвием пещеры, я сидел на тюфяке, привалясь к пещерной стенке. Все пытался развлечься игрой теней и бликов света, которые огонь отбрасывал на противоположную стенку. Причудливые фигуры формировались лишь наполовину и тотчас исчезали вприпляску, прежде чем я успевал сосредоточиться и толком их разглядеть. В детстве я любил всматриваться в облака, видел там всякие лица, крепости да замки, зверей, драконов, великанов. Это был мир ухода от действительности, ухода в фантазию, он как бы впрыскивал диво и приключение в скучные и размеренные будни мальчишки, родившегося в обеспеченной семье и ведущего обеспеченное существование. На пещерной же стенке мне удавалось разглядеть всего лишь некую проекцию ада: языки пламени словно лизали искаженное, гротесковое изображение осужденных грешников. При мысли об аде мне стало смешно. Ведь ад рисуется нам этаким пожаром под управлением зубоскала садиста, облаченного в форму пожарника. На Файрине IV я твердо усвоил другое: ад — это одиночество, голод и нескончаемые холода.
До меня донеслось повизгивание, я бросил взгляд в полумрак — там в уголке пещеры был припасен тюфячок. Джерри собственноручно приготовил для Заммиса мешочек змеиной кожи и набил его шелухой от семян. Маленькое существо снова пискнуло, и я повернулся к нему, недоумевая, чего же ему надо. От страха я даже похолодел. Что едят драконьи дети? Дракониане ведь не млекопитающие. А нас на боевой подготовке всего то и научили, что распознавать дракошек... да еще убивать их. Потом меня охватила сущая паника: что же я пущу в ход вместо пеленок?
Дитя вновь заскулило. Я с усилием поднялся на ноги, подошел к крохе и опустился возле него на песок. Из свертка, когда то служившего Джерри летной формой, мне замахали пухленькие трехпалые ручонки. Я поднял сверток, перенес поближе к огню и уселся на камень. Кое как примостив сверток у себя на коленях, я осторожненько развернул его. Под желтыми, налитыми сном веками я приметил поблескивание желтых глазок Заммиса. Начиная от чуть ли не безносой мордочки и сплошных челюстей и кончая насыщенно желтым цветом кожи, Заммис по всем статьям был миниатюрной копией Джерри, если не считать подкожного жирка. Младенец, можно сказать, оброс складочками жира. Я внимательно осмотрел его и обрадовался, увидев, что дитя нигде не напачкало.
— Есть то хочешь? — Я глянул Заммису в личико.
— Гу.
Челюсти у него были готовы к действию, и я решил, что дракониане скорее всего с первого же дня жуют твердую пищу. Я отщипнул кусочек сушеной змеятины и коснулся им губок младенца. Заммис отвернул головенку.
— Ешь давай, ешь. Ничего лучше здесь не сыскать.
Я опять прижал змеятину к его губам, и тогда Заммис оттолкнул ее пухлой ручонкой.
— Ладно, проголодаешься — получишь, — уступил я.
— Гу, ме! — Головенка покачивалась у меня на коленях, крохотная трехпалая ладошка сомкнулась вокруг моего пальца, и дитя вновь захныкало.
— Есть ты не хочешь, пеленки менять не нужно, так чего ж тебе надо? Кос ва ну?
Личико Заммиса сморщилось, одна ручонка потянула меня за палец, другая махнула в направлении моей груди. Я взял Заммиса на руки, чтобы завернуть, как раньше, в летную форму, а крохотные ручонки вцепились в змеиную кожу моей куртки, и дитя подтянулось ко мне вплотную. Я прижал его теснее — оно прильнуло щечкой к моей груди и тут же уснуло.
— Вот оно что... Разрази меня гром!

Пока Джерри драконианин был жив здоров, у меня и мысли не возникало о том, как я близок к сумасшествию. Мое теперешнее одиночество было сродни раку и, подобно злокачественной опухоли, питалось ненавистью: ненавистью к планете с ее нескончаемыми морозами, нескончаемыми ветрами и нескончаемой уединенностью; ненавистью к беспомощному желтокожему младенцу, который, цепляясь за меня, требовал заботы, еды и любви, хоть я и не мог дать ему ни того, ни другого, ни третьего; наконец, ненавистью к самому себе. Я ловил себя на том, что совершаю чудовищные и омерзительные поступки. Пытаясь пробить глухую стену одиночества, я, бывало, разговаривал сам с собой, кричал, распевал песни, ругался на чем свет стоит, городил вздор и вообще отводил душу как умел.
Глаза малыша были раскрыты, он махал пухлыми ручками и гулил. Я подобрал с полу увесистый камень, проковылял в угол и занес каменную тяжесть над крохотным тельцем.
— Мне ведь недолго и уронить эту штуковину, малыш. Что с тобой тогда станется? — К горлу подступил истерический смех. Я отшвырнул камень. — Но стоит ли пачкать пещеру? Наружу тебя! Вынесу на минутку, и тебе крышка! Слышишь меня? Крышка!
Дитя покрутило трехпалыми лапками в воздухе, закрыло глазки и расплакалось.
— Почему ты не ешь? Почему под себя не ходишь? Почему ничего не делаешь, что положено, только ревешь?
Дитя заплакало еще пуще.
— Ба! Надо было прикончить тебя тем камнем. Самое милое дело...
Тут меня захлестнула волна отвращения к себе, я осекся, вернулся к своему тюфяку, взял шапку, варежки, шарф и полез вон из пещеры.
Еще не дойдя до каменной загородки у входа, я съежился от колючего ветра. Выбравшись на воздух, остановился, обвел взглядом море и небо, увидел перед собой мутную панораму, выдержанную в восхитительных тонах — черном и белом, сером и темно сером. Очередной порыв ветра кинулся на меня, едва не загнав обратно в пещеру. Я все таки удержался на ногах, подошел к кромке обрыва и погрозил морю кулаком.
— Ну давай! Давай же, дуй, бушуй, сучье ты отродье, кизлодда! Меня ты пока не прикончило!
Я покрепче зажмурил опаленные ветром веки, потом открыл глаза и посмотрел вниз. До ближайшего выступа — метров сорок, но, если разбежаться, это расстояние можно преодолеть. А там уж до скал, что в самом низу, останется каких нибудь сто пятьдесят метров. Прыгай. Я попятился от обрыва. Прыгай! Конечно, прыгай! Я отрицательно мотнул головой, глядя на море: нет уж, я вместо тебя трудиться не стану! Желаешь мне погибели, так потрудись умертвить меня сам, своими силами!
Я глянул назад и вверх — небо темнело на глазах, через час другой весь пейзаж будет укрыт саваном ночи. Я обернулся к расселине — той, что ведет к приземистому лесу над пещерой.
Присев на корточки у могилы драконианина, я обследовал груду камней: их уже скрепила пленочка льда. Джерри! Как же я теперь без тебя?

Сидит, бывало, драконианин у огня, оба мы что нибудь шьем. И беседуем.
— А знаешь, Джерри, все это, — я приподнимаю повыше Талман, — все это я слыхал и прежде. Я то ожидал чего нибудь нового.
Драконианин кладет рукоделие на колени и секунду испытующе смотрит на меня. Затем, качнув головой, вновь принимается за шитье.
— Не слишком глубоко ты мыслишь, Дэвидж.
— Это как же понимать?
Джерри протягивает трехпалую ладонь.
— Вселенная, Дэвидж, вокруг нас Вселенная — живые существа, неодушевленные предметы, всевозможные события. Не всё, конечно, одинаково, есть и различия, но Вселенная то одна и та же, и все мы обязаны подчиняться одним и тем же законам природы. Ты об этом задумывался ?
— Нет.
— Вот так и надо понимать. Не слишком глубоко мыслишь.
Я фыркаю.
— Говорил же я тебе, что все эти мысли мне и раньше были знакомы. Стало быть, как я себе представляю, люди не менее глубоко мыслят, чем дракониане.
Джерри смеется.
— Из каждого моего слова ты упорно выводишь какие то обобщения расового характера. Мое замечание относится к тебе лично, а не к человечеству в целом...

Я сплюнул на мерзлую почву. Вы, дракошки, воображаете себя великими умниками. Ветер крепчал, в нем ощущался солоноватый привкус моря. Надвигался очередной штормяга. Небо приобретало своеобразную темную окраску, не раз вводившую меня в заблуждение: вопреки всему я воспринимал этот цвет не как черный, а как темно синий. За воротник откуда то скользнула сосулька.
Что же тут дурного, если я просто напросто я? Не всем же быть философами, жабья ты рожа! Ведь таких, как я, во Вселенной насчитываются миллионы и даже миллиарды. Если не больше. Кому какая разница, задумываюсь я над смыслом жизни или не задумываюсь? Живем — и все тут, больше мне и знать то ничего не положено.

— Дэвидж, ты и свою то родословную выучил не дальше родителей, а теперь вдобавок отказываешься узнавать о своей Вселенной то, что доступно познанию. Каким же образом ты определишь свое место в жизни, Дэвидж? Где ты обретаешься? Кто ты есть?

Качая головой, я воззрился на могилу, потом отвернулся к морю. Самое позднее через час стемнеет окончательно, и белые барашки пены станут невидимками во мгле. Я — это я, вот кто я есть. Но тот ли самый «я» занес недавно камень над Заммисом, желая смерти беспомощному младенцу? Мне прямо кишки скрутило — до того явственно почудилось, будто одиночество, отрастив клыки и когти, впилось в меня, вгрызлось и теперь высасывает жалкие остатки моего здравого рассудка. Я вновь повернулся к могиле, закрыл глаза, потом открыл. Я космоистребитель, Джерри. Разве этого мало?

— Это твое занятие, Дэвидж, но отнюдь не ты и не то, что ты собой представляешь.

Став на колени у могилы, я принялся было разгребать обледенелые камни.
— Не надо, дракошка, не разговаривай со мной больше! Ты ведь мертв! — Тут я умолк, сообразив, что слова, всплывшие в моем сознании и будто бы произнесенные Джерри, на самом деле почерпнуты из Талмана, но только видоизменены применительно к моим собственным обстоятельствам. Я рухнул на камни, дрожа от ветра, затем не без труда поднялся на ноги. Знаешь, Джерри, Заммис ведь ничего не ест. Вот уже трое суток подряд. Что делать? Ну почему ты ничегошеньки не рассказал мне о драконятах, перед тем как... Я закрыл лицо руками. Спокойно, парень. Не вешай носа, и тебя поместят в приличный дурдом. Ветер отчаянно давил мне в спину; я уронил руки и отошел от могилы.

Я сидел у очага, глядя в огонь. Сквозь каменные своды пещеры вой ветра не проникал, дрова были сухие, пламя горело жарко и ровно. Я постучал пальцами по коленям, потом замурлыкал какую то мелодию. Шум — любого происхождения — помогает отгонять гнетущее одиночество.
— Сукин ты сын. — Рассмеявшись, я покивал головой. — Да да, еще какой, и кизлодда ва ну, дутщаат, — Я хмыкнул, припоминая все драконианские проклятия и ругательства, которым выучился у Джерри. Их набралось порядком. Отбивая ногой такт по песку, я опять замурлыкал. Потом умолк и сосредоточенно нахмурился — стал восстанавливать в памяти слова.

Левой, правой! Боже правый,
Знай, кто мы такие!
До ре ми, черт нас возьми, —
Космачи лихие.

Прислонясь к стенке пещеры, я попытался вспомнить еще какую нибудь военную песенку.

Вы здесь в казарме, мистер Джон.
Вы здесь солдат, а не пижон.
Нынче война, и любовь не для вас.
Разве что будет секретный приказ —
Ублажать подполковничьих жен.

— О черт! — Я хлопнул себя по коленке, вообразив физиономии пилотов из нашей эскадрильи, какими они запомнились мне по казарменному уголку отдыха. До того явственно они мне представились, что прямо ноздри защекотало от перегара. Ваддик, Вустер, Арнолд, этот... как бишь его, с перебитым носом... Димирест, Кадиц. Схватив воображаемую кружку с воображаемым грогом, положенным нам по нормам довольствия, и помахивая ею в такт песне, я вновь замурлыкал:

Мы пленного отправим в чем мама родила,
А ежели представится нам случай,
Врагу насыплем в задницу толченого стекла,
Для верности заклеив засургучив.

Пещеру заполнило эхо разухабистой песни. Я встал, потянулся и гаркнул во всю глотку:
— Йе э э э э хо о о о о!
Тут разревелся Заммис. Я подошел к тюфячку.
— Ну что? Проголодался?
— Анх, анх, веэ. — Дитя мотало головкой: туда сюда, туда сюда.
Подойдя к очагу, я отщипнул волоконце змеятины и вернулся к малышу. Опустившись на колени рядом с Заммисом, я поднес волоконце к его губкам. Как и раньше, дитя оттолкнуло предложенную еду.
— Это ты зря. Есть то надо!
Я предпринял еще одну попытку — с тем же результатом. Тогда я распеленал Заммиса и осмотрел крохотное тельце. Дитя ощутимо убавило в весе, хоть с виду и не ослабло. Что ж, я вновь запеленал младенца, встал и направился было к своему тюфяку.
— Ту у, веэ.
— Чего? — Я обернулся.
— А, гу, гу.
Я опять подошел к тюфячку, нагнулся и поднял младенца на руки. Глазки его были открыты, он заглянул мне в лицо и расплылся в улыбке.
— Ну что ты надо мной то смеешься, уродец? Лучше бы на себя на самого в зеркало полюбовался.
Заммис разразился отрывистым смехом, а после загукал от удовольствия. Я уселся на тюфяк и пристроил Заммиса у себя на коленях.
— Гумма, бух, бух. — Ручонка ухватилась за клочок змеиной кожи, служивший клапаном на моей рубашке, и потянула его на себя.
— Сам ты гумма бух бух. Так так, а теперь мы чем займемся? Хочешь, начну преподавать тебе родословную семейства Джерриба? Все равно ты никуда от нее не денешься, рано или поздно придется зубрить, а потому можно спокойно начать хоть сегодня.
Родословная семейства Джерриба... Единственное, за что когда либо до небес превозносил меня Джерри, — это за добросовестное ее воспроизведение. Я посмотрел в глазенки Заммиса.
— Настанет день, подведу тебя к архивам рода Джерриба, и ты скажешь: «Вот я стою пред вами — я, Заммис из рода Джерриба, рожденный от Шигена, космоистребителя...»
Я улыбнулся при мысли о том, сколько желтых броней поползет кверху, если Заммис продолжит так: «И дьявольски толковым истребителем был этот Шиген, доложу я вам. Чего уж больше, мне рассказывали, как он однажды, получив серьезнейшие повреждения, успел катапультироваться, да еще перед этим сбил одного сукина сына, кизлодда, всем и каждому известного под именем Уиллис Дэвидж...»
Я сокрушенно покачал головой.
— Если будешь излагать свою родословную по английски, тебя за это по головке не погладят, Заммис.
И начал снова:
— Наата ну энта ва, Заммис зеа доэз Джерриба, эстай ва Шиген, асаам наа денвадар...

Восемь долгих дней и ночей я изнывал от страха, что дитя не выживет. Перепробовал решительно все подручные средства: коренья, сушеные ягоды, сушеные фрукты, вяленую змеятину — все в вареном, пережеванном и перемолотом виде. Заммис упорно воротил мордашку. Я его частенько распеленывал, но всякий раз пеленки оказывались такими же чистенькими, как и когда я впервые завернул в них младенца. Заммис убавлял в весе, зато, по видимому, день ото дня набирался силенок. На девятый день дитя вовсю ползало по полу пещеры. А пещера, даже при горящем очаге, никогда толком не прогревалась. Я боялся, как бы младенец не простыл, разгуливая голышом, а потому облачил его в крохотные костюмчик и шапочку из змеиной кожи, собственноручно сшитые Джерри. Надев все это на Заммиса, я поставил его на пол и окинул взглядом. У малыша уже выработалась непередаваемо озорная улыбка; в сочетании с плутоватыми искрами в желтых глазенках, с костюмчиком и шапочкой она придавала Заммису сходство с эльфом. Поначалу я руками удерживал Заммиса в стоячем положении. Но малыш, похоже, вполне твердо держался на ногах, и я убрал руки. Заммис улыбнулся, взмахнул исхудалыми ручонками, потом, рассмеявшись, сделал неуверенный шажок ко мне. Я перехватил малыша, не дав ему упасть, и маленький драконианин взвизгнул.
Спустя еще двое суток Заммис бодро ходил и совался повсюду, куда только можно. Возвращаясь в пещеру после недолгого отсутствия, я каждый раз проводил немало тревожных минут, обшаривая в поисках малыша глубинные закоулки пещеры. В один прекрасный день, перехватив Заммиса у самого выхода (малыш на всех парах мчался наружу), я решил, что с меня довольно. Смастерил из змеиной кожи шлейку, снабдил ее длинным поводком из той же змеиной кожи, а свободный конец поводка прикрепил к выступу скалы над своим тюфяком. Заммис по прежнему совался повсюду, но теперь его по крайней мере можно было без труда разыскать.
Минуло четыре дня с тех пор, как дитя выучилось ходить, и вот теперь оно попросило еды. Пожалуй, во всей Вселенной не найдешь детишек удобнее и практичнее драконианских. В течение трех или четырех земных недель драконята существуют за счет подкожных жировых отложений, и все это время у них отсутствуют естественные потребности. А вот научившись ходить и, стало быть, обретя возможность добраться до какого либо обусловленного, взаимоприемлемого местечка, они начинают испытывать голод и жажду, а также выводить из организма отходы жизнедеятельности. Один единственный раз показал я малышу, как надо пользоваться мусорным ящичком, который я специально на такой предмет изготовил, и второго раза уже не понадобилось. После пяти шести уроков Заммис самостоятельно снимал и надевал штанишки. Следя за тем, как растет и обучается маленький драконианин, я понемногу начал понимать тех ребят из нашей эскадрильи, которые изводили друг друга — да и всех окружающих — бесчисленными фотокарточками омерзительных малюток, причем каждый снимок сопровождался тридцатиминутными россказнями пояснениями. Еще до того, как начал таять лед, Заммис заговорил. Я приучил его звать меня дядей.

Тот сезон, когда тает лед, я за неимением лучшего термина окрестил весной. Много воды утечет, прежде чем зазеленеет низкорослый лес и змеи рискнут высунуться из ледовых нор. Небо по прежнему было затянуто вековечной пеленой злых студеных туч, по прежнему мела снежная крупка, решительно все обволакивая скользкой твердой глазурью. Однако на другой же день глазурь таяла, а теплый воздух пробивался в глубь почвы еще на один миллиметр.
Я понял, что теперь самое время заготовлять дрова. В канун зимы мы с Джерри не сумели заготовить впрок достаточное их количество. Быстротечное лето придется посвятить сбору и заготовке продуктов на следующую зиму. Я надеялся соорудить более прочную дверь у входа в пещеру и поклялся себе, что изобрету какую никакую домашнюю сантехнику. Как ни говори, а снимать штаны на морозе в разгар зимы — удовольствие ниже среднего, да вдобавок опасное. Вот чем была у меня забита голова, когда я, развалясь на тюфяке, глядел, как сквозь щель в кровле улетает дым очага. Заммис в каком то из закоулков играл в камешки, которых я ему насобирал специально для забав, а сам я, должно быть, задремал. Проснулся я оттого, что малыш тряс меня за руку.
— Дядя!
— А? Что, Заммис?
Я повернулся на бок — лицом к маленькому драконианину.
Заммис поднял свою ладошку, растопырив пальчики.
— В чем дело, Заммис?
— Смотри. — Дитя показало мне все три пальчика поочередно. — Один, два, три.
— Ну и что?
— Смотри. — Схватив мою ладонь, Заммис оттопырил мне пальцы. — Один, два, три, четыре, пять!
— Значит, ты научился считать, — кивнул я. Драконианин нетерпеливо отмахнулся кулачком.
— Смотри. — Дитя схватило мою вытянутую руку, а свою положило поверх. Другой ручонкой Заммис показал сперва на свой палец, потом на один из моих: — Один, один.
Желтые глазенки воззрились на меня вопрошающе, стремясь убедиться, все ли я понимаю.
— Так.
— Два, два, — вновь показало дитя, подняло на меня глазенки, затем перевело взгляд мне на руку и опять показало: — Три, три. — Потом малыш схватил два моих лишних пальца. — Четыре, пять! — Он выпустил мою руку, затем ткнул себя в ладошку — Четыре, пять — где?
Я тряхнул головой. Заммис, которому и четырех земных месяцев не сравнялось, частично уловил разницу между драконианами и людьми. Человеческий детеныш начинает задавать подобные вопросы лет... ну, не знаю, лет в пять, шесть, семь. Я вздохнул.
— Заммис!
— Да, дядя?
— Заммис, ты драконианин. У всех дракониан на руке только три пальца. — Я поднял правую руку и пошевелил пальцами. — А я человек. У меня их пять.
Я мог бы поклясться, что глаза ребенка наполнились слезами. Заммис вытянул свои ручонки, поглядел на них, качнул головой.
— Вырасти четыре, пять?
Я сел лицом к малышу. Заммис не мог взять в толк, почему у него отсутствуют целых четыре пальца.
— Слушай ка, Заммис. Мы с тобой разные... разные существа, понимаешь?
Заммис затряс головой.
— Вырасти четыре, пять?
— Нет, не вырастут. Ты ведь драконианин. — Я стукнул себя по груди. — А я человек. — Впрочем, такое объяснение ни к чему не приведет. — Твой родитель, тот, что дал тебе жизнь, был драконианин. Понял?
— Драконианин. Что это — драконианин? — нахмурился Заммис.
Меня так и подмывало прибегнуть к старому доброму спасительному приему «вырастешь — узнаешь». Однако я не пошел по пути наименьшего сопротивления.
— У дракониан на каждой руке по три пальца. У твоего родителя было на руках по три пальца. — Я поскреб бороду. — Мой родитель был человеком и имел на каждой руке по пять пальцев. Вот почему у меня на руках тоже по пять пальцев.
Опустившись коленями на песок, Заммис принялся изучать собственные пальцы. Посмотрел на меня, на свои ладошки, опять на меня.
— Как это — родитель?
Тут уж я принялся изучать малыша. У него не иначе как кризис становления личности. Единственное разумное существо, им когда либо виденное, — это я, а у меня на каждой руке по пять пальцев.
— Родитель — это... такая штука... — Я опять поскреб бороду. — Вот смотри сам: все мы откуда то беремся. У меня были мать и отец — два разных человека, они и подарили мне жизнь; так получился я, понял?
Заммис окинул меня взглядом, в котором ясно читалось: что то ты больно много о себе разболтался.
— Это трудно объяснить, — вздохнул я. Заммис ткнул себя в грудь.
— А моя мать? Мой отец?
Я развел руками, уронил их на колени, поджал губы, почесал бороду — в общем, тянул время как мог. А Заммис ни на миг не отводил от меня немигающих глаз.
— Понимаешь, Заммис, у тебя нет матери и отца. У меня есть, потому что я человек, но ведь ты то драконианин. У тебя есть родитель — только один, ясно?
Заммис покачал головой. Глядя на меня, коснулся своей груди.
— Драконианин.
— Верно.
— Человек. — Он коснулся моей груди.
— Опять верно.
Заммис убрал ручонку к себе на колени.
— Откуда получился драконианин?
Господи помилуй! Малышу, которому еще и на четвереньках то ползать не положено, я вынужден объяснять, как размножаются гермафродиты!
— Заммис... — Я приподнял было руку, но тут же бессильно опустил. — Смотри. Ты видишь, насколько я больше, чем ты?
— Да, дядя.
— Хорошо. — Я пригладил волосы, всячески выгадывая время и надеясь, что ко мне придет вдохновение. — Твой родитель был такой же большой, как я. Звали его... Джерриба Шиген. — Странно, какую боль вызывает даже простое произнесение имени. — Джерриба Шиген был похож на тебя: у него на руках было только по три пальца. А ты вырос у него в животике. — Я ткнул Заммиса в живот. — Понял?
Заммис хихикнул и прижал ручонки к животу.
— Дядя, а как там вырос драконианин?
Я переместил ноги на тюфяк и улегся. Откуда берутся маленькие драконята? Посмотрев на Заммиса, я увидел, что ребенок ловит каждое мое слово. С недовольной миной я выложил ему чистейшую правду:
— Черт меня побери, Заммис, если я знаю. Черт меня побери.
Через полминуты малютка Заммис с упоением играл в камешки.

Летом я показал Заммису, как ловить и свежевать длинных серых змей, а после научил коптить их мясо. Сидит ребенок, бывало, на отмели над какой нибудь илистой лужицей, желтых глазенок не сводит со змеиных нор — ждет, чтоб хоть один из тамошних обитателей высунул голову. Ветер дует вовсю, а Заммис и ухом не ведет. Но вот появляется плоская треугольная голова с малюсенькими синими глазками. Змея внимательно обследует лужицу, поворачивается и обследует сперва отмель, потом небо. Чуть чуть вылезет из норы — и опять все проверит заново. Частенько змеи в упор смотрят на Заммиса, но маленький драконианин недвижим словно камень. Заммис не шелохнется, пока змея не выползет из норы достаточно далеко и, значит, уже не сумеет мгновенно улизнуть обратно, хвостом вперед. Тогда Заммис нападает — ухватит змею обеими руками чуть пониже головы. Змеи эти беззубы и неядовиты, зато энергичны и порой, случается, уволакивают Заммиса за собой в лужицу.
Кожи мы расправляли и обертывали вокруг поваленных деревьев, закрепляя там для просушки. Бревна были сложены на открытой площадке вблизи входа, но под скальным козырьком, обращенным прочь от океана. При такой обработке около двух третей змеиных шкур дубились, остальные же сгнивали.
За кожевенным цехом располагалась коптильня — обнесенная камнями каморка, где мы развешивали змеиные тушки. В яме, вырытой в полу каморки, мы разжигали костер из зеленых веток, а после заделывали маленькое входное отверстие камнями и глиной.
— Дядя, а почему мясо не портится, если его прокоптить?
Я задумался.
— Точно не могу сказать, но знаю, что не портится.
— Откуда знаешь?
Пожимаю плечами.
— Знаю, и все. Читал, наверное.
— Что значит «читал»?
— Чтение — это вот как я сажусь и читаю Талман.
— А в Талмане объясняют, почему мясо не портится?
— Нет. Я имел в виду — что читал в другой книге.
— У нас есть другие книги?
Я отрицательно покачал головой.
— Читал до того, как попал на эту планету.
— Зачем ты попал на эту планету?
— Я ведь тебе объяснял. Мы с твоим родителем совершили здесь вынужденную посадку после боя.
— Почему люди и дракониане воюют?
— Все крайне сложно.
Я неопределенно махнул рукой. У людей позиция такова: дракониане — это агрессоры, вторгшиеся в наш космос. Позиция дракониан, напротив, сводится к тому, что люди — агрессоры, вторгшиеся в их космос. А где же правда?
— Заммис, все объясняется колонизацией новых планет. Обе расы ведут экспансию, у обеих рас издавна сложилась традиция отыскивать и колонизировать новые планеты. Насколько я понимаю, с какого то определенного дня наша экспансия пошла за счет друг друга. Понял?
Заммис кивнул и — на мое счастье — умолк, поскольку глубоко задумался. Главное то я от драконьего детеныша познал: существует уйма вопросов, ответы на которые мне неизвестны. При всем том я был весьма доволен собой, ведь я успешно втолковал Заммису краткие сведения о войне и тем самым увильнул от необходимости обнаруживать собственное невежество в вопросах, связанных с заготовкой мяса впрок.
— Дядя!
— Да, Заммис?
— Что такое планета?

К концу сырого, прохладного лета мы битком набили пещеру дровами и пищевыми припасами. Сбросив эти заботы с плеч долой, я вплотную занялся тем, как бы приспособить естественные озерца (в глубине пещеры их было предостаточно) в качестве своего рода внутренней водопроводной системы. Сама то ванна не составляла проблемы. Бросая раскаленные камни в одно из маленьких озер, можно довести воду до терпимой и даже приятной температуры. После купания с помощью полых стеблей растения, напоминающего бамбук, можно удалять из пещеры грязную воду. Затем нетрудно вновь наполнить ванну чистой водой из вышележащего озерца. Проблема заключалась в том, куда отводить грязную. В полу нескольких гротов были отверстия. Мы испытали первые три; через них вода просачивалась в нашу центральную жилую «залу», стекая при этом к ее порогу. Прошлой зимой мы с Джерри какое то время подумывали использовать одно из этих отверстий вместо уборной, беря воду для слива из озерца. Однако мы тогда воздержались, потому что не знали, куда именно она будет сливаться.
Четвертое же отверстие, как оказалось, выводило воду за пределы пещеры, на скалу. Не идеально, но все таки лучше, чем справлять нужду под градом, метелью или смесью того и другого. Мы расширили отверстие, превратили его в слив для ванны и уборной. Готовясь вместе с Заммисом насладиться первым нашим теплым купанием, я стянул с себя змеиные кожи, попробовал ногой воду и окунулся.
— Здорово! — Я обернулся к Заммису, ребенок успел раздеться только наполовину. — Иди же сюда, Заммис. Чудесная водичка.
Заммис уставился на меня, разинув рот.
— Что с тобой?
Вытаращив глазенки, малыш взмахнул трехпалой ручонкой:
— Дядя... что это такое?
Я глянул вниз.
— Ах это! — Я смущенно посмотрел малышу в лицо. — Заммис, я ведь уже объяснил тебе, ты не забыл? Я же человек.
— Но для чего это?
Я погрузился в теплую воду, тем самым скрыв из виду обсуждаемый предмет.
— Это для выведения из организма ненужной жидкости... ну и еще для кое чего. А теперь живо мыться.
Сбросив змеиные шкуры, Заммис окинул взглядом свое гладкое тельце — универсальную систему, — после чего скользнул в ванну. Малыш погрузился в воду по самую шейку, но желтых глазенок с меня не сводил.
— Дядя.
— Что?
— Кое еще чего?
Ну что ж, я объяснил. Впервые в жизни маленький драконианин, похоже, усомнился в правдивости моего ответа — раньше то он принимал на веру каждое мое слово. Откровенно говоря, я убежден: на сей раз Заммис решил, что я вру... может быть, потому, что я действительно наврал ему с три короба.

Зима началась с того, что легкий ветерок осыпал нас хлопьями снежинок. Мы стояли возле груды камней, которые служили Джерри надгробием, я держал малыша за руку. Заммис запахнулся поплотнее в змеиные шкуры — от ветра, склонил головенку, затем обернулся ко мне и поднял глаза.
— Дядя, это могила моего родителя?
— Да, — ответил я.
Вновь повернувшись к могиле, Заммис тряхнул головой.
— Дядя, а что я должен испытывать?
— Не понял, Заммис.
Ребенок кивнул в сторону могилы.
— Я ведь вижу: когда ты здесь, тебе грустно. Мне кажется, ты хочешь, чтобы я тоже испытывал грусть. Хочешь?
Я нахмурился, потом решительно сказал:
— Нет. Я не хочу, чтоб тебе становилось грустно. Мне просто хотелось, чтоб ты знал, где находится эта могила.
— Теперь мне можно идти?
— Конечно. Ты найдешь обратную дорогу к пещере?
— Да. Боюсь, как бы мыло опять не переварилось.
Я провожал взглядом малыша, пока он мелькал среди безлистых деревьев, а после вновь обернулся к могиле.
— Ну что, Джерри, как тебе показался твой отпрыск? Знаешь, однажды Заммис древесной золой оттирал с раковин жир, а потом одну из раковин снова поставил на огонь и налил туда водички, чтобы откипятить остатки пригоревшей еды. Жир и зола. Я и глазом моргнуть не успел, как мы уже варили мыло. Первая партия у Заммиса вышла такая, что с нас чуть шкуру не свезло, но детеныш неуклонно совершенствуется...
Я глянул вверх, на облака, затем перевел взгляд на море. Вдали, у горизонта, громоздились черные тучи.
— Видишь? Тебе то ясно, что там такое? Намечается ураган номер один.
Ветер крепчал; я присел возле могилы на корточки, подобрал откатившийся камень.
— Заммис славный детеныш, Джерри. Я то хотел его возненавидеть... после твоей смерти. Хотел возненавидеть.
Я положил камень на место, в надгробие, и опять оглянулся на море.
— Не представляю, как мы выберемся с этой планеты, Джерри...
Краешком глаза я уловил какое то движение. Повернулся вправо, глянул поверх деревьев. На фоне серого неба отчетливо виднелась черная точка — она стремительно уносилась прочь. Я провожал ее взглядом, пока она не скрылась за тучами.
Я прислушался в надежде уловить рев выхлопов, но сердце у меня колотилось до того гулко, что расслышал я только ветер. Неужто корабль? Я встал, сделал несколько шагов в сторону исчезнувшего пятнышка, но тут же остановился. Оглянувшись, я заметил, что камни в надгробии Джерри уже затянулись тонким слоем снежинок. Я вздохнул и двинулся в пещеру. Скорее всего просто птица.

Заммис сидел на тюфячке, тыкал костяной иголкой в лоскутки змеиной кожи. А я, у себя на тюфяке, следил за дымком, который кольцами тянулся к щели в кровле. Что же это было? Птица или корабль? Черт, не будет мне теперь покоя. Я выбросил из головы всякую мысль о расставании с чуждой планетой, похоронил ее, закопал на все лето. А теперь она опять терзает меня и манит. Ходить под лучами родного солнышка, носить тканую одежду, наслаждаться центральным отоплением, есть блюда, приготовленные искусным поваром, вновь очутиться среди... людей.
Я перекатился на правый бок и уставился в стену, возле которой помещался тюфяк. Люди. Люди человеки. Я закрыл глаза и сглотнул слюну. Девушки. Женщины. Перед моим мысленным взором проплывали картинки: лица, тела, смеющиеся парочки, танцы после учебных полетов... как же ее звали? Долора? Дора?
Тряхнув головой, я поднялся и сел лицом к огню. Зачем мне такие видения? Ведь я все это благополучно похоронил... забыл... все перекипело.
— Дядя!
Я посмотрел на Заммиса. Желтая кожа, желтые глаза, безносая жабья рожица. Одно расстройство.
— Что?
— Что нибудь неладно?
Неладно, ха ха.
— Да нет. Просто мне показалось, будто я сегодня кое что видел. Впрочем, наверное, ничего и не было.
Потянувшись к очагу, я взял со сковороды кусочек сушеной змеятины. Подул на нее, затем принялся ожесточенно грызть жилистое мясо.
— А как это выглядело?
— Не знаю. Двигалось так, что я было подумал, уж не корабль ли. Но очень быстро исчезло — не поймешь. Возможно, это была птица.
— Птица?
Я пристально глянул на Заммиса. Он никогда не видел птиц; да и я не замечал их на Файрине IV.
— Летающее животное.
Заммис кивнул.
— Дядя, когда мы рубили в лесу дрова, я видел что то летающее.
— Как как? Почему же ты ничего не сказал?
— Хотел сказать — и забыл.
— Забыл! — Я насупился. — В каком направлении оно летело?
— Сюда. — Заммис показал пальцем в глубь пещеры. — От моря. — Заммис отложил шитье. — Давай пойдем посмотрим, куда оно улетело.
Я покачал головой.
— Зима только начинается. Ты не представляешь, что такое зима. Мы с тобой и нескольких дней не протянем.
Заммис вновь принялся протыкать дыры в змеиной коже. Поход в зимних условиях — это верная смерть. Другое дело — весна. Если у нас будет палатка, да если одежду сделать из двойного слоя змеиных шкур с прокладкой из растительных волокон, то мы выживем. Надо смастерить палатку. Мы с Заммисом можем посвятить зиму изготовлению палатки... и рюкзаков. Да, еще ботинки. Нужны прочные походные ботинки. Надо помозговать...
Поразительно, какое пламя способна раздуть искорка надежды: огонь разгорается и в конце концов сжигает отчаяние. Был ли это корабль? Неизвестно. А если был, тогда что он делал — стартовал или совершал посадку? Неизвестно. Если стартовал, то мы с Заммисом пойдем в неверном направлении. Однако противоположное направление ведет в открытое море. Была не была. Весной мы отправимся в путь туда, за лес, посмотрим, что там делается.

Зима промчалась быстро; Заммис трудился над палаткой, а я заново изобретал сапожное ремесло. На змеиной коже я обвел углем контуры наших ступней и после кропотливых экспериментов установил, что если прокипятить змеиную кожу с похожими на сливу плодами, то она становится мягкой и чуть клейкой, как резина. Если уложить такую кожу в несколько слоев и хорошенько просушить под гнетом, то получалась прочная, упругая подошва. Наконец ботинки для Заммиса были готовы, и тут выяснилось, что надо начинать все сначала.
— Маловаты, дядя.
— То есть как маловаты?
— Жмут. — Заммис неопределенно ткнул себе под ноги. — У меня уже все пальцы скривились.
Присев на корточки, я ощупал сквозь ботинки ноги малыша.
— Ничего не понимаю. Ведь с тех пор как я снял мерку, прошло дней двадцать, от силы двадцать пять. Ты уверен, что не шевелился, пока я обводил ступню углем?
— Не шевелился, — мотнул головой Заммис.
Я наморщил лоб, затем распрямился и скомандовал:
— Встань ка, Заммис.
Драконианин встал, я подошел ближе и прикинул: макушка Заммиса доставала мне до середины груди. Еще каких нибудь шесть — десять сантиметров, и он сравняется ростом с покойным Джерри.
— Снимай башмаки, Заммис. Я тебе сделаю другую пару, побольше размером. А ты уж старайся расти помедленнее.

Заммис раскинул палатку внутри пещеры, в палатке разложил пылающие угли, затем принялся натирать кожу жиром — для водонепроницаемости. Драконианин здорово тянулся вверх, и мне пришлось повременить с его обувкой: сошью, когда буду наконец твердо знать нужный размер. Я пытался экстраполировать, обмеряя каждые десять дней ступню Заммиса и мысленно продолжая кривую роста до самой весны. Получалось что то немыслимое: по моим прикидкам, когда стает снег, ноги у малыша станут каждая с десантный транспорт. К весне Заммис достигнет полного роста. Старые летные сапоги Джерри развалились еще до рождения Заммиса, но «развалины» их я сохранил. Снял с подметок мерку и решил уповать на лучшее.
Я возился с новыми башмаками, а Заммис присматривал за обработкой палаточной кожи. Но вот драконианин перевел взгляд на меня.
— Дядя!
— Что?
— Бытие первично?
— Так утверждает Шизумаат, — ответил я, — у меня нет оснований сомневаться в его выводах.
— Но, дядя, откуда мы знаем, что бытие реально?
Я отложил заготовки, посмотрел на Заммиса и, сокрушенно хмыкнув, вернулся к шитью.
— Поверь мне на слово.
— Но, дядя, — недовольно возразил драконианин, — это ведь будет не знание, а вера.
Я вздохнул; мне припомнился второй курс в университете: компания сопливых лоботрясов в тесной дешевой квартирке экспериментирует со спиртным, успокоительными таблетками и философией. Заммису чуть побольше земного года, а он уже превращается в зануду интеллектуала.
— Чем же плоха вера?
У Заммиса вырвался сдавленный смешок.
— Да что ты, дядя! Вера?
— Иным она помогает в сей юдоли.
— Где?
Я почесал в затылке.
— В сей юдоли, то есть в жизни. Кажется, Шекспир.
— Этого в Талмане нет, — нахмурился Заммис.
— И неудивительно. Шекспир был человеком.
Заммис встал, подошел к очагу и уселся напротив меня.
— Он был философ, такой, как Мистаан или Шизумаат?
— Отнюдь. Он писал пьесы — все равно что рассказы, только их надо разыгрывать.
Заммис потер подбородок.
— А ты помнишь что нибудь из Шекспира?
Я поднял палец.
— «Быть иль не быть, вот в чем вопрос».
Драконианин отвалил челюсть, после чего кивнул.
— Да. Да! Быть иль не быть, вот уж действительно вопрос! — Заммис всплеснул руками. — Откуда мы знаем, что за пределами пещеры ярится ветер, если нас там нет и мы этого не видим? Бушует ли море, если нас нет на берегу и мы ничего этого не наблюдаем?
— Конечно, — уверенно сказал я.
— Но, дядя, откуда нам это известно?
Я покосился на драконианина.
— Заммис, ответь ка мне на один вопросик. Истинно или ложно следующее суждение: «Все, что я сейчас говорю, неправда»?
Заммис похлопал веками.
— Если это неправда, значит, суждение истинно. Но... если оно истинно... суждение ложно, но... — Заммис опять моргнул, потом возобновил прерванное занятие — принялся втирать жир в палатку. — Мне надо подумать, дядя.
— Подумай, Заммис.
Он размышлял минут десять, затем проговорил:
— Суждение ложно.
Я улыбнулся:
— Но ведь суждение именно это и утверждает, а следовательно, оно истинно, однако... — Разгадки я ему не раскрыл. Ох, самодовольство, ты ввергаешь в соблазн даже праведников.
— Да нет же, дядя. Суждение в данном конкретном контексте бессмысленно.
Тут уж я пожал плечами.
— Понимаешь, дядя, это суждение исходит из предпосылки, будто существуют некие мерила истинности и ложности, самоценные и не зависящие от всех иных критериев. По моему, в Талмане логика Луррвенны высказывается по этому поводу однозначно, и если приравнять бессмысленность к ложности, то...
— Да, тут такое дело... — вздохнул я.
— Понимаешь, дядя, прежде всего надо условиться о том, в каком контексте твое суждение имеет смысл.
Я подался вперед, насупился, почесал в бороде.
— Понятно. А еще утверждают, что яйцеклетка курицу не учит.
Заммис как то косо на меня посмотрел и уж совсем опешил, когда я повалился к себе на тюфяк, по дурацки гогоча.

— Дядя, почему в роду Джерриба повторяются только пять имен? Ты ведь говорил, что в человеческих родословных чередуются множество имен.
Я кивнул.
— Пять имен рода Джерриба — это всего лишь символы, носители же должны украсить их деяниями. Важны деяния, а вовсе не имена.
— Гоциг приходится родителем Шигену, точно так же как Шиген приходится родителем мне.
— Конечно. Ты ведь это вызубрил наизусть.
Заммис сдвинул брови.
— Значит, когда я стану родителем, мне придется назвать своего маленького Тай?
— Да. А Тай назовет своего малыша Гаэзни. Чем ты здесь недоволен?
— Я бы хотел назвать своего ребенка Дэвидж, в твою честь.
Я улыбнулся.
— Имя Тай носили великие банкиры, коммерсанты, изобретатели и... впрочем, ты все это знаешь наизусть. А имя Дэвидж мало чем ознаменовано. Подумай, как много потеряет Тай, если ты не назовешь его Таем.
Заммис немного подумал и согласился.
— Дядя, как по твоему, Гоциг еще жив?
— Насколько мне известно, жив.
— Какой он?
Я стал припоминать рассказы Джерри о его родителе Гоциге.
— Он преподавал музыку, он очень сильный. Джерри... Шиген говорил, что его родитель пальцами гнет железные брусья. Кроме того, Гоциг держится с большим достоинством. Думаю, в эту минуту Гоцигу очень грустно. Ведь он, наверное, считает, что род Джерриба угас.
Заммис помрачнел, его желтые бровки сошлись воедино.
— Дядя, нам во что бы то ни стало надо попасть на Драко. Мы должны сообщить Гоцигу, что род продолжается.
— Попадем и сообщим.
Истончался зимний лед, были готовы и башмаки, и палатка, и рюкзаки. Мы завершали отделку новых утепленных костюмов. Поскольку Джерри давал мне Талман лишь на время, ныне золотой кубик висел на шее у Заммиса. Драконианин то и дело вытряхивал из кубика крохотную золотистую книжицу и читал ее часами.
— Дядя!
— Что?
— Почему дракониане говорят и пишут на одном языке, а люди на другом?
Я рассмеялся.
— Заммис, люди говорят и пишут на множестве языков. Английский — лишь один из них.
— Как же люди разговаривают между собой?
— Не всегда они разговаривают, — уточнил я. — А уж если разговаривают, то прибегают к услугам переводчиков — людей, владеющих обоими языками.
— Мы с тобой владеем и английским, и драконианским; можно ли теперь считать нас переводчиками?
— Пожалуй, можно, только для этого надо сыскать такого человека и такого драконианина, которым захотелось бы побеседовать между собой. Помни, идет война.
— Как же прекратится война, если они не побеседуют?
— Надо полагать, рано или поздно побеседуют.
Заммис улыбнулся.
— Пожалуй, я не прочь бы стать переводчиком и посодействовать прекращению войны. — Драконианин отложил шитье и разлегся на своем новом тюфяке. — Дядя, а как по твоему, за лесом мы кого нибудь отыщем?
— Надеюсь.
— Если отыщем, полетишь со мной на Драко?
— Я ведь обещал твоему родителю, что полечу.
— Нет, я имею в виду — потом. После того как я произнесу свою родословную, что ты станешь делать?
— Не знаю. — Я задумчиво воззрился на огонь. — Война может долго еще мешать нам вернуться на планету Драко.
— А что потом?
— Скорее всего опять военная служба.
Заммис приподнялся на локте.
— Опять станешь истребителем?
— Конечно. Это все, что я умею делать.
— И будешь убивать дракониан?
Тут уж я отложил шитье и пристально вгляделся в драконианина. С тех пор как мы с Джерри оттузили друг друга, многое изменилось — больше, чем я воображал. Я качнул головой.
— Нет. Наверное, я вообще не буду пилотом... военным. Может, подыщу работу в гражданской авиации. — Я пожал плечами. — А может, и выбирать то не придется — начальство само за меня выберет.
Заммис сел и на какое то время замер; потом встал, подошел к моему тюфяку и опустился рядом со мной на колени.
— Дядя, я не хочу с тобой расставаться.
— Не говори глупости. Ты попадешь к своим. Тебя будет окружать родня — отец твоего родителя Гоциг, братья Шигена, их дети... ты меня напрочь позабудешь.
— И ты меня?
Я заглянул в желтые глаза и погладил Заммиса по щеке.
— Нет. Я тебя не забуду. Но только учти, Заммис: ты драконианин, а я человек, следовательно, мы с тобой в разных лагерях Вселенной.
Заммис снял мою руку со своей щеки, растопырил мои пять пальцев и принялся их разглядывать.
— Что бы ни случилось, дядя, я никогда тебя не забуду.

Лед растаял, и вот на промозглом ветру, в слякоти, согнувшись под тяжестью рюкзаков, мы с драконианином стояли возле могилы. Заммис сравнялся ростом со мною, а значит, вымахал чуть повыше Джерри. У меня с души свалился камень: сапоги пришлись впору. Заммис подтянул рюкзак поудобнее, отвернулся от могилы к морю. Глянув в том же направлении, я увидел, как накатывают и разбиваются о скалы буруны, потом перевел взгляд на драконианина.
— О чем задумался?
Заммис смотрел себе под ноги, затем поднял глаза на меня.
— Дядя, раньше я об этом как то не думал, но... я буду тосковать по здешним местам.
— Вздор! По здешним? — Я со смехом хлопнул драконианина по плечу. — С какой стати тебе по ним тосковать?
Заммис опять вгляделся в морскую даль.
— Здесь я многое узнал. Здесь ты меня многому научил, дядя. Здесь я прожил всю свою жизнь.
— Только зарю жизни, Заммис. Вся жизнь у тебя впереди. — Я мотнул головой в сторону могилы. — Попрощайся.
Заммис повернулся к могиле, постоял перед нею, затем, опустившись на колени, принялся раскидывать камни надгробия. Через несколько минут обнажилась трехпалая рука скелета. Заммис расплакался.
— Прости меня, дядя, но я не мог иначе. До сих пор эта могила была для меня всего навсего грудой камней. Теперь она нечто гораздо большее. — Заммис уложил камни на место и встал.
Я жестом показал в сторону леса.
— Ступай вперед. Я тебя догоню.
— Есть, дядя.
Заммис зашагал к безлистым деревьям, я же устремил взгляд на могилу.
— Как тебе показался Заммис, Джерри? Он тебя перерос. Очевидно, змеятина ему на пользу. — Я присел на корточки у могилы, подобрал камешек и прибавил его к куче. — Значит, так. Одно из двух: либо мы попадем на Драко, либо погибнем при попытке к бегству. — Я встал и бросил взгляд на море. — Да, пожалуй, здесь я кое чему научился. По своему мне тоже будет недоставать здешних красот. — Я вновь повернулся к могиле и подтянул рюкзак повыше. — Эхдевва саахн, Джерриба Шиген. Пока, Джерри.
И пошел в лес — догонять Заммиса.

Для Заммиса следующие дни были полны чудес. Для меня же небо оставалось прежним, стыло серым, а немногочисленные изменения во флоре и фауне не стоили доброго слова. Выйдя из леса, мы целый день одолевали пологий подъем и наконец очутились на широком просторе бесконечной равнины. Мы шли по колено в пурпурной траве, которая окрашивала нам башмаки. Ночи по прежнему стояли чересчур холодные для переходов, и мы забирались на ночлег в палатку. Обработанная жиром палатка и костюмы вполне успешно защищали нас от чуть ли не беспрерывного дождя.
Мы находились в пути примерно две долгие файринские недели, когда увидели то, что ищем. Искомое взревело у нас над головой и скрылось за горизонтом, прежде чем мы успели хоть слово вымолвить. Я не сомневался, что замеченный нами летательный аппарат шел на посадку.
— Дядя! Нас увидели?
Я покачал головой.
— Нет. Вряд ли. Но они шли на посадку. Слышишь? Сядут где то там, впереди.
— Дядя!
— Давай же ноги в руки! Чего тебе?
— Кто там на корабле — дракониане или же люди?
Я замер как вкопанный. Об этом я как то не задумывался. Потом махнул рукой.
— Пошли. Это не важно. Так или иначе ты попадешь на Драко. Ты ведь не военнослужащий, значит, у нашей военщины не будет к тебе претензий, а если там дракониане, тогда тебе и вовсе карты в руки.
Мы продолжили свой поход.
— Но, дядя, если там дракониане, то что станется с тобой?
— Кто его знает. Наверно, в плен попаду. По утверждению дракониан, они соблюдают межпланетное соглашение о военнопленных, так что со мной ничего страшного не случится. — Держи карман шире, шепнул один участок моего мозга другому. Весь вопрос в том, что именно я предпочитаю: плен на Драко или же вечное прозябание на Файрине IV. Для себя я этот вопрос решил давным давно. — Давай ка прибавим шагу. Неизвестно ведь, долго ли туда добираться и сколько времени они пробудут там, где сели.

Ать два, левой правой. Если не считать немногочисленных кратких передышек, мы привалов не делали — даже с наступлением ночи. Согревала нас быстрая ходьба. Горизонт, естественно, не приближался. Чем больше мы к нему рвались, тем безнадежнее тупел мой рассудок. Наверное, миновало несколько суток, разум мой утратил всякую чувствительность, так же как и ступни, но вот сквозь пурпурную траву я провалился в какую то яму. Мгновенно в глазах у меня потемнело, правую ногу пронзила боль. Я почувствовал, как накатывает забытье, и обрадовался его теплу, покою, миру.

— Дядя! Дядя! Очнись! Пожалуйста, очнись!
Кто то похлопывал меня по щекам, но чувствовал я это как то отстраненно. Нестерпимая боль молнией выжгла мозг, и я очнулся. Разрази меня гром, если нога не сломана. Посмотрев вверх, я увидел поросшие травой края ямы. Мягким местом я приютился в какой то лужице. Заммис сидел рядом на корточках.
— Что стряслось?
Заммис махнул рукой куда то вверх.
— Эту яму прикрывала лишь тоненькая корочка глины да растительности. Должно быть, почву вымыло водой. Ты не расшибся?
— Ногу повредил. Кажется, сломал. — Я прислонился к глинистой стенке ямы. — Заммис, придется тебе продолжить путь в одиночку.
— Да не брошу я тебя, дядя!
— Слушай, если ты кого нибудь найдешь, то отправишь ко мне на помощь.
— А вдруг здесь уровень воды поднимется? — Заммис ощупывал мою ногу до тех пор, пока я не скривился от боли. — Надо тебя отсюда вытащить. Чем лечить твою ногу?
Ребенок был прав. Стать утопленником в мои планы не входило.
— Нужен твердый материал. Ногу полагается прибинтовать к чему нибудь твердому, чтобы кость не смещалась.
Заммис снял с плеч рюкзак, опустился коленями в грязь и воду, порылся сперва в рюкзаке, затем в скатанной палатке. Наложил мне на ногу шину из палаточных колышков и перебинтовал змеиными шкурками, отодранными все от той же палатки. Затем, опять таки из змеиных шкур, Заммис соорудил две петли, по одной для каждой ноги, и затянул эти петли у меня на ногах, а затем придал мне сидячее положение и закинул петли другим концом себе на плечи. Как только Заммис встал, я тут же потерял сознание.

* * *

Наверху, под сенью того немногого, что осталось от палатки, меня тряс за плечи Заммис.
— Дядя! Дядя!
— Да? — прошептал я.
— Дядя, я готов отправиться в путь. — Он ткнул куда то мне под бок. — Вот еда, а если пойдет дождь, натяни палатку на лицо. Я буду помечать дорогу, чтобы не заблудиться на обратном пути.
Я кивнул.
— Береги себя.
— Дядя, давай я тебя понесу! — в отчаянии воскликнул Заммис. — Не надо разлучаться.
Я бессильно уронил голову.
— Дай мне в себя прийти, малыш. Я не вынесу дороги. Разыщи кого угодно и приведи сюда. — У меня сжалось сердце и на лбу выступил холодный пот. — Ну, ступай.
Заммис схватил брошенный рюкзак и поднялся на ноги. Взвалив рюкзак на плечи, он повернулся кругом и побежал в том направлении, куда скрылся летательный аппарат. Я смотрел Заммису вслед, покуда мог видеть. Потом, запрокинув голову, вгляделся в облака. Ты меня чуть чуть не доконал, кизлодда поганый, сукин ты сын, но ведь ты же не рассчитывал на драконианина... ты забыл, нас ведь двое... Я то и дело впадал в забытье, затем вдруг ощутил у себя на лице дождевые капли и прикрыл голову. Спустя несколько секунд я вновь потерял сознание.

— Дэвидж? Лейтенант Дэвидж?
Открыв глаза, я увидел перед собой зрелище, которого был лишен в течение четырех лет по земному счету: человеческое лицо.
— Кто вы такой?
На лице — юном, удлиненном, увенчанном ежиком светлых волос — расплылась улыбка.
— Капитан медицинской службы Стирмен. Как вы себя чувствуете?
Обдумав вопрос, я в свою очередь улыбнулся.
— А так, словно загрузился сильнодействующим наркотиком.
— И это чистая правда. Когда вас подобрали картографы, вы были в довольно таки тяжелом состоянии.
— Картографы?
— Ах да, вы же ничего не знаете. Правительства Земли и Драко создали объединенную комиссию, которая будет руководить колонизацией новых планет. Война кончилась.
— Кончилась?
— Да.
У меня гора с плеч свалилась.
— Где же Заммис?
— Кто кто?
— Джерриба Заммис, тот драконианин, с которым я вместе шел.
Медик пожал плечами.
— Об этом я ничего не знаю, но, надо полагать, о нем позаботятся его дракошки.
Дракошки. Было время, я и сам употреблял это уничижительное словечко. Теперь же, в устах Стирмена, оно показалось мне чужим и мерзким.
— Заммис никакой не дракошка. Он драконианин.
Медик сдвинул было брови, но спорить не стал.
— Конечно. Как скажете. Главное — отдыхайте хорошенько, я вас еще проведаю через несколько часов.
— Можно мне повидаться с Заммисом?
— Ну что вы! — улыбнулся медик. — Вы находитесь на борту звездолета на пути к Дельфам, где размещена база землян. А ваш... драконианин скорее всего летит на Драко.
С этими словами он кивнул мне, повернулся на каблуках и ушел. До чего же мне стало одиноко! Я огляделся и понял, что лежу в палате судового лазарета. Койки по обе стороны от меня были заняты. Тот, кто лежал справа, покачал головой и вновь погрузился в чтение какого то журнала. Тот, что слева, со злостью буркнул:
— Ох уж эти мне дракоманы!
И повернулся на левый бок, спиной ко мне.

Вновь среди людей — и более одинок, чем когда либо. Миснуурам ва сиддеф, как высказался Мистаан в Талмане, из хладнокровной глуби восьми веков. Одиночество — это мысль, его причиняет не кто то кому то, а причиняет некто сам себе.
В mom раз Джерри покачал головой и, подыскивая слова, поднял кверху желтый палец. «Дэвидж... для меня одиночество — неудобство, мелочь, которой по возможности надо избегать, но не следует бояться. А вот в твоем представлении, как я понял, лучше принять смерть, чем очутиться наедине с самим собой».
Миснуурам йаа ва нос миснуурам ван дунос. О вы, те, кто одиноки наедине с собой: вовеки пребудете вы одинокими средь себе подобных. Тоже Мистаан. На первый взгляд суждение само себе противоречит, однако испытание в условиях реальной действительности доказывает его истинность. Я был чужаком среди своих, оттого что не разделял их ненависти, а моя любовь казалась им странной, немыслимой, извращенной. «Ладит с чужими мыслями лишь тот разум, что мирно уживается сам с собой». Все тот же Мистаан.
По пути к базе на Дельфах, включая срок пребывания на больничной койке, а затем в волоките увольнения с действительной службы я бессчетное число раз порывался залезть к себе за пазуху и извлечь оттуда Талман, но он давно уж не висел там на цепочке. Что сталось с Заммисом? Экспедиционным войскам не было до этого дела, а драконианские власти на мой запрос не ответили: меня, мол, это не касается.
Бывшие космолетчики обивали пороги на биржах труда, на частных же предприятиях вакансии отсутствовали, особенно для летчика, который не летал четыре года, прихрамывает, да к тому же дракоман. «Дракоман» как уничижительное слово впитало в себя несколько исторических терминов: квислинг, еретик, негролюб — все слилось в трех слогах.
Денежного содержания за все эти годы у меня скопилось сорок восемь тысяч кредитов, так что деньги не были проблемой. Проблема заключалась в том, куда деваться. Послонявшись по дельфийской базе, я первым же кораблем вернулся на Землю и для начала несколько месяцев проработал в мелком издательстве, переводя рукописи на драконианский язык. Судя по всему, дракониан сильно тянуло на вестерны:
« — Руки вверх, наагузаат!
— Ну гепх, крючкотвор.
Бах, бах! Вспышки выстрелов, и кизлодда шаддсаат свалил фессу».
Я уволился.
Наконец то я позвонил родителям.
— Почему ты так долго не звонил, Уилли? Мы ужасно переволновались...
— Мне тут надо было кое что уладить, папа... Да нет, вообще то...
— Ну что ж, мы понимаем, сынок... ты столько пережил...
— Папа, мне бы хотелось побыть дома...
Еще прежде, чем выложить кругленькую сумму наличными за подержанный электромобиль фирмы «Дирмен», я понял, что, отправляясь к родителям, совершаю ошибку. Мне до чертиков нужен был дом, тепло и уют домашнего очага, однако дом родителей, который я покинул восемнадцатилетним юношей, не даст мне ни того, ни другого. И все таки я туда поехал, поскольку больше деваться было некуда.
Один одинешенек мчался я в темноте, предпочитая старые шоссе; тишину нарушал только гул дирменовского мотора. Ясная декабрьская полночь, сквозь прозрачный откидной верх машины виднелись звезды. В памяти всплыла планета Файрин IV, ее нескончаемые ветры и бушующий океан. Я съехал на обочину и погасил фары. За несколько минут глаза привыкли к темноте, я вышел из машины и захлопнул дверцу. Небо над Канзасом бездонное, но звезды казались до того близкими, что впору было их рукой коснуться. Под ногами похрустывал снежок, когда я поднял глаза кверху, пытаясь отыскать Файрин среди тысяч видимых нами звезд.
Файрин находится в созвездии Пегаса, однако глаза у меня не наловчились выделять крылатого конька в россыпи звезд. Я зябко поежился и решил вернуться в машину. Уже дотронувшись до дверной ручки, я заметил на севере, у самого горизонта, знакомое созвездие — Дракон. Обвив хвостом Малую Медведицу, повис он в небе головой вниз. Эльтанин, нос дракона, — родная звезда дракониан. Вторая ее планета, Драко, — родина Джерри и обиталище Заммиса.
Меня ослепили фары приближающейся машины; она притормозила, и я обернулся. Водитель опустил окошко и спросил из тьмы:
— Помощь нужна?
— Нет, спасибо. — Я покачал головой и поднял руку к небу. — Просто смотрю на звезды.
— Прекрасная ночь, правда?
— Совершенно верно.
— Вы уверены, что обойдетесь без помощи?
Я качнул головой.
— Спасибо... Хотя постойте. Где здесь ближайший гражданский космопорт?
— В Салине, отсюда примерно час езды.
— Еще раз спасибо.
Водитель помахал мне, и другая машина отъехала. Еще раз поглядев на Эльтанин, я сел за руль.

Через полгода я стоял у старинных каменных ворот и удивлялся, кой черт занес меня в такую даль. По пути к Драко, не видя на последнем перегоне никого, кроме дракониан, я убедился в справедливости слов Намваака: зачастую мир есть просто напросто необъявленная война. Формально официальные договоренности гарантировали мне право посещения планеты; на деле же все оказалось не так просто: задолго до того, как человечество вступило в космическую эру, драконианские бюрократы и их приспешники довели канитель и волокиту до виртуозности. Пришлось угрожать и выслушивать угрозы, совать взятки, целыми днями заполнять бланки, снова и снова проходить медицинский и таможенный контроль, объяснять причины поездки, опять заполнять бланки, исправлять и переписывать уже заполненные, вновь совать взятки и ждать, ждать, ждать...
На звездолете я старался отсиживаться в каюте, но, поскольку стюарды дракониане наотрез отказались меня обслуживать, к столу я волей неволей выходил в кают компанию. Сидел там в полнейшем одиночестве и выслушивал реплики по своему адресу. Я избрал линию наименьшего сопротивления — счел за благо прикинуться, будто ни слова не понимаю. Ведь среди джерриных соотечественников широко распространен предрассудок, будто людям не дано овладеть драконианским языком.
— Почему нас заставляют питаться в одном помещении с иркмаанской мразью?
— До чего же безобразны пятна на бледной коже... да еще поверх всего — зловонная грива. Фу! Ну и несет же от него!
Я скрипнул зубами, но продолжал сидеть, не поднимая глаз от тарелки.
— Издевательство над Талманом, да и только; кувырком пошли законы Вселенной, если на свет родилось такое чудище.
Тут я в упор посмотрел на трех дракониан, сидевших за столиком по другую сторону прохода, и ответил по дракониански:
— В деревне у вас нерегулярно скармливают киззам противозачаточные таблетки, иначе ты бы вовсе не появился на свет, — и вновь занялся своей порцией, а тем временем двое дракониан с трудом удерживали нарывавшегося на драку третьего.

Разыскать на планете Драко поместье рода Джерриба не составляло труда. Проблема заключалась в том, как туда проникнуть. Участок был обнесен высоченной каменной стеной, сквозь ворота виднелся внушительный каменный особняк, который столько раз описывал мне Джерри. Привратнику я заявил, что хотел бы повидаться с Джеррибой Заммисом. Он вытаращил глаза, потом юркнул в нишу рядышком с воротами. Немного погодя из особняка вышел другой драконианин и быстро зашагал к воротам напрямик через широкий газон. Драконианин на ходу кивнул привратнику, затем остановился передо мною. Ну прямо вылитый Джерри.
— Это вы тот иркмаан, что желал видеть Джеррибу Заммиса?
Я кивнул.
— Заммис вам обо мне, наверное, все уши прожужжал. Я Уиллис Дэвидж.
Драконианин смотрел на меня испытующе.
— Я Эстон Нев, единоутробный брат Джеррибы Шигена. Вас хочет видеть мой родитель, Джерриба Гоциг.
Драконианин круто повернулся и зашагал назад, к особняку. Я двинулся следом, ног под собой не чуя при мысли о том, что с минуты на минуту опять увижу Заммиса. На окружающую обстановку я почти не обращал внимания, но вот меня провели в просторный зал со сводчатым каменным потолком. Джерри уверял, будто этому дому четыре тысячи лет. Сейчас я ему поверил. При моем появлении встал и устремился мне навстречу еще один драконианин. Этот был стар, но я то знал, кто он такой.
— Вы Гоциг, родитель Шигена.
В меня пристально вглядывались желтые глаза.
— Кто ты такой, иркмаан? — Он вытянул морщинистую трехпалую руку. — Что тебе известно о Джеррибе Заммисе? И почему ты изъясняешься на языке дракониан в стиле и манере моего дитяти Шигена? Зачем ты явился?
— Я говорю в такой манере оттого, что так учил меня говорить Джерриба Шиген.
Старый драконианин склонил голову набок и прищурил желтые глаза.
— Ты знал мое дитя? Откуда?
— Разве картографы ничего вам не сообщили?
— Меня уведомили, что мой первенец Шиген погиб в бою над Файрином IV. Случилось это более шести лет назад по нашему летосчислению. Что ты лукавишь, иркмаан?
Я перевел взгляд с Гоцига на Нева. Молодой драконианин разглядывал меня все так же подозрительно. Я снова повернулся к Гоцигу.
— Шиген не погиб в бою. Мы с ним оба совершили вынужденную посадку на Файрине IV и прожили там целый год. Шиген умер родами, производя на свет Джеррибу Заммиса. Еще через год нас подобрала совместная картографическая комиссия и...
— Довольно! Хватит с меня, иркмаан! Чего ты домогаешься? Денег? Или чтоб я пустил в ход свое влияние, добился для тебя торговых концессий? Чего именно?
Я нахмурился.
— Где Заммис?
На глазах старого драконианина выступили злые слезы.
— Никаких Заммисов не существует в природе, иркмаан! Со смертью Шигена прервался род Джерриба!
У меня прямо глаза на лоб полезли, я мотнул головой.
— Неправда. Я то знаю. Я сам пестовал Заммиса... да неужто комиссия ни словечком не обмолвилась?
— Приступай к сути своего дела, иркмаан. Я не намерен терять с тобой целый день.
Я внимательно посмотрел на Гоцига. Старый драконианин ничегошеньки не услышал от комиссии. Заммис попал к драконианским властям... и как в воду канул. Гоцигу ничего не сообщили. Почему?
— Я жил вместе с Шигеном, Гоциг. Тогда то и выучил ваш язык. Когда Шиген умер, рождая Заммиса, я...
— Иркмаан, если ты не намерен переходить к делу, то я прикажу Неву вышвырнуть тебя вон. Шиген погиб в бою за Файрин IV. Наш астрофлот уведомил меня спустя всего несколько дней после его гибели.
Я кивнул.
— Тогда, Гоциг, объясни ка: откуда я знаю наизусть родословную Джерриба? Хочешь, я тебе ее перескажу?
— Ты утверждаешь, будто выучил родословную Джерриба? — фыркнул Гоциг.
— Да.
— Так перескажи. — Гоциг сделал приглашающий жест.
Я набрал побольше воздуху и начал. К тому времени как я дошел до сто семьдесят третьего поколения, на каменный пол рядом с коленопреклоненным Невом опустился и его отец Гоциг. Дракониане простояли на коленях все три часа, покуда длился рассказ. Когда я закончил, Гоциг склонил голову и прослезился.
— Да, иркмаан, да. Я верю, ты знал Шигена. Да. — Старый драконианин заглянул мне в лицо, глаза его засветились надеждой. — И ты утверждаешь, что Шиген продолжил род — что Заммис появился на свет?
Я кивнул.
— Непонятно, с какой стати комиссия решила скрыть это от вас.
Гоциг поднялся на ноги и нахмурился.
— Мы выясним, иркмаан... Как тебя зовут?
— Дэвидж. Уиллис Дэвидж.
— Мы все выясним, Дэвидж.

Гоциг поселил меня в своем доме, что пришлось как нельзя более кстати, поскольку деньги у меня были уже на исходе — оставалась тысяча с небольшим кредитов. Наведя огромное количество справок, Гоциг отправил нас с Невом в Центральную Палату, в столицу Драко — Синдиеву. Оказывается, род Джерриба пользовался немалым влиянием, и волокита для нас была сведена к минимуму. В конце концов мы попали к представителю совместной комиссии — драконианину, некоему Джоздну Фрулу. Прочитав письмо, которое передал со мной Гоциг, драконианин помрачнел.
— Откуда у тебя это письмо, иркмаан?
— По моему, там есть подпись.
Драконианин посмотрел на письмо, потом опять на меня.
— На планете Драко род Джерриба один из наиболее почитаемых. Ты утверждаешь, будто получил это письмо от Джеррибы Гоцига?
Я почти уверен, что произнес все это — по крайней мере губами и языком я шевелил...
Тут вмешался Нев:
— Вы располагаете сведениями и документами картографов, побывавших на Файрине IV. Нам бы хотелось выяснить судьбу Джеррибы Заммиса.
Джоздн Фрул еще раз сердито глянул в письмо.
— Эстон Нев, вы являетесь основателем рода, если мне не изменяет память?
— Совершенно верно.
— Что же вы, хотите опозорить свой род? Почему я вижу вас в обществе иркмаана?
Нев вздернул верхнюю губу и скрестил руки на груди.
— Джоздн Фрул, если вы желаете в обозримом будущем свободно разгуливать по планете, то ради своего же блага прекратите болтать языком и немедленно приступайте к розыску Джеррибы Заммиса.
Джоздн Фрул опустил голову, осмотрел собственные ногти, затем поднял глаза на Нева.
— Хорошо, Эстон Нев. Ты грозишь мне неприятностями, требуя выложить всю правду. Думаю, правда покажется тебе куда большей неприятностью. — Нацарапав что то на листочке бумаги, драконианин подал его Неву. — По этому адресу ты найдешь Джеррибу Заммиса и проклянешь тот день, когда узнал его адрес.

В колонию для умственно отсталых мы вошли с тяжелым чувством. Повсюду вокруг дракониане; кто таращится перед собой пустыми глазами, кто орет во всю глотку, кто пускает пену изо рта — словом, все ведут себя как низкоорганизованные существа. Уже после нашего приезда сюда к нам присоединился Гоциг. Директор колонии при виде меня сдвинул брови, а Гоцига удостоил покачиванием головы.
— Поверни назад, покуда есть еще возможность, Джерриба Гоциг. За стенами этого зала нет ничего, кроме боли и горя.
Гоциг сгреб директора за лацканы халата.
— Слушай меня, ты, червь: если в этих стенах находится Джерриба Заммис, подать сюда моего внука! Иначе на твою якобы высокоученую голову обрушится все могущество рода Джерриба!
Директор вскинул голову, пошевелил губами, потом все же кивнул.
— Хорошо. Хорошо же, напыщенный ты каззмидф. Мы пытались уберечь репутацию рода Джерриба. Пытались! Теперь пеняй на себя. — Директор поджал губы. — Да, мешок ты денежный, картинка из журнала мод, теперь пеняй на себя. — Нацарапав что то на клочке бумаги, директор вручил клочок Неву. — Этой запиской я собственноручно подписал себе позорное увольнение, но берите! Да да, берите! Полюбуйтесь на существо, именуемое Джеррибой Заммисом! Глядите и рыдайте!
В окружении деревьев и травы на каменной скамье, уткнув взгляд в землю, сидел Джерриба Заммис. Глаза его ни разу не моргнули, руки ни разу не шевельнулись. Гоциг хмуро покосился на меня, но сейчас я не мог щадить Шигенова родителя. Я подошел к Заммису.
— Заммис, ты меня узнаешь?
Драконианин вернулся мыслями из каких то запутанных лабиринтов и устремил на меня желтые глаза. Никаких признаков интереса.
— А кто ты такой?
Я примостился рядом, взял его за плечи и встряхнул.
— Да ну тебя, Заммис, неужто ты меня забыл? Я ведь твой дядя. Помнишь? Дядя Дэвидж.
Покачиваясь на скамье, Драконианин мотнул головой. Поднял руку и махнул санитару.
— Я хочу к себе. Отведи меня, пожалуйста, в палату.
Я встал и ухватил Заммиса за отворот больничного халата.
— Заммис, ведь это же я!
На меня уставились желтые глаза, тупые и безжизненные. Санитар положил руку мне на плечо.
— Отпусти, иркмаан.
— Заммис! — Я повернулся к Неву и Гоцигу. — Да скажите же хоть что нибудь!
Драконианин санитар вытащил из кармана какую то жратву и многообещающе подкинул на ладони.
— Отпусти его, иркмаан.
— Объясните, что это означает, — потребовал Гоциг. Санитар обвел взглядом всех поочередно: Гоцига, Нева, меня и Заммиса.
— Этот... это существо... проповедовало любовь — представляете, любовь — к людям! Это вам не пустячная странность, Джерриба Гоциг, а вопиющее извращение. Правительство всячески ограждает вас от скандала. Неужели вам хочется вовлечь род Джерриба в такую неприглядную историю?
Я посмотрел на Заммиса.
— Что здесь вытворяют с Заммисом, кизлодда, сукин ты сын?! Чем его оглушили? Шокотерапией? Нейролептиками? Пытаетесь сгноить ему рассудок?
С насмешливой улыбкой санитар покачал головой.
— Тебе, иркмаан, не понять. Не видать ему счастья, пока он иркмаан вул — человеколюб. Мы делаем все возможное, чтобы этот наш больной мог нормально функционировать в обществе планеты Драко. По твоему, это дурно?
Я взглянул на Заммиса и покачал головой. Слишком ярко помнилось мне, как обходились со мной собратья люди.
— Нет. Я не считаю, что это дурно... Я просто не знаю.
Санитар обратился к Гоцигу:
— Прошу вас, поймите, Джерриба Гоциг. Не могли мы подвергать такому позору род Джерриба. Ваш внук почти здоров и вскоре начнет проходить курс реабилитации. Годика через два вы получите внука, достойного продолжить род Джерриба. Разве это дурно?
Гоциг только головой покачал. Я присел на корточки перед Заммисом и обеими руками сжал его руку.
— Заммис!
Заммис глянул вниз, шевельнул другой рукой, схватил мою ладонь и растопырил на ней пальцы. Перебрав их по одному, Заммис посмотрел мне в глаза и вновь оглядел мою ладонь.
— Да... — Заммис вновь пересчитал пальцы. — Один, два, три, четыре, пять! — Заммис заглянул мне в глаза. — Четыре, пять!
— Да. Да, — кивнул я.
Заммис подтянул к себе мою ладонь и прижался к ней щекой.
— Дядя... Дядя. Я же говорил, что никогда тебя не забуду.

* * *

Я не считал, сколько лет с тех пор минуло. У меня вновь отросла борода; одетый в змеиные шкуры, я стоял на коленях у могилы моего друга Джеррибы Шигена. Рядом находилась четырехлетней давности могила Гоцига. Я поправил камень другой, прибавил к ним несколько новых. Поплотнее запахнув змеиные кожи, чтобы защититься от ветра, я сел возле могилы и стал смотреть в море. Под иссиня черным покровом туч по прежнему накатывали буруны. Скоро все затянется льдом. Я покивал головой, оглядел свои испещренные шрамами морщинистые руки, перевел взгляд на могилу.
Не усидел я с ними в поселке, Джерри. Пойми меня правильно: там хорошо. Лучше некуда. Но я все выглядывал в окошко, видел океан и невольно вспоминал нашу пещеру. В каком то смысле я здесь один. Но это к лучшему. Я знаю, что я такое и кто я такой, Джерри, а ведь это главное, верно?
Послышался шорох. Я нагнулся, уперся руками в одряхлевшие колени и кое как поднялся на ноги. Со стороны поселка приближался драконианин с младенцем на руках.
Я почесал бороду.
— Ага, Тай, значит, это твой первенец?
Драконианин кивнул.
— Мне будет приятно, дядя, если ты его обучишь всему, что надо знать: родословной, Талману, а главное — жизни на Файрине IV, на нашей планете, которая теперь зовется — Дружба.
Я принял драгоценный сверток из рук в руки. Пухленькие трехпалые лапки, помахав в воздухе, вцепились мне в одежду.
— Да, Тай, этот бесспорно Джерриба. — Я встретился взглядом с Таем. — А как поживает твой родитель Заммис?
— Хорошо, насколько это мыслимо в его возрасте. — Тай пожал плечами. — Мой родитель шлет тебе наилучшие пожелания.
Я кивнул.
— Я ему тоже, Тай. Заммису не мешало бы выбраться из этой капсулы с кондиционированием воздуха и вернуться на жительство в пещеру. Здешний воздух пойдет ему на пользу.
Тай с усмешкой кивнул.
— Я ему передам, дядя.
— Посмотри ка на меня! — Я ткнул себя пальцем в грудь. — Ты когда нибудь видел меня больным?
— Нет, дядя.
— Скажи Заммису, пусть гонит врача в тычки и возвращается в пещеру, понял?
— Да, дядя. — Тай улыбнулся. — Не нужно ли тебе чего нибудь?
Почесав в затылке, я кивнул.
— Туалетной бумаги. Парочку рулонов. Ну, может быть, бутылку другую виски... нет, обойдусь без виски. Пусть сперва Гаэзни исполнится год от роду. Только туалетную бумагу.
Тай поклонился.
— Слушаюсь, дядя, и пусть многие утра увидят тебя здоровым.
Я нетерпеливо отмахнулся.
— Увидят, увидят. Не забудь, главное, про туалетную бумагу.
Тай опять поклонился.
— Не забуду, дядя.
Круто повернувшись, Тай двинулся лесом обратно в колонию. В свое время Гоциг, вложив в это дело немалые средства, переселил весь свой род, да и близкие роды, на Файрин IV. Примерно годик я прожил с ними со всеми, но после опять уединился в пещере. Собирал дровишки, коптил змеятину и выдержал зиму. На пещерное воспитание Заммис отдал мне маленького Тая, а теперь поручил мне Гаэзни. Я подмигнул младенцу.
— Твое дитя назовут Гоцигом, а там уж... — Запрокинув голову к небу, я почувствовал, как на лице сохнут слезы... — А там уж дитя Гоцига назовут Шигеном.
Кивнув, я направился к расселине, которая ведет к входу в пещеру.

ГРЯДУЩИЙ ЗАВЕТ

Звезды — вершины чудесных треугольников! Сколь дальние и сколь непохожие существа из разных вселенских обителей созерцают в одно и то же мгновение одну и ту же звезду! Возможно ли большее чудо, чем мимолетно заглянуть друг другу в глаза ?
Генри Дейвид Торо, «Уолден»

Если Ааква есть великий огонь, кружащий по Вселенной, а дети Ааквы — иные огни, полыхающие вдали, то разве нельзя предположить, что они кружат по иным вселенным? И нет ли в тех, иных, вселенных собственных обитателей? Ради ответов на эти вопросы я готов много страдать. Ради встречи с этими обитателями, ради того, чтобы увидеть их и прочесть их мысли, я отдал бы жизнь.
Предание о Шизумаате, Кода Нувида, Талман

Докосмическая литература всех известных нам рас исходила из факта существования иных миров и была полна ожиданий, возлагавшихся на первые встречи с представителями иных рас. Совершенство индивидуума и общества, каковое всякий способен вообразить, но какового никто не в силах достичь, надлежало искать у других.
Потом встречи состоялись, и каждая раса нашла в другой не многим более, нежели искаженный образ самой себя. Ум и глупость, агрессивность и страдание, проницательность и слепая преданность — неизменные постулаты жизни и реальности — цинично приходили на смену надеждам, пока каждая раса боролась за свое торжество, создавая правила, придумывая тактические ходы, выстраивая общественные институты — и все ради того, чтобы не дать восторжествовать тем, кто воспринимался как угроза.
Сталкиваясь с превосходящими силами, отстававшие в технологическом и военном отношении расы создавали коалиции, многократно умножая свои силы. Внутри коалиций плелись интриги и заговоры. Снаружи воевали между собой и расширялись великие военные и экономические державы.
Коалиции быстро приняли форму теперешней системы федераций — Объединенных Секторов. В области Галактики, относящейся к Федерации Девятого Сектора, к ней не примкнули лишь считанные крупные державы. Среди них выделялись численностью населения, богатством и военной силой Соединенные Штаты Земли и Палата драков. Этим двум державам подчинялись три сотни миров.
В конце двадцать первого века ни драки, ни люди не отвлекались на абстрактные рассуждения о чужих цивилизациях. Они были заняты войной.

1

Постигающий игру многое внесет в нее. Однако истинные правила, не подлежащие изменению, прозвучат из уст опытных игроков.
Игроки видели и осязали металл; постигающим он известен только в теории.
Предание о Зинеру, Кода Синувида, Талман


Джоанн Никол сидела в грязи посреди планеты Кетвишну и наблюдала сквозь дымку за отдаленной точкой, превращавшейся у нее на глазах в черную птицу — боевой летательный аппарат драков. Он медленно летел над голым пространством, держась совсем низко, прижимаясь к поверхности, как стервятник, выбирающий себе поживу среди бесчисленных трупов.
Она оглянулась на горстку людей, оставшихся у нее в подчинении. Солдаты привычно сидели в окопах и жались к камням, наплевав на холодный влажный ветер и низкие серые облака. Снова взглянув на приближающийся летательный аппарат, она едва удержалась от улыбки.
Драки обойдутся одной машиной. Сорок с небольшим увязших в грязи и деморализованных представителей человеческой расы, набившись в брюхо корабля драков, заполнят его в лучшем случае на четверть. Сорок с небольшим военнопленных — вот и все, что осталось от двадцатитысячного гарнизона.
Возможно, смерть нашли не только эти тысячи, но и миллионы гражданских, хотя об этом можно было только догадываться. В сообщениях, которые удалось получить обороняющимся, говорилось, что города на всех шести континентах Кетвишну превратились в дымящиеся руины.
Рядом раздалось чавканье. Появилась какая то фигура.
— Майор Никол! Они приближаются.
— Что?
— Они приближаются. — Палец указал на небо.
— Вижу.
Фигура опустилась на корточки, и Джоанн Никол разглядела, кто перед ней: сержант Зина Лоттнер, шифровальщица.
— Мы все перерыли. Из того, что осталось, дракам ничего не пригодится. — Она извлекла из кармана серебристую открытку. На ее пальцах запеклась кровь.
— Вот что я нашла в вашем кабинете.
Джоанн взяла у сержанта приглашение. Блеск карточки казался абсолютно неуместным среди грязи, нечистот и крови. Женщина прочла затейливую вязь:
Офицерский и сержантский состав штабной роты 181 й дивизии JJJ корпуса гарнизона планеты Кетвишну вооруженных сил Соединенных Штатов Земли имеет честь пригласить МАЙОРА ДЖОАНН НИКОЛ на шестнадцатое ежегодное празднование Нораанка Дима, которое состоится в 19. 30 21 февраля 2072 года
(2651 час 9/9 местного времени) в Главной аудитории «Сторм Маунтейн»

Она закрыла приглашение.
— Зачем вы мне это принесли, Лоттнер?
— Не знаю. Думала, вас заинтересует. — Сержант Лоттнер, поднявшись, уставилась на приближающийся аппарат драков. — Я видела, во что превратилось ваше вечернее платье. Наверное, оно было красивым...
Джоанн бросила открытку в грязь и наступила на нее каблуком сапога... Лоттнер, немного постояв молча, развернулась и стала медленно спускаться по осклизлому склону.
Платье действительно было красивым: сплошь серебро и белоснежные кружева — одним словом, глупость...
— Давно ли солдаты торчат в грязи?
Джоанн обернулась на грубый голос и увидела мужчину, скрестившего ноги посреди красно бурой лужи. Это был лейтенант Морио Тайзейдо, бывший шифровальщик, ныне — солдат, по уши сидящий в грязи, верный кандидат в военнопленные. Рядом с ним бездействовал сержант пехотинец Эмос Бенбо, устремивший загадочный взгляд на приближающийся вражеский корабль.
Почти не шевеля губами, сержант ответил вопросом на вопрос:
— Давно ли существуют солдаты?
Сейчас эта старая, как мир, шутка пехотинцев оказалась как нельзя более кстати. Джоанн посмотрела на свои колени и попробовала оттереть с них грязь. Потом внимательно осмотрела ладонь.
Грязь. Цвета крови, перемешанной с испражнениями.
Грязь. С запахом крови и испражнений.
Грязь. Международное косметическое средство военных.
Подняв голову, она обнаружила, что корабль драков успел увеличиться в размерах. Сидит ли в грязи пехота драков, тзиен денведах? Истекают ли драки кровью, хватаются ли за животы, делают ли вообще что нибудь из того, что полагается делать нормальным солдатам? Начальник разведки полковник Нкрума в этом сильно сомневался.
Нкрума... Она зажмурилась, вспоминая события, происходившие в недрах горы у нее за спиной всего несколько часов назад.

... Круглое, обычно ничего не выражающее лицо Нкрумы было перекошено, как от физического страдания. Его облик передавал его состояние. Обливаясь потом, чернокожий полковник отдавал дрожащим голосом приказание, звучавшее для слуха любого офицера разведки громом с небес.
— Никол, исполняйте команду «шифр двадцать».
«Шифр двадцать» означал уничтожение всех секретных документов и вооружения. По истечении каких то двух часов сражения гарнизон был готов выбросить белый флаг. Полный разгром!
Какие то несчастные два часа!
У нее не было времени переодеться из вечернего платья в форму. То, что происходило, не имело названия. Учитывая потери, время, затраченные деньги и материалы, полный разгром гарнизона в течение двух часов противоречил закону высшей целесообразности.
Главное сражение — покорение целой планеты — должно было продлиться несколько дольше.
Не два же часа!
Нкрума смотрел на свои руки — две черные кисти, выглядывавшие из вороха бумаг у него на столе.
— Я уже доложил обо всем генералу Кацузо. Он... он назвал меня лгуном.
Джоанн положила руку полковнику на плечо.
— Я займусь «шифром двадцать», полковник.
Нкрума сжал кулаки, закрыл глаза и произнес тихо, как на смертном одре:
— Что у драков за оружие? Чем они воюют, черт их подери?
Она пожала плечами.
— Я отправила доклад в разведку сектора. Наше дело плохо, но сектор разработает новую тактику. Когда драки нападут на базу в следующий раз...
Нкрума сбросил со своего плеча ее руку и взглянул на нее глазами, полными ужаса; удушливый стыд мешал ему говорить.
— Они разделались со всеми нашими оборонительными порядками так, словно мы... словно нас не существует в природе. — Он уронил голову на руки. — Нет нас, и все тут! — Он несколько раз ударился лбом о костяшки кулаков. — Они что, умеют читать чужие мысли? Неужели эти проклятые желтые дьяволы — телепаты?
Джоанн покинула его кабинет, отдала необходимые распоряжения и отправилась в свой собственный взвод, чтобы заняться стиранием информации. Капитан Тэд Макай, офицер тактического командования из комплекса «Сторм Маунтейн», все еще щеголял в парадном белом мундире. В руке он держал бокал шампанского. При ее появлении он вскинул голову.
— Всего наилучшего, Джоанн!
— Сколько вы выпили?
— Еще не все.
— А вдруг вы могли бы на что то сгодиться? Все таки снаружи идет война.
— Так вот откуда эти звуки! — Он шумно задышал. — Нет, я ни на что не гожусь. Весь вред, который я мог причинить, уже причинен. Теперь слово за компьютерами.
Она обошла его стороной и стала вводить в компьютер пароли для уничтожения блоков памяти.
— Знаешь, Джоанн, сто лет тому назад это назвали бы полным разгромом. — Он одним глотком допил шампанское и уронил бокал на пол. — Но побежденные обычно спасаются бегством, а тут и бежать то некуда.
— Я бы с удовольствием тебя подбодрила, Тэд, но сейчас мне некогда.
— Вечно тебе некогда!
Макай засунул руки в карманы и, выйдя в коридор, стал чеканить парадный шаг, распевая песенку:

«Эй, сержант, — сказал старик, —
Я пришел проведать сына».
«Вон валяется твой сын
Вместе с карабином».
«С карабином, говоришь?
Храбреца мы вам вручили!»
«Джон был крепок, как скала,
Пока не подстрелили».
И пошел старик домой,
Думая, что Джон — герой,
А сержант пробормотал:
«Дурень, что не побежал.
Живым он и гроша не стоил,
А умерев, прослыл героем...»

Вскоре его голос был заглушен воем вражеского штурмовика...
Джоанн открыла глаза и опять посмотрела на приближающийся корабль драков. Стирание информации оказалось напрасной тратой времени: при нападении драков на командный пункт вся память так и так была уничтожена.
Равно как и все остальное. И все остальные.
Она больше не видела Тэда Макай.
Словно сговорившись, все выжившие вылезли встречать драков на поверхность, где и воссоединились с пехотинцами. Шифровальщики, повара, чистильщики обуви, техники, программисты, операторы, штабные офицеры и бумажные крысы — все находились теперь на бессмысленной передовой, которую зачем то продолжала оборонять пехота.
Сначала оружия на всех не хватало, но спустя час баланс восстановился. Еще через час оружия оказалось раз в пять больше, чем способных из него стрелять. Передовая линия обороны рассыпалась, так и не будучи толком созданной.
Теперь, когда драки ненадолго отошли, здесь не осталось ничего, кроме трупов, грязи и сорока с небольшим пар глаз, устало наблюдающих за противником. Глаза!
Джоанн поймала себя на мысли, что точно такое же выражение спокон веку застывало в глазах всех побежденных воинов; в разведшколе она насмотрелась на изображения забытых солдат, издыхавших на разных оставленных территориях: в Андерсонвилле, Арденнах, Испании, Сталинграде, на Бутаане, Окинаве, Бостоне, в Корее, Вьетнаме, на Синае, в Афганистане, Ливане, Акадии, Кейптауне, на планете Дача, планете Бальфор, на станции Чаддук...
Разной бывала их форма, даже лица: одни были людьми, другие — шиказу, третьи — драками. Не менялись только глаза: в них читалась одна и та же обреченность загнанного в угол, обессиленного зверя, утратившего волю к сопротивлению, к самой жизни.
Корабль немного повисел над горой, а потом резко снизился, опустившись на грязевое поле.
... Она вспоминала снятый на пленку допрос семерых драков, захваченных в сражении на станции Чаддук. Пленные были в заляпанных грязью красных мундирах, свидетельствовавших об их принадлежности к тзиен денведах, элите сухопутных войск драков. И вид у них был высокомерный, заносчивый, когда они стояли перед офицером разведки.
Руки у них были трехпалые, головы и лица — безволосые, темно желтая кожа удивляла своей гладкостью. Вместо носа — небольшое отверстие над верхней губой. Покатые лбы, маленькие подбородки, желтые бессмысленные глазки под густыми бровями.
Все офицеры разведки уже успели овладеть азами языка драков; офицер в документальном фильме объяснял дракам безнадежность их положения. «Все было бы проще, — говорил он, — если бы драки согласились на сотрудничество».
Один из солдат драков поднес трехпалую руку к груди, нащупывая что то под гимнастеркой. Проводивший допрос офицер подскочил к нему, отбросил руку и сам залез к нему за пазуху. Камера зафиксировала небольшой золотистый кубик, висевший на золотой цепочке у драка на шее.
— Что это?
— Мой родовой Талман.
Талман — Библия талманцев. Человек сжал золотой кубик в кулаке.
— Что, если я порву эту цепочку и выкину твой амулет?
Драк какое то время смотрел на человеческий кулак, потом закрыл глаза.
— Мне придется понести дополнительные расходы и купить новый.
Рука оборвала цепочку, кулак унес амулет. Человек наблюдал за драком, словно ожидая, что тот, лишившись своего Талмана, превратится в студень и растечется по полу. Драк открыл глаза и бессмысленно уставился в пол. Офицер стал крутить разорванной цепочкой у него перед физиономией.
— Видел, гермафродит? Не согласишься сотрудничать, выброшу ее, и дело с концом.
Драк медленно поднял голову и посмотрел прямо в глаза своему мучителю. Глаза его засияли, рот изобразил нечто вроде усмешки, обнажив белые жвалы, исполнявшие у этой породы роль зубов.
— Итак, люди действительно глупы! Это обнадеживает!
Офицер сунул кубик вместе с цепочкой себе в карман.
— Пленные здесь драки, а не люди.
— Это сражение не первое, человек, но последнее, в котором все решается. Ты только что доказал мне, что Палата драков победит в решающем бою.

Допрос продолжался еще очень долго, но у Джоанн не выходила из головы уверенность, с какой драк произнес свое пророчество, а также выражение его глаз.
В них читалось желание сражаться и жить.
Тем временем открылся люк в брюхе дракского корабля. Джоанн задумалась, как она предстанет перед разведчиками драков, сможет ли потом уважать саму себя.
Нащупав в кармане на рукаве маленькую капсулу, она извлекла ее на свет и рассмотрела. Одна половинка капсулы была розовой, другая — голубой. Цвета невинного детства.

Истерика сменилась у Нкрумы зловещим спокойствием. Он горстями раздавал всем желающим ядовитые капсулы. Получив свою, Джоанн крикнула:
— Что вы делаете, Нкрума?
— Всем нам известно то, что желают узнать драки. Дальнейшее вам подскажет чувство долга.
Долг? Командованию вооруженных сил Соединенных Штатов Земли было известно о падении Кетвишну. Еще до завершения сражения компьютеры сменят шифры, тактику, вооружение, приоритеты и все остальное, что могли бы выдать врагу группы людей или отдельные люди.
Предполагалось, что все будут захвачены живыми и расскажут то, что знают. Опыт превращает людей в прагматиков. Необходимости в массовом самоубийстве не существовало.
Джоанн сунула капсулу Нкруме в лицо.
— Что с тобой, Нкрума? Ты что, проповедник, пойманный на подлоге? Хочешь всех угробить и сам предпочитаешь сдохнуть, потому что не в силах смотреть в лицо действительности — разгрому?
Она в ужасе видела, как он кладет капсулу себе в рот, раскусывает ее и проглатывает. Слабый вскрик — и его не стало. Многие из получивших капсулы последовали примеру Нкрумы.
Она наблюдала за человеком в странной синей одежде, появившимся из люка. С нижней ступеньки трапа он оглядел останки защитников «Сторм Маунтейн», лица выживших, повернулся к кому то внутри корабля и, коротко переговорив, заковылял по грязи к кучке людей.
Джоанн видела, как сосредоточенно он переступает, как подбирает полы своего балахона, чтобы не запачкаться.
Она перевела взгляд на капсулу.
Боль.
Тренировка научила ее превозмогать боль; оставалась боль, которую можно было заглушить только одним — болтовней. Она серьезно относилась к своему занятию, хотя оно состояло всего то из сочинения отчетов, выуживания информации, решения головоломок и использования известных точек на графиках для определения местонахождения неизвестных.
Сотрудники разведки становились солдатами только в случае крайней необходимости. Боль была уделом бойцов с передовой. Разведка приближалась к любому гражданскому занятию. Однако и здесь существовали оговорки.
Недаром сержант в учебной части орал: «Не важно, что у тебя за профессия, Никол! Если ты служишь в вооруженных силах, то твое дело маленькое — сидеть в грязи с пулеметом и разить врага. Перво наперво ты — пехота. Когда пехота в тебе не нуждается, можешь заниматься другими делами».
Головоломки... В них она всегда была сильна. Кроме того, ее коньком были иностранные языки и статистический анализ — те же головоломки. В мирное время вооруженные силы СШЗ предлагали сотрудникам интересные загадки: расшифровку языков неземных существ, взлом особо надежных кодов, разработку стратегии по противодействию врагам с других планет...
Подразумевалась чистая, предсказуемая кабинетная работа; на протяжении девяти лет все так и было. Но в 2072 году, через год после начала войны с Палатой драков, Джоанн Никол внезапно очутилась в грязи с пулеметом в руках.
Сержант из учебной части не ошибся, черт бы его побрал! Торчать в болоте, мокнуть под дождем и поджаривать желтых чертей. Никаких загадок — одно голое выживание.

Человек в синем подошел к первому из солдат, наклонился к нему и заговорил. Солдат вяло указал в сторону холма. Джоанн Никол наблюдала за человеком в синем, продолжая держать капсулу большим и указательным пальцами и прикасаясь к ней кончиком языка.
Человек преодолел склон и остановился в трех метрах от нее. Среди складок его одежды блеснул золотой Талман. Он заговорил по английски.
— Мы подбираем тех, кто сдается. — Ему можно было дать лет сорок с лишним: седеющие волосы, смуглое лицо с наметившимися морщинами.
Джоанн опустила руку с двухцветной капсулой и посмотрела ему в глаза.
— Сколько это стоит в наши дни?
Он смутился.
— Вы о чем?
— О предательстве.
Мужчина засмеялся. Это был заразительный смех, порожденный искренним весельем. Несколько солдат вокруг тоже засмеялись, сами не зная чему. Мужчина покачал головой.
— Вы здесь старшая по званию?
— Да.
— Ваше имя, пожалуйста.
— Никол. Майор Джоанн Никол.
— А мое — Леонид Мицак. Прошу вас, майор, прикажите своим подчиненным подняться по лестнице. У нас мало времени.
— А если я откажусь? Что, если и они откажутся?
— Насколько я понял, подразделение сдается. Или это неправда?
— Вы не допускаете такого варианта?
— Эта игра вас забавляет, майор? — Мицак оглядел солдат и снова посмотрел на Джоанн. — Если вам так больше нравится, сражение может продолжиться. А если вы все таки сдались, то пускай ваши люди перейдут в корабль.
Она с трудом поднялась на ноги.
— Где охранники драки?
— Если вы сдаетесь, то охранники ни к чему. — Он опять обвел взглядом солдат. — Или все таки они нужны?
Джоанн бросила капсулу в грязь.
— Нет, обойдемся.
Она поплелась вниз, к лестнице. Солдаты один за другим вставали из грязи и следовали за ней. Среди них не было раненых. Все раненые приняли яд, чтобы не достаться врагу живыми и не бояться будущего. Все слышали о пытках, которым подвергают драки террористы из банд Маведах своих врагов на планете Амадин. Именно по этой причине многие из оставшихся невредимыми тоже предпочли яд.
Война убила миллионы драков и миллионы землян, любой землянин знал, как поступить с драком, если таковой окажется в его власти: причинить ему боль, бесконечную, непрекращающуюся боль. Спасением от такой боли был яд под названием пронид, заключенный в капсулах.
Перед лесенкой, ведущей в чрево корабля, Джоанн задержалась. Она различила в темноте у двери драка в красном мундире. Драк помахал рукой.
— Хасу! Бенга ва ну! Хасу, датшаат кизлодд. — Это означало: «Забирайтесь! Пошевеливайтесь! Ты, однополая гадина, башка из дерьма!»
Причем упомянуто было не просто дерьмо, а «киз» — зверек с планеты Драко, до того мерзкий, что и сам он, и его выделения носили одно и то же название — «киз».
Джоанн сумела бы ответить на оскорбление на языке драков, но подавила волну гнева. Вместо того чтобы браниться, она мирно поднялась на корабль. Когда вошел последний солдат землянин, двери люка захлопнулись, и в отсеке стало темно; единственным источником света была лампочка над запасным выходом.
Человек по фамилии Мицак и драк в красном прошли в кабину, оставив побежденных солдат одних. Негромкий гул свидетельствовал о том, что корабль взмыл в небо Кетвишну.

2

Первая данность — это существование, и не форма его, нето, как оно изменяется, не цели, приписываемые ему чадами его.
Предание о Шизумаате, Кода Нувида, Талман


Джоанн пробудилась от сна без сновидений и уставилась на единственную в отсеке лампочку; в этом тусклом свете приходилось искать тепло, в нем оставалось и черпать силу. Она обернулась и увидела, что пленники либо спят, либо погружены в собственные думы.
Все молчали.
Было известно, что кое где драки терпят поражение. Однако их война была уже закончена.
Внезапно тусклый свет лампочки отразился в глазах единственного непобежденного. Эти глаза горели ненавистью. Это был сержант Бенбо. Джоанн откинулась и стала наблюдать за ним из под полуприкрытых век.
... Едва она успела стянуть платье через голову, кашляя и отплевываясь от дыма, заполнившего весь комплекс, как в дверях появилась мужская фигура.
— Вы — майор Никол?
— Да, — выдавила она, откашливаясь.
— В таком случае прикройте вашу грудь, майор. Командование возлагается на вас.
— На меня?!
— Больше не на кого. Все остальные погибли.
Бенбо бросил ей какой то предмет, который успел отскочить от ее груди, прежде чем она поймала его. Винтовка...
— Выходите на поверхность через восточный люк, майор. Игрушку захватите с собой. Я найду себе еще.
Сержант исчез в дыму.
Она перехватила оружие левой рукой и увидела на правой ладони кровь. В крови был весь приклад.

* * *

Молчание Бенбо было таким устрашающим, что она отвернулась и закрыла глаза. На нее опять навалилась усталость. Во сне ей привиделся комплекс «Сторм Маунтейн»...

Сержант Бенбо. Руганью, пинками, тумаками и воплями он превратил сброд из бумагомарателей и электронщиков в пехотинцев; история, наверное, еще не знала столь стремительного курса молодого бойца.
Шум — пальба вражеского оружия, крик радиста в микрофон, ругательства отстреливающихся, стоны раненых, ее собственный голос, выкрикивающий приказания, — грозил порвать барабанные перепонки Джоанн.
Она не могла разобрать, к какому полу принадлежит залепленное грязью существо, скорчившееся на дне траншеи. Зато глаза его готовы были вылезти из орбит от ужаса. Бенбо наотмашь хлестал напуганное существо по щекам.
— Вставай! Немедленно на линию огня, черт бы тебя побрал! Стреляй! Трус, сукин сын, зелень! Не то распорю тебе брюхо и повешу на твоих же собственных кишках!
В подтверждение серьезности угрозы в руке сержанта блеснуло лезвие кинжала, рука солдата нашарила в грязи винтовку. Раздалось два выстрела: мишенью для солдата служил сам Бенбо. Сержант поставил существо на ноги и швырнул на стенку окопа, лицом к наступающему противнику.
— Туда стреляй, дубина! Вон в тех желтомордых, понял?
Бенбо убежал куда то под дождь. Солдат принялся стрелять в указанном направлении, целясь, несмотря на заплаканные глаза. Только сейчас Джоанн разобрала, что перед ней лейтенант Морио Тайзейдо, добросердечный Морио...

Ночь «Нораанка Дима»...
Она постаралась как можно быстрее прошмыгнуть из коридора в разведывательный сектор; но разве в длинном бальном платье можно набрать скорость? Слишком велико сопротивление воздуха.
«Нораанка Дима» — это военный праздник в память о пятерых солдатах, на протяжении восьми дней сдерживавших наступление шиказу во время войны Четырех звезд. После гибели этой пятерки было заключено перемирие, чтобы почетный караул из пехотинцев шиказу и землян торжественно захоронил героев. То была первая «Нораанка Дима».
Джоанн нажала сигнальную панель рядом с дверью и подняла глаза на сенсор. Послышалось смущенное покашливание. Оказалось, что камера сверху бесстыдно фиксирует ее грудь.
— И ты туда же, Тайзейдо?
Смущенные извинения — и дверь поползла в сторону. В разведывательном центре несли дежурство лейтенант Морио Тайзейдо и шестеро рядовых. При ее появлении лейтенант вскочил, рядовые, наоборот, сделали вид, что увлечены показаниями приборов.
— Скажи, Морио, почему все вооруженные силы раз в год сходят с ума? — Она вытянула руки. — Ты только взгляни, что за идиотское облачение!
Тайзейдо широко улыбнулся.
— Я уже видел, благодарю, майор. На военном балу это произведет колоссальное впечатление. Генерал Делл будет особенно доволен.
— Лучше сядь и попридержи свой язык. Что нибудь заметили?
Тайзейдо сел, повернулся к экрану и уперся взглядом в монитор.
— Ничего необычного, майор. — Он оглянулся. — Почему бы тебе не вернуться на бал и не предоставить невольникам самим прощупывать эфир?
«Прощупыватель эфира»... В следующий раз Джоанн увидела Морио уже в роли убийцы...
... Перерыв в стрельбе. Столкнувшись с неожиданной вспышкой сопротивления, жабы при первых проблесках зари отошли. Наступало серое, дождливое утро. Поблизости толпились какие то тени. Одна из теней отделилась от остальных и превратилась в сержанта Бенбо.
— Пойду проверю позиции. Увидимся позже, Мо.
Бенбо побежал, пригибаясь, и скрылся из виду. Джоанн взглянула на тень, с которой только что разговаривал сержант. Тень оказалась Морио.
— Ты держишься, Морио? — спросила она его.
— Вроде бы. — Он был так же неподвижен, как и камни вокруг. — Майор! Все это... Я о бое...
— Говори.
— Я оказался не готов. У меня не хватило духу.
— Таких, как ты, тут много. Вернее, было много...
— Майор, мне еще не приходилось встречаться с героями. Я даже мысленно не произносил таких слов. — Она увидела в темноте его глаза. — Эмос... сержант Бенбо... Вот это человек! — Глаза пропали. — Спать... Мне надо поспать...

Чья то рука грубо тряхнула ее за плечо.
— Майор?
Она очнулась в чреве корабля. Еще до того, как она уснула, у нее сильно ныли суставы, теперь же это была невыносимая боль, словно ее подвергли длительной пытке. Открыв глаза, она обнаружила рядом с собой Бенбо.
— Сержант?
— Через несколько минут мы пристыкуемся к... — Он хрипло хохотнул. — Чуть было не сказал «к кораблю матке».
Она со стоном приняла сидячее положение и протерла глаза. Убрав от лица руки, увидела двоих драков, куда то волочивших безжизненное тело солдата.
— Что происходит?
— Еще один мертвец. Попробовал, должно быть, прощальный подарочек полковника.
— Кто это?
— Корлисс.
Джоанн не помнила такой фамилии. Заметив недоумевающее выражение ее лица, Бенбо объяснил:
— Один из моих людей.
Джоанн дождалась, пока за драками задвинутся створки люка.
— Откуда ты знаешь, что мы сейчас причалим?
Бенбо показал кивком головы в сторону люка.
— Подслушал.
— Адзе дракон?
— Ни адзе.
— Где ты выучился дракскому?
— На Амадине. Я как раз находился там, когда на смену розыгрышам пришли серьезные вещи. — Он огляделся. — На Амадине все немного говорят по дракски. Потом маведах стали вправлять мне мозги. — Он показал Джоанн свою правую руку, и она даже в темноте разглядела следы старых уколов. Маведах, драки террористы с Амадина, питали пристрастие к иголкам. С их помощью они терзали свои жертвы электрическими зарядами и вводили им в организм токсичные вещества; иногда это делалось только для того, чтобы заставить несчастных покричать или оставить на их телах неизгладимые следы. Она отвела взгляд.
— Сколько на борту драков?
— Насколько я знаю, четыре. Пятый — человек по фамилии Мицак. Что скажете, майор?
Она снова посмотрела на Бенбо. Он не сводил с нее глаз.
— Даже не пытайся. И не думай.
— О чем? О захвате этого корабля? Это глупо. Даже если бы мы смогли его захватить, остальной воздушный флот драков живо оставил бы от нас мокрое место. К тому же куда лететь? Кетвишну теперь не наша.
— Хочешь, чтобы они опять поработали над твоей рукой?
— Об этом не беспокойтесь, майор. Маведах здесь не водятся. Клоуны в красных мундирах — это тзиен денведах, регулярные войска. Эти любят одерживать победы, а не причинять боль. — Бенбо опять положил руку на плечо Джоанн. — Ничего, нам еще улыбнется удача, майор. Надо просто подождать.
Корабль покачался в воздухе и замедлил полет. Раздались звуки торможения, потом распахнулся люк. Появился драк в красном мундире и нетерпеливо помахал трехпалой рукой.
— Дасу! Дасу, нуе шаддсаат!
Из за спины драка вышел человек по фамилии Мицак и заговорил:
— Мы достигли главного корабля. Приготовьтесь к высадке.
Побежденные воины, с трудом поднявшись, потянулись к выходу. Дождавшись Джоанн, Мицак остановил ее. У него был озабоченный вид.
— Вас и ваших подчиненных не отправят на планету Худжиам, как обычно поступают с военнопленными, захваченными в этом секторе. Все вы окажетесь на Дитааре.
— Почему?
— Потому что по пути на Худжиам сейчас идут бои с вашими силами.
— Ничего не поделаешь...
— Мы не могли бы гарантировать вам безопасность, как того требуют соглашения о правилах ведения войны.
Джоанн пристально смотрела на него:
— Вы чем то озабочены, Мицак?
Он немного помолчал.
— Майор Никол! Население Худжиам привыкло принимать у себя военнопленных, там есть все необходимое для их инструктажа. Что касается населения Дитаар, то оно не умеет ни принимать военнопленных, ни инструктировать их. Меня беспокоит, что «мадах» на Дитааре будет очень тяжким.
— «Мадах»?
Он покосился на других солдат и закрыл глаза.
— Возможно, я устрою так, чтобы о вас позаботились и на Дитааре. Я постараюсь.
Он развернулся и вышел из корабля. Джоанн оглянулась и увидела, как сержант Бенбо помогает встать на ноги лейтенанту Тайзейдо. Чьи то пальцы сдавили ее плечо. Охранник драк указывал ей на выход.
— Чова, иркмаан!
Джоанн посмотрела ему прямо в желтые глаза.
— Не иркмаан, кизлодд! Ирквумаан!

3

Когда ваши воины обрушатся на иррведах, вы захватите их живыми, как можно больше. Их дети будут отправлены в Шестой денве, чтобы в будущем тоже стать воинами. Плененным будет рассказано о новом Законе Войны Ааквы и об испытаниях, доказавших правоту этого Закона. Потом вы скажете им, что они могут влиться в новое племя, денведах, ибо только таким способом они могут послужить новому Закону...
Пойманных, отказывающихся служить Закону Войны Ааквы, отправляйте в Мадах. Говорите им, что эта пустыня — их новая обитель. Только там место не желающим сражаться ни за иррведах, ни за денведах.
Предание об Ухе, Кода Овида, Талман


— Люди, вам предоставлен выбор. — Толстый офицер драк стоял на платформе в заброшенном здании на краю военного полигона Ва Бутаан на планете Дитаар. — Выбирайте, кем стать: людьми солдатами, солдатами Палаты драков или ничьими солдатами, мадах. Смерть, борьба, голод. Выбор за вами.
Леонид Мицак молчал, пока офицер драк не кивнул ему и не ушел с платформы. Тогда Мицак оглядел свою небольшую аудиторию.
— Драки не держат пленных. Командир базы Харудак сделал вам то же предложение, что делается всем, потерпевшим поражение от драков. Вы можете продолжить сражение за свои Соединенные Штаты, то есть погибнуть, совершив необдуманный детский поступок; можете записаться в вооруженные силы Палаты драков, чтобы способствовать делу драков. Если вы не изберете ни того, ни другого, то станете мадах, то есть превратитесь в ничтожества, живущие подачками. — Мицак обвел рукой здание. — Ввиду подписания Палатой драков соглашений о правилах ведения войны, традиционное обращение с пленными включает теперь возможность пользования этими помещениями. Они предназначены для тех из вас, кто изберет мадах: здесь вы найдете крышу над головой, одежду и еду, если у вас не окажется иного способа выжить.
Сержант Бенбо огляделся и недоверчиво спросил Мицака
— Получается, что вы отпускаете нас на все четыре стороны?
— Вы вольны покинуть это здание, но не эту планету. Вы вправе остаться, как я бы вам и советовал поступить. — Он плотнее запахнулся в свой синий балахон, и Джоанн показалось, что его лицо, обращенное к выходу, выражает искреннюю озабоченность. — Там, снаружи, вы уже не будете находиться под охраной соглашений, а должны будете соблюдать традиции драков. Традиции мадах суровы. Население этого города, называемого Ва Бутаан, не привыкло к людям. Вас ждет враждебное отношение со стороны граждан и самих обитателей мадах.
— Скажи, Мицак, есть ли среди мадах драки?
— Конечно. — Он помолчал. — Прежде чем сделать окончательный выбор, вам следует побольше узнать. Но мы здесь не имеем возможности преподать вам эти знания. Тем не менее я сделаю все, что смогу. Я назначен заместителем Харудака. Если я вам понадоблюсь, вы всегда можете найти меня здесь.
Он спустился с платформы и неспешно покинул помещение.
Бенбо повернулся к Джоанн.
— Как поступим, майор?
Оказалось, что ее решения ждет не только он, но и остальные пленники. Все они выглядели утомленными и растерянными.
— Пока ситуация не прояснится, все остаются здесь. Тайзейдо!
Морио сделал шаг вперед. Она взяла его за руку и подвела к Бенбо. Когда троица оказалась на некотором удалении от остальных, сержант спросил:
— Полагаете, это ловушка, майор?
— Не знаю. Мы и так у них в руках, пожелай они вить из нас веревки. Не пойму, с какой целью они предоставляют нам свободу. Морио!
— Слушаюсь, майор.
— Мы с Бенбо произведем разведку. Ты на это время останешься за главного. Проследи, чтобы люди не разбрелись. Задание понятно?
— Понятно. А как насчет двух других вариантов выбора?
— Конечно, мы продолжим борьбу, но наша задача сильно облегчится, если мы сможем свободно здесь разгуливать. Пусть все держатся кучей, пока мы не разберемся, что к чему.
Бенбо дал лейтенанту нож. Морио удивленно посмотрел на него.
— Как прикажете его применять?
— Предупредишь любого, кому захочется превратиться в драка, что сперва ему придется сделать маленькую хирургическую операцию. И придай своим словам серьезности.
Морио спрятал нож за пазуху и кивнул.
— Будьте осторожнее.
Джоанн и Бенбо зашагали к распахнутым воротам. У самых ворот они остановились. Справа красовался забор, над ним — помост с вооруженным стражником драком.
Забор отгораживал здание от полигона. Оставалось гадать, для чего по помосту разгуливает стражник: чтобы стеречь полигон или чтобы прикончить любого, кто высунет нос из здания.
Слева тянулась гравийная дорожка, выходящая на мощеную дорогу. По одну сторону дороги виднелись низкорослые кусты и деревца с кривыми стволами. Джоанн еще раз покосилась на стражника и толкнула Бенбо локтем в бок.
— Пошли!
Они медленно двинулись в сторону дороги. Поравнявшись со стражником, они увидели, что его желтые пальцы лежат на спусковом крючке.
— Ей, киз ве мадах.
Они остановились. Стражник поднял оружие и навел его на них.
— Зум! Зум! — Стражник засмеялся и опустил оружие. — Йа, йа! — Он кивнул в сторону дороги. — Бенга! Мадах хасу, дутшаат! Мадах хасу!
Бенбо тепло улыбнулся ему.
— Поцелуй меня в задницу, гермафродит цвета собачьей мочи!
Джоанн потянула сержанта за руку.
— Либо идем, либо все пропало.
— Йа, кизлодд! Мадах хазу! Йа...
— Денведар!
Стражник развернулся. Джоанн и Бенбо увидели по другую сторону забора крупного драка в военном мундире. Узкие золотые полоски на его красных рукавах свидетельствовали, что перед ними офицер девятого разряда, по земному старший сержант.
Сержант драк устроил рядовому такой же разнос, какой получал, видимо, еще самый первый на свете рядовой от самого первого на свете старшего по званию. Произносилось все так быстро, что Джоанн улавливала лишь обрывки: угрозы вырвать язык, переломать конечности, взорвать гранатой и обложить нарядами до скончания века.
Сержант Бенбо наслаждался работой своего коллеги. Когда сержант драк закончил тираду и отправил рядового обратно на пост, Бенбо помахал ему рукой.
— Задал ты ему перцу!
Драк покосился на Бенбо и произнес одно единственное слово:
— Вемадах!
После этого он скрылся в каком то бараке. Бенбо проводил его взглядом, сунул руки в карманы и двинулся дальше к дороге, глядя себе под ноги. Словечко «вемадах» означало живущего в мадахе, но имело еще одно значение — «трус».
— Сержант, слова этого драка не относились к нам?
— Нет!
Бенбо не остановился, хотя ему очень хотелось высказаться более пространно. На дороге он покачал головой, посмотрел на Джоанн и повернул направо.
— Вот бы найти кнопку, которой можно взорвать весь этот шар из дерьма!

Три часа быстрой ходьбы ушло у них на то, чтобы обогнуть полигон. Многочисленные драки охранники провожали их взглядами; драки, проезжавшие мимо в низких бесшумных машинах, молча оглядывались на них. Комментарии звучали только из уст детей; иногда слова сопровождались метанием камней и отбросов. Однако никому не пришло в голову их остановить.
Описав круг, они забрались на поросший лесом холм, чтобы оглядеть окрестности. Присев отдохнуть, они обменялись впечатлениями: оба пришли к выводу, что охрана полигона не превышает двух сотен драков.
Они видели четыре штурмовых летательных аппарата, два из которых как будто ремонтировались. Количество мелких транспортных летательных аппаратов было больше, зато атмосферных перехватчиков не оказалось вообще.
Сержант Бенбо, обхватив руками колени, посмотрел в сторону полигона.
— Вот что, майор: если мы собираемся воевать на баррикадах, то здесь мы только напрасно потеряем время.
— И людей, — поддержала его Джоанн. Растянувшись на облетевших листьях, она созерцала голубое небо. — У Флота драков где то на планете есть большая база.
— Не то что эта — мелочь пузатая! — Бенбо рывком поднялся и побрел к более высокой точке.
Когда стих шорох его шагов, Джоанн опять уставилась в небо. Ветерок носил в воздухе листочки, формой напоминающие наконечники копий. Ей было не по себе от мысли, что совершенно не хочется носиться по Дитаару, подрывая военные объекты. Точно так же, как здесь сейчас, она могла бы лежать в любом другом месте когда угодно, вдыхая лесную свежесть и не помышляя о войнах. События на Кетвишну казались ей сейчас просто дурным сном.
Джоанн села и посмотрела на летательные аппараты драков, белеющие вдали. Что то случилось с ее чувством долга — или с чувством мести?
Гражданские погибали на Кетвишну в таких количествах, что превращались просто в цифры; военные погибали потому, что того требовал контракт, который они подписывали, добровольно вступая в вооруженные силы. Никто из военных не был ей по настоящему близок. У нее вообще не было близких людей после Маллика. Все громкие лозунги казались пустыми словами. Неужели ей действительно было дело до защиты интересов горнодобывающей промышленности Соединенных Штатов Земли на Амадине? Да ни малейшего! Не для того ли она пошла в армию, чтобы отомстить за гибель воинов из Фронта Амадина от рук драков из маведах? Она покачала головой. Вряд ли... И свои, и драки занимались на Амадине неприкрытым террором, служа своим командирам и пытаясь посильнее напугать противника.
Она закрыла глаза. Зачем она здесь?

... На Земле она училась и безрезультатно искала забвения; до этого она была на Байна Я с Малликом.
Маллик был рыбаком, любовником, просто живым человеком. Обоим было по девятнадцать лет; днем они владели всем миром, ночью — всей Вселенной.
Он стоял на носу своего рыбацкого глиссера, вглядываясь карими глазами в ослепительную морскую гладь в поисках одному ему ведомых признаков рыбы; она наблюдала за ним, затаив дыхание. Он кричал рулевому: «Лево руля! Вижу косяк!»
Глиссер послушно поворачивал, и он бежал к борту, чтобы тащить сеть, поглядывая на Джоанн.
Потом он утонул. Как говорили, шторм начался внезапно, никто не успел подготовиться. Его выловили — белого, раздувшегося от воды, объеденного крабами...
И его родня, и ее предлагали Джоанн помочь растить ребенка, но она удрала с Байна Я на Землю еще до родов. Своего ребенка она никогда не видела, не знала, какого он пола, как его имя. Сама мысль о том, чтобы знать это, внушала ей ужас. Она не желала больше рисковать, удивляться, попадать в плен к привязанностям.
Учась, она прогоняла из головы любые мысли, заполняя свободное место цифрами. Через два года на кампус пожаловали вербовщики. Они соблазнили девушку полнейшей предсказуемостью ожидающего ее существования: сюрпризов более не предвиделось. Определенные затраты времени, опыт, образование, тренировка были строго эквивалентны определенным чинам и должностям. При желании можно тратить время на решение приятных уму головоломок. Даже если все кончалось гибелью, то предсказуемой была и смерть, и ее причина, и участь останков.
Контракт предусматривал буквально все.
Точно так же можно было предвидеть гибель Маллика: ежегодно на Байна Я тонут десятки рыбаков. Но в девятнадцать лет все считают себя бессмертными...

— Маллик, черт бы тебя...
— Иркмаан?
Джоанн убрала ладонь от глаз и вскочила. Из за ветвей выглядывал драк.
— Бенбо! — Она посмотрела по сторонам, но сержанта след простыл.
Драк раздвинул ветви и вышел на поляну. Его белое одеяние было рваным и перепачканным. Не дойдя до нее нескольких шагов, он присел на корточки и сложил длинные руки на коленях.
— Ты — человек? — спросил он на своем языке.
— Да.
— Из мадах? — Джоанн не ответила, но драк кивнул. — Оттуда. Я слыхал о людях, которых привезли в мадах на Дитааре. — Он выжидательно уставился на нее. — У тебя не найдется поесть?
— Нет. Почему ты здесь?
— Ищу еду.
— Я спрашиваю, почему ты в мадах?
Драк устало выпрямился.
— Я ищу только еду, болтовня мне не нужна.
В его глазах появился испуг, когда из за спины раздался треск ветвей. На поляну вышел Бенбо.
— Вы в порядке, майор?
— Пока что да. — Она посмотрела на драка. — Кто ты такой?
Он опустил свои желтые глаза.
— Так, лицо без имени.
Сержант Бенбо подошел к драку.
— Драться ты не намерен?
— Дрался бы, — прозвучал ответ, — если бы такова была талма. Но она иная.
— Путь? Талма? Куда?
— Просто путь, человек. Талма... — Драк махнул рукой. — У вас не найдется поесть?
Бенбо отрицательно покачал головой.
Драк отвернулся и побрел обратно в заросли. Вскоре затихли его шаги Бенбо потер подбородок, нахмурился и обернулся к Джоанн.
— Интересно, сколько здесь бродит драков? — Он указал на верхушку холма. — На противоположном склоне я кое что нашел.
— Что именно?
— Проще показать, чем объяснять. — Он оглянулся, но драк уже исчез из виду. — Нам лучше проявлять осторожность. — Он ткнул пальцем. — Туда!

Противоположная сторона холма оказалась голой, хотя раньше тоже была покрыта растительностью, о чем свидетельствовали обугленные пни. У самого подножия холма начинались руины уничтоженного селения. Черные улицы и развалины домов тянулись на добрый километр. Вся пораженная зона простиралась на добрые шесть — восемь километров, сужаясь справа и расширяясь слева — напоминая огромную каплю.
— Такой след могло оставить только одно известное мне оружие, — произнес Бенбо.
— Наша ультразвуковая боеголовка. Площадь поражения невелика, так что это была, наверное, ракета «воздух — земля».
— Взрыв произошел всего один, майор. Летчик, видать, от кого то улепетывал.
Джоанн козырьком приставила ладонь ко лбу.
— Непонятно, куда он метил. Если в полигон, то ничего себе промах!
Бенбо подобрал с земли камешек и несколько раз подбросил его.
— Не думаю, что летчик промахнулся. — Он отшвырнул камешек. — Куда хотел, туда и залепил. — Сержант стал подниматься на холм.
Неужели такое возможно? Неужели пилот Соединенных Штатов Земли мог ослушаться приказа и уничтожить целое мирное селение? Или приказы, запрещающие поражать мирные объекты, успели измениться? Не исключено, что они наткнулись всего на одно из нескольких таких уничтоженных поселений. Судя по всему, пламя полыхнуло здесь совсем недавно. Возможно, это объясняет, зачем дракам понадобилось сровнять с землей города на Кетвишну. Око за око! Что ответил им драк в грязном рванье? «Дрался бы, если бы такова была талма. Но она иная...»
Джоанн заметила среди руин еще двух драков, тоже рыскавших в поисках еды. Мадах... И поспешила вдогонку за Бенбо.

Еще через час они оказались в уцелевшей части деревни драков и присели на высоком берегу, напротив улицы с домами и хозяйственными постройками.
Дома были большие, вокруг них простирались лужайки, густо рос лес. Расстояния между домами были так велики, что каждый дом казался отдельной деревней. Одна из улиц упиралась в нечто вроде парка.
— Наверное, дорогой райончик! — пробормотал Бенбо. — Посмотрите туда!
Она глянула в указанном направлении и увидела на одной из улиц одинокого драка. На нем был рваный белый балахон, на шее голубая тесемка, спускавшаяся по спине до земли.
— Это не тот, которого мы видели на холме.
— Наверное, еще один из мадах. Чего он там стоит?
Вскоре все разъяснилось. Из за угла показалась бесшумная машина драков, медленно катившая по улице. Драк в белом опустил глаза и протянул руки к машине. Машина проехала мимо, драк уронил руки и остался неподвижно стоять на обочине. Сержант сплюнул.
— Похоже, мне в мадах не место.
— Пойдем поговорим с драком, сержант. Пора бы разобраться, что это за мадах.
Бенбо нахмурился, уставившись себе под ноги.
— Не хотелось бы мне оказаться драком, притащившимся в человеческий город сразу после того, как его наполовину сжег пилот драк. — Он приподнял бровь.
— Идем. — Она начала спускаться. Бенбо нехотя последовал за ней.
При их приближении драк обернулся. Сначала он выглядел озадаченным, потом на его лице появилось выражение смирения. Не дав им произнести ни слова, спросил:
— У вас не найдется поесть?
— Еды у нас нет. Как тебя зовут?
Драк некоторое время раздумывал над вопросом, потом задрал голову.
— В мадах... — Он посмотрел на Джоанн. — Можете называть меня Шалда.
Она показала сначала на себя, потом на сержанта.
— Джоанн Никол и Эмос Бенбо. Шалда удивился.
— Вы сохраняете в мадах свои родовые имена?
— Ты о фамилиях? Почему бы и нет?
— Какой стыд! Людям этого не понять. Вы правильно говорите по дракски, это должно вам помочь.
Рядом с троицей остановилась еще одна машина. Водитель высунул желтую голову из окна и, мельком глянув на Бенбо и Джоанн, выкрикнул:
— Чова, вемадах! Просить милостыню можно, а собираться — нет! Расходитесь! Чова!
Он дождался, пока все трое стали взбираться на холм, и уехал. Шалда шел, не останавливаясь. Джоанн поймала его взгляд.
— Если это такой стыд, Шалда, то почему ты здесь?
— Мне больше некуда идти. Теперь моя земля — мадах.
Бенбо ускорил шаг и зашел с другой стороны.
— На холме мы повстречали другого драка. Он сказал, что война — не талма. Что это значит?
Шалда остановился и зажмурился.
— Война — талма, человек.
— Но другой драк говорит иначе. Что такое талма!
Оба смотрели на драка Шалду, который боролся с каким то внутренним противоречием.
— Талма... — Он поднес руку к голубой тесемке у себя на шее. — Была ли у того вемадаха такая же петля?
— Не было, — покачала головой Джоанн. — Просто белый балахон, и все.
Шалда прижал тесемку к телу.
— Знайте, люди, это — знак «Джетах ве Талман». Я — джетах, магистр Талмана, знаток путей. Тот, о ком вы говорите, либо очень молод, либо очень невежествен. Следовать талме — значит воевать с Соединенными Штатами Земли. Я сам вычертил все диаграммы. — Шалда обвел жестом своих собеседников. — Кто из вас мужчина, кто женщина? Я никогда не видел живых людей, только на картинках.
— Бенбо — мужчина, я — женщина.
Шалда внимательно оглядел обоих и покачал головой.
— Наверное, это для чего то нужно. — Он указал на холм. — Мне надо спешить. До наступления ночи я должен найти еды.
Бенбо поймал драка за руку.
— Если ты считаешь, что воевать правильно, то почему ты в мадах?
Драк вырвал у него руку.
— Вас это не касается. — Ответив так, он стал карабкаться вверх.
— Ура! — Бенбо повернулся к Джоанн. — Вот весело! Никогда не думал, что и среди драков бывают трусы.
Она внимательно смотрела на сержанта. Ярость и презрение заставляли его действовать, когда остальные, парализованные страхом, забивались в норы. К тому же он опасался, что его назовут трусом, опасался, что будет вынужден обозвать трусом самого себя.
Полковник Нкрума глотал во имя долга капсулы с ядом, потому что ему было куда легче исполнить долг, чем примириться с унижением... Джоанн заглянула внутрь себя. Она могла долго выдерживать бой, потому что твердо следовала собственным правилам. «Мои драгоценные, предсказуемые правила! Я боюсь утраты этих точек соприкосновения с действительностью больше, чем драков!»
— Трусы бывают разные, сержант. Опозорить свое имя боятся только самые честные.
Джоанн посмотрела вслед удаляющемуся драку, потом обернулась к сержанту и обнаружила, что он таращится в небо. Он вытянул руку.
— Майор, майор! Налет! Черт, это же наши!
Джоанн тоже запрокинула голову и через секунду другую разглядела черные точки — эскадрилью, нет, целое авиакрыло бомбардировщиков. Ей показалось, что она не уходит с улицы уже несколько часов, хотя речь шла о секундах. И вот уже точки зачернели прямо у нее над головой. Бенбо прыгнул, на лету ударил Джоанн ногой в живот и повалил.
Мгновение — и весь Дитаар превратился в сплошное пекло. Взрывы подбрасывали ее, переворачивали, снова швыряли наземь. Несмотря на адский шум и свист, она услышала, как чертыхается Бенбо. Серия ударов — и онемело тело, а потом сознание. Перед мысленным взором появилось лицо Маллика. Потом исчезло и оно.

4

Токках шел к огням своего народа, слыша за спиной поступь вражеского войска. Токках воздел очи к ночным небесам в безмолвной молитве: «Ааква, Прародитель Всего, порази Ухе и его армию! Порази их огнем и громом!»
Не получив ответа, Токках опустил очи к тропе и продолжил путь, по прежнему обращаясь к темноте, следовавшей за ним:
«Заметил ли ты, Ухе, что всякий раз, когда Бог оказывается нужен, его нельзя найти?»
«Да, Токках, я заметил это».
Предание об Ухе, Кода Овида, Талман


... Голову сжимали тиски, легкие забил маслянистый войлок, в ушах отчаянно звенело...
Потом она осознала, что, спотыкаясь, куда то бредет через дым и безмолвие.
Она остановилась, утерла рот и увидела на тыльной стороне ладони кровь. Кровь оказалась густой и темной, почти высохшей. Она еще раз вытерла лицо. Кровь шла из носа, но раньше, теперь кровотечение почти прекратилось.
— Бенбо!
Опустив руку, она стала ждать, когда рядом окажется сержант. Но его нигде не было видно. Она зажмурилась. Голова раскалывалась от боли. Все вокруг застилал дым. Она медленно встала на колени. Она не знала, куда брести, что делать; больше всего сейчас ей хотелось уснуть. Но забыться не давала смутная мысль о какой то обязанности, которую ей никак не удавалось ухватить.
Она приоткрыла глаза. Дым заполз и в эти щелочки, но в следующее мгновение его отнесло ветром в сторону, и она различила рядом какое то строение. Она опять закрыла глаза, потерла их кулаками и распахнула пошире.
Крупное здание — вернее, то, что от него осталось. Земля вокруг руин была полностью опустошена и выжжена, не считая нескольких вывороченных с корнем, дымящихся деревьев. У подножия руин желтели размытые пятна, постепенно превращавшиеся в неподвижные тела.
Истерзанные, раздавленные тела. Драки, вернее, дракские дети. К ним уже подбиралось пламя.
— Сержант! Бенбо! Куда ты подевался, черт бы тебя побрал?
От собственного крика тело пронзила боль, заставившая ее скорчиться. Только ударившись лбом о землю, она опомнилась.
До ее слуха доносился слабый плач, напоминающий мяуканье котенка. Она села, упираясь руками в землю, и прислушалась.
Плакали и кричали сразу несколько голосов. За ее спиной раздавались крики, проклятия и шевелились развалины. Прямо перед ней упорно плакали. Звуки доносились из под рухнувшего здания. Джоанн встала на ноги и, сопротивляясь судорогам подступающей рвоты, поплелась к руинам, заранее зная, какое зрелище ждет ее там.
С той стороны и слышался слабый скулеж. Еще несколько шагов — и она оказалась среди острых камней, оставшихся от рухнувших стен. Представшие ее взору трупы скулить не могли. Она привалилась к камням. Даже драку требуются рот, глотка, легкие, а главное, жизнь, чтобы так плакать...
Новые стоны заставили ее встрепенуться. Она отделилась от камней и проникла в чудом уцелевшую часть здания. Здесь плакали гораздо громче.
— Да где же ты? Что за... — Черт! Она схватилась за голову, чтобы унять боль. Очнись, Джоанн, и говори по дракски. — Адзе дракон. Гиз... Гиз ну ча? — взвизгнула она что было силы. — Гиз ну ча? Тин, гиз ну ча?
Она упала на колени, корчась от головной боли. Свора демонов лупила молоточками по ее черепной коробке. Развалины заволокло густым горячим дымом, от жара трескался камень и вдребезги разлетались стекла.
— Эчей нуе ча! Эчей вига!
Она чертыхнулась, пытаясь вспомнить дракские слова. У нее определенно отшибло память.
«Эчей вига» означало: «Гляди сюда». Так, уже что то! Она произнесла вслух:
— «Эчей» — это «сюда», «ча» — «быть». «Я» — «ни», «мы» — «нуе». — Оставалось только спеть детскую песенку: «У Мэри был смешной козел, он бородой дорожки мел...» А глаголы то, разрази их гром, надо ставить в конец! Есть, правда, исключения: это когда... Когда? — Эчей нуе ча! Бенга ну!
Вот оно, исключение: когда нет времени раздумывать!
Она подалась было к овальному окну, но тут же рухнула ничком. Под бедром шевельнулось что то мягкое. Она нащупала сначала руку, потом туловище. Она сжалась в комок, потом села на колени и оглядела свою находку.
Ее руки неуверенно двинулись влево.
— Только не умирай, деточка. — Она нащупала ноги, потом стала шарить правее. — Ты меня слышишь? Дасу. Вставай! — Она положила обе руки на узкие плечики. — Дасу. Гавей ну? Пошли! Вставай же! Пожалуйста, вставай!
Она потянулась рукой вправо, к лицу, чтобы разобраться, дышит ли ребенок. Но дыхания не оказалось. Как и лица.
До нее снова донесся голос:
— Бенга! Бенга ну!
Джоанн обернулась на голос.
— Ни бенга! — прошептала она.
За овальным окном полыхнул свет, потом раздалось громче, слышнее:
— Хада! Хада! Талма хаме ча? — «Есть внутри жизнь?» Очень остроумно! Есть ли здесь, внутри, жизнь? Так, мелочь, остатки.
Она покачала головой.
— Откуда мне знать?
— Эсс? Адзе ну!
Тогда Джоанн крикнула в окно:
— Аэ! Талма ча! Тини!
Она встала, пошатнулась, полезла вверх по какому то трясущемуся настилу и добралась до стены у окна.
— Чаве ну? Эй, там, вы меня слышите? Талма ча! Талма ча!
— Аэ!
Она попыталась пролезть в окно, но ее не пустили прочные решетки. Она стала их трясти, но они не поддавались. Она решилась на обходной маневр, но тут в стену ударил язык пламени, и она поняла, что путь в обход отрезан. Пол был устлан бесчисленными обезображенными детскими трупами. У нее даже не хватило времени, чтобы ужаснуться. Ее внимание привлек голосок:
— Бенга. Эчей бенга...
Голосок раздавался откуда то снизу. Она увидела на полу, рядом с винтовой лестницей, тяжелую решетку. Раскидав обломки, она прильнула к решетке лицом.
— Тин! Хада, тин!
— Эчей...
Она подергала решетку и, убедившись, что та не поддается, бросилась вниз по лестнице, перепрыгивая через невообразимый мусор. Ее встретила просторная комната, весь потолок которой был охвачен огнем.
Справа от нее на полу громоздились опрокинувшиеся шкафы, из которых высыпались какие то свитки, огромные книги, просто листы бумаги. За все это кое где уже принялся огонь. Слева у стены пока еще стояли шкафы с книгами, только один накренился, загородив тяжелую дверь.
Джоанн налегла плечом на преграду, пустила в ход колено — и шкаф встал прямо. Она распахнула дверь, и ей навстречу выбежали двое юных драков. Третий лежал у дальней стены комнатушки без окон и наблюдал за девушкой из под опущенных век, повторяя:
— Иркмаан...
Джоанн протянула ему руку.
— Бенга, тин. Огонь... ааква, ааква... — Ей не хватало слов. — Поможем друг другу!
Она нагнулась, подхватила одного из найденышей под мышки и подняла. Третий осторожно двинулся к двери, но там остановился.
— Нуе су корум, иркмаан?
Джоанн покачала головой.
— Нет — «не». Я вас не убью. Не корум.
Ребенок попытался самостоятельно приподнять своего лишившегося сознания товарища, но не смог и обессиленно привалился к стене.
Джоанн перенесла одного драка в большую комнату, где уже полыхал почти весь пол. Спустив ребенка вниз, она отправилась за следующим. Подобрав его, она поставила на ноги третьего.
— Идем. Бенга.
Оставив двоих детей рядом с первым, она опять поднялась по лестнице, чтобы взглянуть, не найдется ли там пути к спасению. Ей в глаза бросилась объятая пламенем дверь. Она тут же спустилась вниз и тряхнула за плечи одного из малолетних драков, погружавшегося в бессознательное состояние.
— Очнись! Лоамаак, тин! Здесь есть выход? Эчей? — Она указала на огонь. — Где? Где дверь? Гис истах ча? Эчей?
Ребенок кивнул и указал на горящую стену.
— Истах. — Он снял с пояса тяжелый ключ.
Джоанн вырвала из его рук ключ, подхватила одного из спасенных и стала пробираться вдоль стены. Миновав два окна, забранных решетками, она увидела дверь. Перед дверью валялись пожираемые огнем книги и бумаги. Она сунула ключ в замочную скважину. Огонь подбирался к ее ногам.
— Лучше бы она открывалась наружу... Она крутила ключ то влево, то вправо, но все без толку. Неужели ей дали не тот ключ?
— Куеда, иркмаан!
Среди языков пламени она нашла взглядом драка, отдавшего ей ключ. Он заботливо склонился над другим драком.
— Эсс?
— Кведа! — Он показал жестом, что дверь надо толкнуть. — Истах кведа ну!
Джоанн толкнула ключ вместе с дверью — и дверь распахнулась. Перед нею раскинулся небольшой сад. Она и драк кинулись туда. В отдалении копошились какие то фигуры. От гари, набившейся в дыхательные пути, она уже не могла произнести ни слова. Она оттащила драка от двери и вернулась за двумя другими.
Комната была теперь похожа на раскаленную топку. Джоанн опалило лицо, и она зажмурилась. Собственные веки показались ей наждачной бумагой.
Заслоняя глаза ладонью, она стала слепо шарить рукой в дыму и нащупала двоих, оставшихся у лестницы. Поставив одного на ноги, она подняла его и устроила у себя на плече, другого попыталась просто тянуть за руку.
— Дасу! Бенга дасу!
Третий драк вскарабкался по ней и стал колотить по голове.
— Ааква!
— Ты спятил? Пурзхаб?
— Су ааква! — Он знай себе лупил ее по голове. — Су лодд ааква!
— Моя голова... — Она поняла, что у нее загорелись волосы. Она сгребла в охапку обоих детей и закрыла глаза.
... Уже у пылающей двери ей показалось, что она бредет по чему то вязкому и маслянистому; жар высосал у нее из легких остатки воздуха, невидимые предметы падали ей на голову и на плечи. И вдруг произошло чудо: она уткнулась лицом в восхитительно прохладный камень на дороге. Послышались голоса, к ней прикоснулись чьи то руки — и боли пришел конец.

... Движение, тряска.
Она поняла, что куда то едет. До слуха доносился гул, чувствовались неровности дороги под колесами. Она попыталась открыть глаза, но это оказалось невозможно.
Она хотела приподнять руку, чтобы провести по лицу, однако рука оказалась прибинтованной к телу и не повиновалась. Онемела не только рука, но и все тело.
— Майор Никол! Вы меня слышите? Майор Никол!
— Слышу. — Собственный голос показался ей сухим и хриплым. Горло обожгло огнем. — Что случилось? Кто вы такой?
— Вы сильно обгорели. Военный хирург считает, что у вас сотрясение мозга.
— Мицак?
— Да, это я.
Она попыталась проглотить слюну, но слюны во рту не оказалось.
— В горле пересохло...
Почувствовав, как ей в рот вставляют трубку, она начала втягивать прохладную жидкость. Потом трубку убрали, и она проглотила жидкость, заполнившую рот.
— Что с детьми, Мицак? С тремя детьми драками?
— Они живы. — Он надолго замолчал. — Трое выживших из целой школы, из двухсот шестидесяти. — Он кашлянул. — Вас везут в научно медицинский ковах. В больницу, майор.
Некоторое время они ехали молча. Дорога становилась все более ровной.
— Почему у меня повязка на глазах?
— Ожоги. Военный хирург наложил повязку. Ваш диагноз мне неизвестен. Хирург ничего мне не сказал. — В голосе Мицака зазвучали презрительные нотки. — Много дел, знаете ли... Война все таки.
— А где... сержант Бенбо?
Мицак еще раз кашлянул.
— Они погибли, майор. Все ваши солдаты мертвы. По полигону Ва Бутаан было нанесено четыре прямых удара.
Джоанн ухватилась непослушными руками за края носилок. Голос собеседника куда то уплыл, вся Вселенная покачнулась...

5

Ничто есть инструмент сознания: это тот же ноль, столь важный для математика, строителя, счетовода. Ничто не есть состояние ума или существа. Все сущее будет пребывать вечно; и все сущие будут вечно пребывать. Все изменения суть форма и восприятие ее.
Предание об Иоа и Луррванне, Кода Шада, Талман


Время.
Она перестала воспринимать время.
Ее окружала кромешная тьма.
Мазь, покрывавшая ее лицо, шею и руки, лишила их чувствительности. Она ощущала свое тело, но ей казалось, что голова не связана с телом и парит свободно. Ощущение это было почти приятным. Нестерпимые физические страдания остались в прошлом. Там же, впрочем, осталась и способность отвлекаться, оттачивать чувства, извлекать приятное из обыденности.
Мерное гудение могло быть как звуком, издаваемым насекомым, так и свидетельством работы электрического прибора. Теперь для нее не существовало разницы. Гудение превратилось в волновое колебание, на гребне которого можно беспечно покачиваться.

... Вой компрессоров, затхлый воздух, прошедший множественную обработку, невнятный разговор.
— Вот не думал, что придется мараться на моем корабле с таким грузом...
Шуршание бумажек.
— Если у тебя киз вместо мозгов, прочти это и как следует о ней позаботься.
Сердитое фырканье, тишина, снова шорох бумажек.
— Ничего себе! Ведь это палата для...
— Вот я и говорю: позаботься о ней, как полагается.

Ее бездумное скольжение в беспросветном пространстве прервалось довольно надолго, уступая воспоминанию о сержанте, втолковывавшем ей правила страхования, принятые в вооруженных силах.
Столько то за руку, столько то за ногу, столько то за глаз...
Потом она вспомнила свое первое задание после офицерского училища: сидеть у экрана и отслеживать коммерческие полеты драков. Подготовка к войне велась уже тогда: расшифровка языка, кодов, сленга, изучение правил, организационной структуры, военной мощи...
Неясные голоса вдали, сильные эфирные помехи...
«Анализ ситуации на Амадине.
Люди запрашивают вооруженные силы Соединенных Штатов Земли о защите от террористов драков. Перехват радиограммы воздушному Флоту драков от маведах с Амадина с просьбой о защите от террористов из Фронта Амадина...»

Офицер, обучавший кадетов организационной системе противника, внушал:
— Для предвидения действий противника вы должны понимать, каким правилам подчиняется его мыслительный процесс, каковы его цели, как он обычно поступает. То, что представляется логичным вам, не обязательно кажется логичным жабе, никогда не слыхивавшей об Аристотеле. То, что кажется логичным ей, скорее всего представляется лишенным всякой логики вам...
— Логика подразумевает соблюдение некоего свода правил. Каждая существующая в галактике раса выработала собственный свод, собственную логику, собственное уникальное представление о Вселенной и о своем месте в ней...
— Сущность Вселенной — это соотношения, правила; то, что мы именуем законами природы, действует почти для всех разумных существ. Все остальное, вся разумная жизнь, подчиняется правилам, изобретаемым ими самими.
— На планете Алурам правосудие отличается от земного. Там не только преступники, но и их родители, родные братья, сестры и дети подвергаются одинаковому наказанию. Если это смертный приговор, то гибнут все вышеперечисленные. С точки зрения человека, это никакое не правосудие, но для жителей Алурама это — именно правосудие, высшая справедливость. Алураминцы определили, что для их расы хорошо, а что плохо, после чего придумали наказания, которым общество подвергает плохих. Чем бы ни объяснялись плохие поступки — средой или наследственностью, — с их точки зрения разумнее исключить плохие экземпляры из генетического набора расы. В итоге на Алураме совершается совсем мало преступлений.
До чего логично!..
Новый день? Неделя? Год? Голоса звучали и стихали, только гул сопровождал ее всегда.
— Мицак?
— Я здесь.
— Почему? Почему вы здесь?
— Это вас не касается.
— Почему вы здесь?
Смех.
— Вы стали талмой, майор. Вы — мой путь из войны, назад в Талман ковах.
— Не понимаю.
— Где вам понять...

«Раса шиказу с Тенуэта выстроила свою логику на постулате, что шиказу не могут быть побеждены. С этой логикой раса процветала, по своему понимая сущность Вселенной. Но в конце концов шиказу были завоеваны; теперь они полностью истреблены».

Она снова гуляла по Байна Я, стояла на палубе катера, скользящего вдоль меловых утесов Кидеже, любовалась морем. Ее волосы развевались на прохладном соленом ветру.
Вдали по сине зеленой воде мчался глиссер Маллика, отражая серебристыми бортами солнечный свет, слепивший ее.
— Как улов, Маллик? — спрашивала она в микрофон.
— Неплохо, Джо, но никакого сравнения с тем, что мне предстоит поймать сегодня ночью.
— Маллик!
— В моих ладонях будут лежать такие круглые, мягкие, теплые...
— Маллик! Ты же в эфире! Ты хочешь оповестить весь мир?..
— Весь мир давно об этом знает, Джоанн.

«Тиманы развивались по соседству с двумя другими разумными расами. И физически, и численно тиманы не могли с ними соперничать, поэтому любое физическое противоборство изначально воспринималось ими как что то дурное. Однако раса не могла выжить без положительных постулатов. Для тимана логично пытаться взять других под свой контроль, но не силовыми средствами. Далее эта логика требует от тимана, чтобы он своими действиями доводил других до самоуничтожения.
Пока другие расы на планете оттачивали воинское мастерство, тиманы учились, как обращать правила других им же во вред. И вот теперь, несмотря на свою по прежнему небольшую численность, тиманы превратились в одну из наиболее влиятельных рас в Федерации Девятого Сектора. Обе расы, развивавшиеся параллельно с ними, уже истреблены. Для титанов логичен геноцид...»

Гул прекратился. Голоса зазвучали совсем близко. Кто то взял ее за руку, кто то пробормотал вполголоса: «Киз». Шаги. Голос:
— Джетах Пур Сонаан, разберитесь.
Другой голос:
— Кожа должна была бы заживать. Видите эти поврежденные области, красную и желтую жидкость...
— Человеческая кожа реагирует на мазь не так, как наша.
— К такому заключению мог бы прийти и ваш наставник, Вунзелех.
— Я не хотел вас обидеть, джетах...
— Снимите бинты и удалите мазь. — Долгое ошеломленное молчание. — Ее глаза! Глаза, болван! Скорее!

Ей было совсем нетрудно перестать думать о неприятном.
Она приказывала себе: «Смотри на Маллика!» И перед нею представал Маллик.
Она приказывала своему воображению витать среди звезд и наблюдала проносящиеся мимо гигантские сферы.
Она исследовала дно океанов, густые облака вокруг вулканических вершин, душные тропические заросли...

... Пелена из звуков... Восхитительное головокружение... Аромат цветов... Песня драков...
— Джоанн Никол, вы видите этот свет?
Свет? Какой свет? Ее запекшиеся губы с трудом произнесли:
— Я ничего не увижу, если не открою глаза. — Она попыталась разомкнуть веки. — Кажется, у меня не получается их открыть.
— Но они открыты, Джоанн Никол...
Спустя многие часы — или годы? — она позволила себе поразмыслить над тем, что прежде гнала от себя. Слепота? Тот самый кошмар, которого так боятся люди? Не видеть?..
Она витала в наркотических снах и видела то, чего никогда не видела глазами.
Реагировать, чувствовать!
Однако она существовала сейчас вне своей боли, сознания, вне собственных чувств. Темнота несла с собой тепло, была дружелюбна, с ней и в ней было комфортно. Продолжительное безмолвие, сон, восхитительное нечто на границе бытия и небытия... Мыслить, чувствовать, сознавать реальность — что за нелепые банальности? Ей хотелось без конца взлетать и опускаться на черных волнах беспамятства...

... Вспышки света, взрывы, медный привкус во рту. Грязь, разлетающаяся во все стороны вместе с камнями. Синие силуэты штурмовиков в ночном небе.
Перед ней возникает физиономия Бенбо.
— Мы потеряли предгорье, майор. Но жабы дорого за это заплатили.
— А сколько заплатили мы, сержант? Какую цену?.. Белая вспышка — и его смущенная физиономия исчезает, словно на погашенном экране...

Казалось, она бесконечно долго плыла, ничуть не уставая от усилий. Онемение во всем теле — да, но не усталость. Теперь она различала голоса. Звук, как любое физическое ощущение, был сродни драгоценному дару. Голоса становились все громче.
— Джетах, в коридоре ждет врач человек. Это женщина.
— Позовите ее, Мицак. И будьте с нею вежливы. Она — вемадах с Аккуйя и не обязана с нами церемониться.
Шаги.
— Ваше имя? Как, у вас желтая кожа!
— Как и у тебя, жаба.
— Да, но... Простите, я не хотел... Ваше имя?
— Токийская Роза. А это кто такой?
— Леонид Мицак, капитан.
— Не хочется в мадах, да, Мицак? — Пауза. — Где пациентка?
— Вот здесь. — Голос Пур Сонаана. — Здесь лежит человек женского пола, о котором вам говорили, Токийская Роза.
Снова шаги. Джоанн почувствовала, что рядом кто то есть. Легкое прикосновение к ее лицу.
— Как ее зовут?
— Джоанн Никол.
— Понятно. Убирайтесь, вонючки, дайте мне спокойно ее осмотреть.
— Желаете, чтобы мы удалились?
Тишина, потом мягкие шажки. Умелые пальцы приподняли сначала левое, потом правое веко.
— Проклятие! — Женщина отдернула руку от лица Джоанн. — Никол! Никол! Вы меня слышите?
Она ответила, еле двигая губами:
— Это вы, Токийская Роза?
— Капитан Тегара, — ответила та с усмешкой. — Я врач. Что они с вами сделали?
Джоанн слышала, как она передвигает по твердой поверхности какие то предметы.
— Это огонь. Я попала в огонь.
Тегара снова наклонилась к ней и приоткрыла ей правый глаз.
— Вы — важная пациентка, Никол. Жабы привезли меня из мадаха на Аккуйя специально, чтобы я вас осмотрела. Вы что нибудь видите правым глазом?
— Нет.
Щелчок.
— А теперь?
— Нет. Как там война, Тегара?
Рука врача переместилась на левый глаз больной.
— На момент разгрома моей части мы терпели одно поражение за другим. А левым глазом что нибудь видите?
— Нет.
— Как вы к ним попали?
Щелчок.
— А сейчас?
— Нет. Я служила на Кетвишну.
— Кетвишну?! — Врач отошла и снова чем то задвигала на столике. — Мы считали, что там никто не выжил.
— Я тоже практически не выжила. — Джоанн почувствовала, как Тегара приподнимает ее левую руку. — Ну, как вам мои глаза?
Пауза.
— Вашим глазам никто не сможет помочь, Никол, разве что вы окажетесь в нашем нормальном госпитале... У меня нет ни инструментов, ни достаточного опыта. Такое впечатление, что они пытались лечить вас собственной мазью от ожогов. Роговица обоих глаз обгорела дочерна. Полагаю, эта беда поправима, но не здесь. Все зависит от того, как долго они лечили вас своей мазью.
— Какие у меня сейчас... На что похожи мои глаза?
— На черные бельма. — Доктор отпустила левую руку Джоанн, обошла койку и взяла правую руку. — Какое то время вы вся будете походить на вареную свеклу, но в итоге отделаетесь мало заметными шрамами. Вы испытываете боль?
— Нет. Вообще ничего не испытываю. У меня пропала всякая чувствительность. Такое ощущение, что я сотню лет проплавала в морфии.
— Кетвишну разгромили давным давно. Так чувствуете?
— Что?
— А так?
Теперь Джоанн кое что почувствовала.
— Прикосновение, пощипывание на правом предплечье.
— Эй, жаба! — крикнула Тегара. Снова раздались мягкие шаги.
— Слушаю вас, Токийская Роза.
— Уменьшите вдвое количество анестезирующего препарата «днита», которым вы ее накачиваете. Понятно?
Царапание пера, шуршание бумаги.
— Держите! Ясно, что это такое?
— Да. Обычные химические средства.
— Сделаете в точности такой состав, какой я прописала, и будете аккуратно наносить его на обожженную поверхность кожи — всюду, кроме глаз! — каждые четыре часа. Шесть раз в сутки! Вам все понятно?
— Да. Но как быть с ее зрением?
— У вас все равно нет необходимых инструментов. Здесь нужен специалист — специальный медик, магистр здоровья, понимаете? А все, что я могу, — это твердить вам, кизлодды, чтобы вы прекратили лечить людей своей мазью от ожогов.
Джетах молча внимал учиненному разносу.
— Какие нужны инструменты, какой именно специалист?
Тегара засмеялась, не удостоив драка ответом.
— Мне надо идти, Никол.
— Вы не могли бы остаться еще? — Рука Джоанн ухватила воздух и упала на койку.
— Мне очень жаль, но я не могу. Мадах на Аккуйя полон раненых в гораздо более плачевном состоянии, чем вы. Четыре тысячи душ! А я при них — единственный врач. Вот окажетесь в нормальном человеческом госпитале, тогда и... Но окажетесь ли — вот в чем вопрос. Ничего, не вечно же длиться этой войне!
Раздались ее решительные шаги и мягкие шажки сопровождающих драков. Рядом с койкой остался стоять один драк. Он долго молчал, потом вышел было из палаты, но по пути раздумал и вернулся.
— Джоанн Никол. — К ней обращался старший драк, джетах Пур Сонаан. — Джоанн Никол!
— Я вас слушаю.
— Хирург, лечивший вас в Ва Бутаане, не мог знать, как правильно поступить. С тех пор всех успели предупредить, но тогда... Он не виноват.
Шаги Пур Сонаана стихли.
— Вы здесь, Мицак? Мицак!
— Здесь.
— Значит, я не в Ва Бутаане?
— Нет. Ближайший к нам город — Помаву. Вы находитесь на главной планете, на Драко.
Драко? С противоположной стороны империи драков по отношению к Дитаару? Почему?
— Почему?
— Вы находитесь теперь под опекой овьетаха Торы Соама, первого магистра Талман коваха. Талман ковах находится здесь же, около Помаву.
— Что то не пойму...
— При пожаре в ковахе в Ва Бутаане вы спасли третьего ребенка овьетаха, Сина Видака. — Шаги начали удаляться.
— Мицак!
Шаги стихли.
— Я слушаю.
— Что стало с теми, кто был со мной в мадахе на Дитааре?
— Вы не помните? Я уже говорил вам, что все ваши солдаты погибли.
— Это я помню. А Бенбо?
— Не знаю. Я покинул Дитаар вместе с вами.
— Чем вы занимаетесь здесь, Мицак?
— Овьетах настоял, чтобы при вас находился человек. Это и есть я.
— Вам нравится ваша работа?
Мицак подошел к двери.
— Овьетах очень могуществен. Как вам известно, должность дает привилегии.
Мицак вышел. Снова послышалось гудение.
Джоанн улыбалась, погружаясь в безразличную полудремоту. Ее улыбка ровно ничего не выражала, оставаясь на лице по чистому недоразумению.

6

Подобно всем живым существам, мы жаждем удобства и безопасности на надежном пути, направление которого можно найти благодаря вечному знанию и нерушимым истинам. Но для того чтобы стать избранными, мы обязаны отказаться от удобства и безопасности, даруемых инстинктами, ибо все наши знания — это лишь вероятности, а истины являются доктринами, меняющимися при появлении более правдивой правды.
Предание о Шизумаате, Кода Нувида, Талман


Слепота!
При ослаблении анестезии к ней вернулось сознание. Сознание и боль.
Джоанн снова стала ощущать время, его безжалостную замедленность, смертельную монотонность. Ее мир снова скорчился в тесных рамках.
Слепота!
Этой болезнью страдали и в прошлом, слепым полагались собаки поводыри, бугорчатая бумага, палочки с красными наконечниками. Однако заменить зрение не могло ничто. Она была обречена лежать в ожидании, что кто нибудь включит свет и пробудит ее от кошмара. Однако свет все не загорался, и никто не прерывал этого кошмара.
Ярость...
Сначала это была такая лютая злоба, что ее хотелось назвать «слепой», если бы сама злобствующая еще раньше не лишилась зрения. Но ее беды не исчерпывались слепотой. Она была совершенно беспомощна и всецело зависела от милости драков. Но что они предпримут? Насколько безгранична протекция, оказанная ей Торой Соамом? И кто он такой в конце то концов?
Ее, раздавленную слепотой, все сильнее охватывал удушливый страх. О, если бы она могла ВИДЕТЬ тех, кто ее окружает! С тем, что видишь, куда проще бороться, да и вообще иметь дело. Она не знала даже, что представляет собой ее палата, на кого похожа она сама. О, если бы она обрела зрение!

Ей привиделся образовательный центр Кидеже на Байна Я.
Ей было всего тринадцать лет; неуклюжая деревенщина по имени Маллик Никол увязался за ней, когда она направлялась к переходу на Ндугу Воили.
— Джоанн! Джоанн! Подожди!
— Кого мне ждать, Маллик Никол? Тебя?
— Кого же еще? Разве за тобой бежит еще кто нибудь?
— А зачем за мной бежишь ты? Ну ка, отвечай.
— Ты красивая, Джоанн. Поэтому я и побежал.
— Лгун!
— Я никогда не вру.
— Ты действительно считаешь меня красивой?
— Разве ты никогда не смотрелась в зеркало? Еще какая красивая! Умом, может, и не блещешь, но красотой — точно.
— Я не дурочка!
— А разве не глупость — спрашивать, считаю ли я тебя красивой?
... В тот вечер, глядя на себя в зеркало, она увидела совершенно другого человека: незнакомую красивую девушку.
... Теперь она обуглилась и ослепла. Слепая!

День проходил за днем, но она не могла вести им счета. Ей мешала собственная сонливость, желудок, даже рутинные шумы в ковахе. Пустое время стало еще более опасным врагом, чем смерть.
Она лежала на спине, слыша только стук собственного сердца, слепо шарила пальцами по краям койки, по губчатому постельному белью, по собственному нагому телу.
Она была в палате одна; замерев, можно было расслышать, как бежит в трубках жидкость. Откуда то — скорее всего из коридора — доносились шорох одежд, шепот, шаги.
Она открыла для себя, что наяву нет ничего ужаснее, чем мир собственного воображения. Джоанн был предоставлен выбор: размышлять или слушать. Она предпочла слушать.
Она научилась различать походки: у каждого была своя, такая же неповторимая, как отпечатки пальцев. Мицак перемещался медленно, ровными шажками. У Пура Сонаана походка была потяжелее. Был еще один обладатель легких шагов — Вунзелех Хет, регулярно впрыскивавший ей лекарства и снимавший показания мониторов.
Некто, приносивший еду, появлялся и исчезал стремительно и не имел имени.
Уборщик волочил ноги и распространял цветочный аромат.
Еще кто то выносил ночной горшок: этот передвигался тяжело и имел соответствующий запах...

Медленные, ровные шажки.
— Мицак?
— Слушаю вас.
Он подошел к ее койке и уселся на возвышение рядом.
— Пришло время пообщаться, Никол. О чем вам хочется поговорить?
— Кем вы были, Мицак? До того, как напялили синие одежды.
Мицак, помолчав, откашлялся.
— До войны я проживал на Аккуйя. Когда началась война, я предложил свои услуги Флоту драков.
— Почему?
— Разве так трудно понять, почему человек защищает свой дом? — Стук пальцев по чему то твердому. Потом стук прекратился. — Я состоял в совете христианской миссии...
— Вы священник?
— Католический. Наша миссия прибыла на Аккуйя по приглашению тамошних джетахов. Обмен философскими концепциями... Мы обучали джетахов, а сами получили за это доступ в Талман ковах на Аккуйе. Я пробыл там три года, прежде чем вспыхнули события на Амадине, а потом — война. Этого времени нам хватило, чтобы прочесть и понять Талман. Изучив диаграммы, большая часть миссии перешла на сторону драков.
Диаграммы... В пылающей библиотеке коваха в Ва Бутаане стены были испещрены сложными диаграммами, логическими кругами, графиками...
— Выходит, ради этого вы отказались от своей религии?
— Это упрощенный подход. Но в целом — да. — Он помолчал и вдруг засмеялся: — А вы бы от своей отказались?
— У меня нет религии.
Он встретил ее ответ смехом.

... Стрельба на мгновение стихла, и до ее ушей донесся разговор Тайзейдо с сержантом Бенбо.
— Слыхали: «В окопах не бывает атеистов»? А ведь верно!
Бенбо отвлекся от мушки своей винтовки и глянул на Тайзейдо, приподняв одну бровь. Но смотрел он на него недолго: ему нужно было выискивать драков и убивать их.
— В окопах... чего?
— Вы в Бога верите?
— Я верю в эту винтовку, в то, что вон там маячат желторожие дьяволы, и в Эмоса Бенбо.

Кроме Мицака, с нею разговаривали только Пур и Вунзелех, но на единственную тему — о ее здоровье. Через некоторое время Пур перестал ее навещать. Постепенно боль сменилась пощипыванием лица и рук.
Тишина, темнота, пощипывание делали свое дело: ее сознание начало давать трещины.
В голосе Мицака не было сарказма, хотя тирада имела иронический смысл.
— Священник призвал бы вас сейчас молиться об обретении здоровья и думать о тех, кто пострадал сильнее вас. Возможно, он прибег бы к образу распятого Христа, живописал мучения Спасителя, а потом спросил бы: и вы еще жалуетесь?
— У драков есть лучшие предложения?
— У них есть талма.
— Что такое талма?
Желчный смех.
— Талма для человека — все равно что теория относительности для таракана. Даже если бы вы сумели ее понять, сомневаюсь, чтобы она вам пригодилась.

Она тысячи раз мысленно переиграла во все игры, которые только сумела припомнить. Она ковырялась в собственной памяти, выискивая все, что только могло быть в ней запрятано, однако самые яркие воспоминания — труп Маллика, обгоревшие дети драки, сокрушительное поражение гарнизона «Сторм Маунтейн» — заставляли ее отворачиваться от прошлого.
Она проваливалась в бездонный колодец жалости к себе самой, но очень скоро выпрыгивала из него наружу с тошнотворной злобой на себя же. Все это лишало ее сил, и она отключалась.

* * *

— Что такое талма, Мицак?
— У меня ушли месяцы на то, чтобы понять это.
— Попробуйте объяснить.
— Вы находитесь сейчас в определенном месте. Существует место, в которое вам бы хотелось попасть. Ваша задача — перебраться отсюда туда.
— Как?
— Необходимо знать, где вы находитесь и где вам хочется находиться; необходимо знать, чем ограничены пути перехода между этими точками...

Когда стихли шаги уборщика, появился Вунзелех.
— Вам дали негодную еду, Джоанн Никол?
— Почему?
— Ваш пищеварительный тракт ее отверг.
— Лучше скажите, Вунзелех, почему те, кто здесь убирает, приносят еду, выносят ночной горшок, не разговаривая со мной.
— Разговаривать?.. Дело в том, что им это запрещено.
— Думаете, я передам секреты ответственного за ночной горшок своему командованию?
Вунзелех не ответил; Джоанн слышала, как он теребит одежду.
— Я вас не понимаю. Они не разговаривают ни с кем из пациентов. Пациентам противопоказано говорить, противопоказаны любые звуки. Выздоравливание — результат спокойной медитации.
— Медитация?
— Джоанн Никол, то, что мы называем лечением, протекает в основном в голове.
— Я уже домедитировалась до тошноты, драк! — Она впервые села в койке, чувствуя бульканье в отвыкшем от движений желудке. — Я хочу говорить! Мне необходимы звуки! — Левой рукой она вцепилась в край койки, чтобы не упасть, правой натягивала губчатую простыню, пытаясь прикрыть грудь. Какие вообще требования имеет право выдвигать подопечная Торы Соама? Отчаяние боролось в ней со стыдливостью. — Я желаю встать, Вунзелех.
— Встать? Ходить?
— Да, Ноги то у меня пока что есть. Вот я и хочу встать, пройтись. Если я еще немного полежу, то превращусь в растение.
— Это шутка? Конечно! — Вунзелех издал булькающий звук. — К другим пациентам я вас допустить не могу, но я все скажу джетаху. Потребуется разрешение Пура Сонаана.
— Вот и получите его!
Вунзелех поспешно ретировался.
Джоанн сидела до тех пор, пока не перестал колыхаться желудок. Стянув с кровати губчатую простыню, она накинула ее себе на плечи и передвинула ноги на край кровати, кряхтя от напряжения. Сколько же времени она провела в лежачем положении?
Она спустила ноги, нащупав ступнями гладкий прохладный пол. Кровать оказалась очень низкой. Она оттолкнулась и встала.
Голова кружилась, ноги подгибались, желудок посылал тревожные сигналы. Но она стояла прямо, улавливая незажившей спиной движение воздуха.
В палате раздались тяжелые шаги Пура Сонаана.
— Что вы делаете, Джоанн Никол?
— Стою.
— Вам нельзя. Вы еще нездоровы.
— Если я и дальше буду валяться в койке, как кусок мяса на прилавке у мясника, то вообще никогда не выздоровею, а скорее подохну.
Возмущенное молчание, после которого Пур Сонаан проговорил:
— Вунзелех передал мне ваши пожелания. Расхаживать по коридорам вам запрещается: я должен заботиться и о других пациентах. Для вас это тоже было бы небезопасно. Вы же ничего не видите! К тому же вы — человек.
— Подумаешь, пару раз куда нибудь врежусь. Велика важность — синяк.
— Вы — человек, Джоанн Никол. Некоторые наши пациенты и члены персонала готовы напасть на вас по одной этой причине. Здесь вы находитесь под охраной, и все отделение знает, что вас защищает сам Тора Соам. Придется вам оставаться в палате.
Она была готова упасть на койку, но силой воли удержалась на ногах.
— Я могу перемещаться по палате?
— Да. Но только по палате.
— Еще мне нужны звуки. Любые. Можно мне... — Ей не хватало знания дракского языка. — Хотелось бы узнавать новости. Скажем, по радио.
— Исключено! Пациентам это не положено. — Пур Сонаан подошел к ней ближе. — Ваши требования вот вот выйдут за рамки влияния Торы Соама.
— Я хочу слушать новости, хоть какие нибудь!
— Джоанн Никол... Я подумаю, что можно сделать. — Задумчивое молчание. — О приемнике и не мечтайте, но я попрошу Леонида Мицака тихо обсуждать с вами текущие события. Он вам почитает, еще как нибудь поможет...

— Ваше имя?
— Джоанн Никол.
— Имя отца?
— Маллик Никол.
— Где он проживает?
— Он умер.
— Вы вступали в брак?
— Да.
— По каким законам?
— Планеты Байна Я. Соединенные Штаты Земли.
— Понятно.
Мутные глаза пристально смотрели на экраны, толстые пальцы чертили что то на стекле.
— Я обязан объяснить вам, каковы, согласно закону, последствия аборта. В этом случае...
— Я не прошу сделать мне аборт. Я хочу, чтобы ребенок родился. Просто я не желаю его видеть. Никогда! Пускай его немедленно усыновят.
— Понятно. Вы собираетесь отказаться от прав на своего ребенка?
— Да.
— Что бы сказал по этому поводу ваш муж?
— Он умер.
— А если бы был жив?
— Он умер...

* * *

... Мицак читал ей вслух новости, время от времени посмеиваясь.
— Что вы там вычитали смешного?
— Комитет планирования Федерации Девятого Сектора скоро проведет голосование по поводу предложения Палате драков и Соединенным Штатам Земли присоединиться к Федерации — как будто те и другие способны ответить согласием! Здесь говорится, что предложение все равно не будет одобрено большинством голосов. Каково? — Он усмехнулся.
Джоанн села в койке и потянулась.
— А вдруг войны можно бы было избежать, если бы мы входили в Сектор? — Она уронила руки на колени.
— Вот именно — если бы! — И Мицак продолжил чтение.

... Она чувствовала себя освободившейся от непосильного груза. Наверное, так же чувствуют себя люди, у которых вырезали опухоль или ампутировали конечность, пораженную гангреной.
Она сидела на траве студенческого городка и смотрела на однокурсниц. Выглядела она точно так же, как они. Однако их манера говорить, темы разговоров, слепая самоуверенность, выдающая смехотворную неопытность, — все это, как непреодолимая пропасть, отделяло ее от них.
Она рискнула, рассказав одной из подруг о том, что пережила.
— Нет, я бы не выдержала! Не знать, кто родился, что будет с ним дальше...
— Ты бы сама удивилась, если бы узнала, что способна это выдержать.
— Иногда ты кажешься такой бессердечной, Джоанн...
Бессердечность? Лично ей казалось, что сердце у нее на месте, чего не скажешь об отваге...
Проснувшись, Джоанн по привычке села и долго возила в кровати ногами, прежде чем спустить их на пол.
Темнота, черт бы ее побрал! Она встала, мужественно поборов тошноту, вытянула вперед левую руку и робко шагнула. Под ногами были все те же знакомые гладкость и прохлада, рука не встретила преграды. Первый шаг — прочь от койки, второй... Слева от себя она нащупала металлический столик.
Джоанн подошла к столику — шажок, поворот налево, еще шажок — и принялась исследовать предметы на нем. Это были маленькие цилиндрики с крышечками. Она открывала все по очереди и нюхала содержимое. Распознать по запаху она сумела только два медикамента: мазь, которой ее лечили после визита Токийской Розы, и хорошо знакомый цветочный запах.
Поворот направо с вытянутыми вперед руками, три шага... Перед ней выросла губчатая, похожая на соты, стена. Такая стена отлично поглощала шумы — неудивительно, что ее слух и мозги так истосковались по звукам.
По прежнему ощупывая стену, она двинулась вправо; стена постепенно приблизилась к ней — свидетельство того, что у палаты нет углов. Еще дальше она нашарила вертикальный ряд торчащих из стены ручек.
Она потянула за первую ручку и выдвинула ящик, пошарила внутри. Ящик был пуст. Пустовали и два следующих ящика. Она с трудом присела и выдвинула последний ящик.
Этот запах!
Она тотчас распознала вонь и за один миг пережила, как наяву, кошмары, преследующие ее во сне. В нижнем ящике хранилась ее военная форма.
Она дотронулась до знакомой ткани и задохнулась от вихря чувств. Ее обдало запахом ее собственного давно не мытого тела, грязью Кетвишну, дымом спаленной школы, дракской мазью от ожогов, сделавшей ее слепой.
Ей опять стало до одури жаль саму себя; она села на пол и стала раскачиваться. Слезы катились по щекам и падали на колени. Она дотронулась до того места, куда падали слезы, и спохватилась: она совершенно голая! В ту же секунду выяснилось, что ей нет никакого дела до собственной наготы.
Справа от нее послышались шаги Пура Сонаана и Вунзелеха Хета, вошедших в палату. Голос Пура Сонаана, обращавшегося к Вунзелеху, был резок.
— Найди для нее халат, пустая голова!
— Слушаюсь, джетах.
Вунзелех выбежал из палаты. Пур Сонаан какое то время стоял молча, потом направился к Джоанн. Она почувствовала, как кусок материи, который он держит в руке, скользит по ее коленям, а потом по лицу, утирая слезы.
— Зачем вы сохранили мою форму? Зачем?
— Она принадлежит вам. Для того чтобы ее уничтожить, нам требуется ваше разрешение.
— Выбросьте ее! Выбросьте!
Джоанн резко задвинула нижний ящик и уронила руку на колени.
— Вы ведь драк, Пур Сонаан. Вы должны ненавидеть людей, не так ли?
В следующее мгновение с уст сорвались слова, так и не сложившиеся у нее в голове в связную фразу, ибо она запрещала себе додумывать эту мысль до конца.
— Дайте мне что нибудь!
— Что именно, Джоанн Никол?
— Что угодно, что убило бы меня!
Она уловила, что джетах резко выпрямился. Он долго ничего не говорил, а только тяжело дышал. Наконец прозвучал его ответ:
— Вы полагаете, что просите о незначительной услуге? А ведь вы просите, чтобы я совершил грязный поступок. Никогда больше не произносите подобных вещей.
Она почувствовала, как он легко приподнимает ее под мышки и ведет к койке. Джоанн села на нее, не переставая плакать.
— Пур Сонаан!
— Да?
— Если я так важна для этого Торы Соама, почему он никогда ко мне не заглядывает? Пур Сонаан усмехнулся.
— Тора Соам — овьетах Талман коваха. Ему трудно выкроить свободную минутку, особенно в военное время. Но он часто о вас спрашивает, как и Син Видак, тот ребенок, которого вы спасли. Знаете ли вы, что Син Видак уже проходит подготовку как новобранец тзиен денведах?
От удивления Джоанн перестала плакать.
— Он уже в армии? Такой малыш? — Выходит, она вытащила эту желтую задницу из огня только ради того, чтобы подбросить еще мясца в военную мясорубку драков? Теперь и он будет ползать по грязи в красном мундире и убивать людей... — Син Видак для этого слишком мал.
— Вам следует знать, Джоанн Никол, что драки достигают зрелого возраста примерно в пять раз быстрее, чем люди.
— Знаю, и тем не менее...
— Син Видак успел повзрослеть. — Пур Сонаан помолчал. — После Ве Бутаана прошло много времени. Очень много.
— Сколько? По человеческому счету?

Гораздо позже Мицак ответил ей на этот вопрос. Двадцать месяцев. Двадцать!
Как же она умудрилась проболтаться здесь без малого два года?..
Ей в руки сунули большой ком материи.
— Вот халат. Помочь вам одеться?
— Нет.
Мицак вышел. Его сменил Пур Сонаан. Джоанн стерла правой ладонью влагу с лица.
— Я должен вам кое что сообщить, — начал драк. — Ваша жизнь принадлежит вам одной, Джоанн Никол, и закончить ее — ваше право и дело вашего выбора. Но если вы решитесь на это, то знайте, что осуществление этого права — задача, которую вам придется решать только самостоятельно. Никогда никого не просите сделать это за вас.
Пур Сонаан тяжело заковылял к двери. Джоанн упала лицом на койку.
Она проклинала себя за плаксивость. Однако желтокожий ребенок, получивший право гордо носить красный мундир тзиен денведах, стоил слез.

7

Проклинайте ошибки, жалуйтесь на них, сожалейте о них, учитесь на них. Только не уповайте, что наступит время совершенства, когда придет конец любым ошибкам, ибо это мы зовем смертью.
Предание о Кохнерете, Кода Тармеда, Талман


На следующий день Джоанн расхаживала по палате и даже пыталась делать зарядку, а Мицак зачитывал ей новости.
— Вот странно!
— Что странно, Мицак?
— Комитет планирования Федерации Девятого Сектора отклонил при голосовании приглашение дракам и землянам вступить в Федерацию.
— Вы предсказывали, что так и будет.
— Странно то, что предложение чуть не было принято. При голосовании воздержался один единственный член комитета — Хиссиед до' Тиман, делегат с Тимана.
Мицак надолго умолк.
— О чем вы размышляете?
— Не пойму, почему он воздержался.
— Вы представляете себе тимана, Мицак? Все они так погрязли в своих кознях, что сами чаще всего не знают, что делают.
При очередной попытке приседания Джоанн опрокинулась на спину.
— Есть ли новости о войне, Мицак?
— Есть, как всегда. — Помолчав, он продолжил чтение. — Хет Краакар, первый командующий Флота драков, сообщил через своего представителя, что планета Дитаар перешла в руки Соединенных Штатов Земли. Дальше идут данные о потерях среди военных и мирного населения.
Джоанн услышала, как он поднимается.
— Простите. — Он покинул палату. Она сидела в одиночестве, прислушиваясь к шагам. К ней явился уборщик. Джоанн села.
— Теперь тебе разрешено со мной разговаривать?
— Да, разрешено, — прозвучал голос, выдающий волнение и робость. — Я бы заговорил гораздо раньше, потому что у меня очень много вопросов, но здесь главное правило — молчание.
— Я понимаю. Как тебя зовут?
— Венча Эбан. Джоанн Никол, не могли бы вы на время уборки лечь на койку?
— Конечно. — Она встала, взяла халат, надела его и опять села, подобрав ноги.
— Венча Эбан, где мне можно принять душ? Вымыться?
— При палате есть особая комната. — Шаги, удаляющиеся вправо. — Но дверь заперта. Наверное, вам нельзя мыться, пока не подживет вся кожа.
— Мне бы хотелось отказаться от ночного горшка. Я уже нормально передвигаюсь.
Она услышала, как открывается еще одна дверь.
— Я открыл для вас туалет.
— Хорошо.
Пытаясь исследовать палату в направлении к самому дальнему ее концу, она уже поплатилась несколькими синяками и пришла к единственному выводу: там есть дверь, но она заперта.
— Джетах Пур Сонаан сказал, что разговор с вами — это очень важно. Вы хотите услышать что то конкретное, Джоанн Никол?
— Нет, все что угодно. — Она вспомнила ханжеское высокомерие Мицака, с которым он реагировал на все ее вопросы насчет талмы.
— Ты знаешь что нибудь про Талман?
— Конечно. Его пересказ — неотъемлемая часть права на зрелость.
— Пересказ? Всего, целиком?
— Да. Хотите послушать?
— Хочу.
— Какой кусок?
— Любой, Венча Эбан. Выбери на свой вкус. Мне просто необходимы звуки.
— Это не просто звуки!
— Знаю. Я не хотела тебя обидеть. Продолжай.
— Убирая, я буду рассказывать вам «Предание о Шизумаате». Это одно из моих любимых мест. Только учтите, рассказ ведется от имени Намндаса, изложившего историю Шизумаата.
— Понятно.
Под негромкий гул уборочного механизма Венча Эбан начал:

— «Я многое расскажу тебе о Шизумаате, ибо я — Намндас, друг Шизумаата, тот, кто стоял и ждал у рубежа.
Вот история моего учителя. Первенцем Синдинеаха Ну был Синдинеах Эй. После ухода его родителя из жрецов, при главенстве Синдинеаха Эя над жрецами Ааквы, был достроен храм Ухе.
Стены храма были сложены из обработанного камня и имели в высоту восемь синди; площадь храма была шестьдесят на девяносто шагов. Крыша из деревянных бревен и плит опиралась на квадратные каменные колонны, расставленные шестью четырехугольниками.
В центре наименьшего четырехугольника находилась накрытая камнем могила с прахом Ухе. Вместо восточной стены храм имел каменные колонны. В центре северной и южной стен было по двери шириной всего в два шага. В стене, обращенной на мадах, двери не было...»

«Опять мадах! — встрепенулась Джоанн. — Что это такое?»

— «Днем свет шел от Ааквы, Прародителя Всего, ночью же — от девятисот масляных светильников, свисавших с потолка храма.
Вокруг храма тянулись узкие улицы деревянных и каменных хижин. В одной из них, защищенной после полудня тенью от храма, проживал жестянщик, исполнявший в Бутаане свой долг перед Ааквой. И родил он дитя.
Звали жестянщика Кадуах, а дитя свое назвал он Кадуахом Шизумаатом.
В начале третьего года жизни Шизумаата Кадуах привел его в храм, чтобы выполнить перед жрецами обряды посвящения в зрелость. Шизумаат поведал историю творения, законы, предание об Ухе, а потом перечислил родительский род до Кадуаха от основателя рода, охотника из маведах по имени Лимиш...»

«Снова мадах, — подумала Джоанн. — Только на этот раз говорится не о вемадах, а о маведах. Но так же называется террористическая организация драков на Амадине».

— «А после завершения обрядов Кадуах попросил взять Шизумаата в жрецы Ааквы.
Среди жрецов, слушавших Шизумаата, был Эбнех, которому так понравились речи Шизумаата, что он принял его в ковах Ааквы.
Ночевал Шизумаат в родительском доме, а дни проводил в храме, где познавал тайны, знаки, законы, желания и видения Прародителя Всего.
Я, Намндас, поступил в ковах Ааквы за год до Шизумаата и был назначен старшим в его класс. Эта обязанность выпала мне потому, что жрецы храма сочли меня худшим в моем собственном классе. Когда мои одноклассники сидели у ног жрецов и познавали премудрости, я ковырялся в грязи...»

Венча засмеялся. Было нетрудно понять, с кем он себя отождествляет: с эаднескамеечником, второгодником, с теми десятью процентами, которым не дотянуться до звезд.
Джоанн тоже улыбнулась. Таких намндасов было пруд пруди во всей Вселенной, а среди людей — и подавно. Венча Эбан, рассказчик Намндас, продолжал:

— «Моим подопечным был выделен темный угол у стены храма, выходившей на мадах, тот самый, где год назад начинал учебу мой класс. Утром первого дня они расселись на гладком каменном полу, чтобы выслушать от меня правила храма.
— Я, Намндас, — старший в вашем классе. Вы — самый низший класс в храме, поэтому вам поручено заботиться о порядке и чистоте. Учтите, я как ваш старший не потерплю в храме ни пылинки! Вы будете ловить грязь еще в воздухе, прежде чем она опустится на пол храма; будете смывать грязь с ног тех, кто входит в храм.
Я указал им на закопченный потолок.
— Каждый вечер вы будете чистить храмовые лампы и заново заливать в них масло. При всем этом сами вы должны оставаться чисты.
Тут встал Шизумаат. Он был высок для своего возраста, и глаза его удивительно блестели.
— Когда же нас начнут учить, Намндас? Когда нам учиться? Я почувствовал, как вспыхнуло мое лицо. Какова дерзость!
— Вам будет дозволено начать учебу только тогда, когда я сообщу жрецу Эбнеху, что вы достойны этого. А пока сиди и молчи!
Шизумаат опять уселся на пол, а я свирепо оглядел всех девятерых своих подопечных.
— Говорить будете только тогда, когда я или кто то из жрецов обратимся к вам с вопросом. Вы находитесь здесь для того, чтобы учиться, и первое, чему вы должны научиться, — это послушание.
Я уставился на Шизумаата и увидел на его лице загадочное выражение. Я обратился к нему со словами:
— Мне трудно читать по твоему лицу, новичок. Что оно выражает?
Шизумаат остался сидеть, но обратил на меня свой взор.
— Неужто Ааква судит жрецов своих по тому, насколько хорошо те подражают бессловесным тварям, усердно метущим пол?
— Твои слова предвещают беду.
— Намндас, что ты хотел от меня услышать, задавая свой вопрос, — правду или ложь?
— Здесь храм правды. Как твое имя?
— Меня зовут Шизумаат.
— Что ж, Шизумаат, должен тебе сказать, что я почти не надеюсь на то, что ты продвинешься от стены мадаха к центру храма.
Шизумаат кивнул и обратил взор на могилу Ухе.
— Думаю, тебе еще пригодится правда, Намндас...»

Джоанн услышала тяжелые шаги Пур Сонаана и испуганный вздох Венчи Эбана. Драки ничего не сказали друг другу, но Джоанн кожей почувствовала, как многозначительно они переглянулись.
— Ты продолжаешь уборку?
— Да, джетах, это только маленький перерыв.
— М м м...
Звуки уборки стали ожесточенными.
— Есть ли новости насчет моего зрения? — спросила у врача Джоанн. Тот вздохнул.
— Чем больше мы узнаем, тем ближе успех, но чем ближе успех, тем больше предстоит узнать. Анатомия человеческого глаза резко отличается от нашей, а раздобыть человеческие глаза для экспериментов — нелегкая задача...
Она села.
— Что?!
— Помилуйте!.. Уверяю вас, глаза берутся только у мертвых. К тому же нам помогают захваченные медицинские тексты, а также сами Соединенные Штаты Земли — соблюдением соглашений о правилах ведения войны. У нас есть специальное приспособление, с помощью которого мы лечим ослепших пациентов драков. В тот сектор мозга, который отвечает за зрение, внедряется имплантат, и бывший слепой начинает видеть с помощью желатиновых приемников на глазах.
Джоанн слышала, как Венча Эбан выключил свой аппарат и тихонько покинул палату.
— А со мной вы можете проделать то же самое?
— Только в самую последнюю очередь. Операция отлично освоена и стала обычной, но мы прибегаем к ней только тогда, когда поражены зрительные нервы. У нас нет оснований считать пораженными ваши.
— Ваши имплантаты повредили бы мне зрительный нерв?
— Скорее всего. Сканирование мозга выявило существенные различия между нейронными системами драков и людей на химическом, электронном и структурном уровнях. Наш метод может не только оказаться бесполезным для вас, но и так навредить вашим зрительным центрам, что восстановить их впоследствии будет уже невозможно. Под угрозой может оказаться сама ваша жизнь. Поэтому сейчас мы ничего не планируем; я просто держу вас в курсе дела.
Настало время сменить тему.
— Пур Сонаан, в истории, которую мне рассказывал Венча Эбан, прозвучали слова «мадах» и «маведах».
— И что же?
— «Маведах» и «вемадах» значит «относящееся к мадаху». Есть ли какая то смысловая нагрузка в местонахождении предлога — перед словом и посередине?
— Это просто современное и старое употребление. Венча рассказывал вам «Нувида», а надо бы начать раньше, с «Кода Синда» — с мифа об Аакве. Беритесь прямиком за Талман.
— Как же мне это сделать? — с улыбкой спросила Джоанн.
— У меня есть плейер. Обещаете включать его тихо, если я вам его принесу? Остальных пациентов ни в коем случае нельзя тревожить.
— Конечно! Я совсем тихонько!

«... И сказано было, что сотворил Ааква в мире особых созданий с желтой кожей и трехпалыми руками и ногами. И сказано было, что сделал он эти создания одинаковыми, чтобы каждое могло приносить следующего, себе подобного. И сказано было, что создал он их прямоходящими, мыслящими, говорящими, дабы славили они Прародителя Всего.
Мир сей именовался Синдие.
И сказано была, что сотворил сей мир Ааква, Бог Дневного Света...»

Джоанн с первого раза поняла, что Талман начинается с древнейших письменных источников, известных расе драков. Миф об Аакве и Предание об Ухе предшествовали системе отсчета лет на планете прадраков; отсчет этот начинался с рождения Шизумаата — одиннадцать тысяч восемьсот семьдесят два года назад, причем в летосчислении Синдие. На вопрос Джоанн Мицак ответил, что Шизумаат родился в 9679 году до нашей эры по земному летосчислению.
Миф представлял собой Книгу Бытия гермафродитов. В нем описывались зарождение расы и причины, по которым Ааква создал ее. Кроме того, он твердо вверял жречеству контроль над всем происходящим.

«... И первый главный жрец звался Рада.
Рада разослал жрецов по всему Синдие изучать знаки и видения. Собрали слуги это знание и передали его Раде.
Двенадцать дней и двенадцать ночей изучал главный жрец знаки и видения, отделяя истинное от ложного, племенные выдумки от подлинных Законов Ааквы.
А на тринадцатый день заговорил Рада со жрецами о том, что познал...»

«И приказал Рада жрецам разойтись по Синдие и учить Законам. И пообещал Рада, что, пока на Синдие будут слушаться жрецов Ааквы и следовать законам Бога Дневного Света, там пребудут мир и достаток.
Синдие слушала жрецов, познавала Законы и следовала им. Жрецы принимали пожертвования Аакве...»

Древняя политическая структура — теократическая деспотия. Плата за препровождение в рай. Смущала лишь грамматическая форма, присущая «Мифу об Аакве»: «И сказано было, что сотворил мир Ааква...», «Сказано было, что назвал Ааква детей своих „Синдие“...»
Это излагалось не как факт, а как теологический постулат, просто отмечающий отправной пункт. Джоанн продолжала слушать. В Мифе оказалось много отдельных историй: о Суммате, о Даулте неверующем, о проклятии войны, ниспосланном Ааквой на Синдие, о разделении Ааквой Синдие на четыре главных племени.
Она размышляла об универсальности некоторых объяснений, идей, упований. Взяв плейер, она вставала с койки и расхаживала по палате, внимая «Кода Овида», «Преданию об Ухе».
Начиналось оно с разъяснений табу, предохранявших четыре племени от войн, а продолжалось рассказом о событиях в местности под названием Мадах...
Почти двенадцать тысяч лет тому назад, еще до того, как мир Синдие был осознан как таковой, в гористой пустыне существовал Мадах — край засухи и голода.
Племя из Мадаха, маведах, было вынуждено пожирать собственных мертвецов...
До нее донеслись шаги Вунзелеха, и она выключила плейер.
— Прошу вас, Джоанн Никол, не выключайте. Рассказывает Хига Тиданола. Прилягте, я наложу мазь, и мы послушаем вместе.
Она сняла халат и присела на койку. Рассказ продолжался.

«Грелся у огня один из низших жрецов Ааквы, некий Ухе. В ту ночь Ухе сидел и смотрел, как умирает от голода его единственный ребенок, Леуно.
Потом у него на глазах те, кто готовил еду, возложили тельце Леуно на костер.
Ухе воззвал к Богу Дневного Света:
— Это и есть обещанный тобой достаток в награду за соблюдение Закона мира, Ааква ? Такова милость и вознаграждение от Прародителя Всего?
В ту ночь ответом Ухе было молчание. Ухе наблюдал, как умирает еще один ребенок, а его родитель, некогда гордый охотник, с тоской смотрит ему в глаза. Подле одного из костров сидели восемь охотников и ждали последнего вздоха ребенка. Когда он испустит дух, его тело будет разделено между ними.
Наблюдая за лицами охотников, Ухе заметил, что один из них шепчет проклятие, приближающее смерть. Проклятие предназначалось ребенку, а проклинавший был его родителем. И в глазах родителя горел один только голод.
От ярости Ухе забыл о боли и о страхе. У первого ночного костра, когда почва еще оставалась теплой от прикосновения Ааквы, Ухе поднялся перед старейшинами племени.
— Бантумех, великий и досточтимый вождь старейшин маведах, этой ночью ты вкусил плоть моего дитя, Леуно. Бантумех закрыл руками лицо.
— Твой стыд — это наш стыд, безутешный Ухе.
Потом Бантумех убрал руки от лица, покрытого морщинами возраста и боли, а также шрамами, напоминающими о сражениях за предводительство в маведах.
— Но за этот год каждый из нас вкушал собственного ребенка, брата, родителя, друга. У нас нет выбора. Единственное наше спасение — это не думать, когда мы насыщаемся, дабы не погибло племя маведах. Горе твое понятно, но напоминание о нем неуместно.
Получив отповедь, Ухе не отошел от старейшин, а указал на восток, на горы Аккуйя.
— Там есть еда для маведах, Бантумех. Бантумех вскочил с перекошенным от гнева лицом.
— Ты говоришь о нарушении племенем маведах табу? Если бы это было возможно, неужто я давно не сделал бы этого?
Старейшина по имени Ииджиа, главный среди жрецов Ааквы, тоже вскочил.
— Ухе, ты — зверь, представший перед старейшинами, а не жрец Ааквы! — Ииджиа восполнял громким криком свой малый рост и худобу. — Закон ясно гласит, что маведах запрещено заходить на земли иррведах, а иррведах запрещено заходить на земли маведах. Для нас табу — даже просить у иррведах пищи. Даже возжелать этого — табу!
Большинство старейшин закивали и согласно загудели. Повиноваться такому закону было нелегко, но мудрость его была понятна всем. Нарушение закона опять принесло бы на Синдие войны. Таково было обещание Ааквы, а войны были слишком страшной расплатой.
Ухе раскинул руки и воздел лик к ночному небу.
— Но Ааква посылает мне новое видение. Прежний закон относился к прежнему времени и прежнему месту. Сейчас Ааква говорит мне: то время прошло. Ааква говорит всем нам, что и место теперь иное. Настало время для другого закона.
Ииджиа смолк, ибо спорить с видением было опасно. Если молодой Ухе солгал, его ждала кара. Но и сам Ииджиа понесет наказание, если восстанет против видения, которое окажется истинным законом.
И еще увидел Ииджиа, как к старейшинам потянулось все племя. Истинен закон или нет, но он обещал пищу, а значит, не мог не получить поддержки у вооруженных охотников.
Ииджиа возвратился на свое место в кругу старейшин и сказал Ухе:
— Расскажи нам свое видение.
Согласно обычаю, Ухе сбросил наземь покрывавшие его шкуры и предстал перед всеми нагим, дабы подтвердить истину своих слов.
— Сейчас моими устами глаголет Ааква. И говорит он о сонных травах на склонах восточных гор, где лениво утоляют жажду из неиссякаемых источников даргаты и суды, где ветви деревьев клонятся до земли под тяжким грузом плодов, где стоят тучные поля спелого зерна.
Каждый вечер Ааква указывает нам в ту сторону огненным перстом. Он показывает мне дируведах и куведах, чьи желудки всегда набиты свежесваренной едой; просторы их полнятся дичью, что сама прыгает на наконечники их копий; дети их крупны и веселы.
Еще Ааква указывает к западу от тех гор, на эти земли, где правит голод. И речет мне Бог Дневного Света: «Ухе, вот мой знак о том, что маведах должны уйти из этих мест. Старейшины маведах должны пойти к своему народу, поведать ему о законах войны Ааквы и собрать его у подножия гор Аккуйя, где горы эти высятся над Желтым морем.
Оттуда я поведу маведах через горы, через земли иррведах, к Дирудах. Маведах обратят в бегство дируведах, прогонят иррведах из Великого Разрыва и с южных Аккуйя в горы севера».
Ухе смолк, но все так же стоял, раскинув руки. Потом он продолжил тихо и грозно:
— Иррведах попытаются объединиться с куведах, чтобы нанести нам поражение. Но наше наступление будет слишком стремительным. Вдохновляемые Ааквой, озаряющим наши спины, мы ударим в северном направлении, через горы, и опрокинем иррведах. Мы победоносно займем земли куведах! Маведах повсюду станут владыками!
Ухе опустил руки, нагнулся и подобрал шкуры. Прикрыв свое тело, он предстал перед Ииджиа.
— Вот что говорит мне Бог Дневного Света. Бантумех внимательно смотрел на Ухе.
— Воевать? Ты предлагаешь нам поверить, что Бог Дневного Света насылает на нас свою древнюю кару? Чем мы прогневили его?
Ухе поклонился.
— Ты добр и мудр, Бантумех, но доброта твоя чрезмерна, чтобы отвечать потребностям маведах. Прошлое теперь не имеет силы. Старый закон доведет маведах до гибели. Новый закон войны от Ааквы спасет нас и наших детей. Маведах будут жить!
Ухе обратился к старейшинам и к охотникам, столпившимся вокруг костра:
— Я вижу, что грядут события пострашнее войн. Я вижу, как наши славные охотники копошатся в грязи, как маведах пожирают то, что сейчас не может именоваться даже отбросами, как пожирают и то, что сейчас слишком ценно и священно, чтобы идти в пищу. Это означает конец маведах.
Ухе повернулся к вождю маведах:
— Есть вещи пострашнее войн, Бантумех. Ииджиа вскочил и замахал руками.
— Ты не можешь всего этого знать, Ухе. Даже самый старый из нас не пережил войн. И это только благодаря тому, что мы подчиняемся табу.
Ухе повернулся к Ииджиа.
— Маведах не сражаются с маведах. Когда на Синдие останутся одни маведах, войны прекратятся. Только так маведах обретут мир и достаток.
Ухе смолк, давая слушателям почувствовать смертельную опасность.
— Ты оспариваешь мое видение, Ииджиа ?
Охотники плотно обступили круг старейшин. Наконечники охотничьих копий отражали свет костра. Ночь была безмолвной, одни лишь барабаны смерти выбивали свою неумолчную дробь.
Жрец Ааквы пользовался привилегиями. Племя обеспечивало его едой, шкурами для одежды и для защиты от ночного холода и сырости в обмен на его службу и видения. Оспаривать видение Ухе значило подвергнуться избиению камнями или поджариванию на костре. Ииджиа дорожил своим положением. Он был стар. И он ответил:
— Я не оспариваю твоего видения, Ухе. Охотники одобрительно закричали, но тут же смолкли, когда поднялся Бантумех.
— А я оспариваю твое видение, Ухе! — Бантумех обратился к Ииджиа: — Да завалит Ааква нечистотами твой трусливый рот. — Вождь маведах повернулся к Ухе: — Посмотрим, кого из нас Ааква обречет на побитие камнями!
Но тут в ночи просвистело копье. Его острый наконечник пронзил грудь Банту меха. Банту мех удивленно опустил глаза, после чего обвел охотников взглядом.
— Один решил за всех.
С этими словами Бантумех упал.
Те, кто стоял вокруг неподвижного тела Бантумеха, ощутили затылками ледяное дыхание табу: Ааква запрещал убийство. Однако никто не осмелился найти оставшегося без копья, никто не вырвал копье из груди Бантумеха, чтобы узнать, чьим знаком оно помечено. Сам Ухе вырвал копье из груди убитого и воздел его над головой.
— Все видят, что Ааква сказал свое слово!
И Ухе бросил копье в костер. Если на древке копья было чье то личное клеймо, то у всех на глазах оно превратилось в пепел. Среди охотников пробежал ропот, что то было клеймо самого Ааквы.
Кто то из охотников издал крик торжества, его подхватили остальные, и всеобщий вопль заглушил рокот барабанов смерти. Все поклялись в верности Ухе и новому Закону Войны Ааквы. Старейшины разбрелись от костра в разные стороны, чтобы оповестить о новом Законе свой народ, а охотники ушли готовиться к грядущим нелегким временам.
Ночной воздух снова наполнился рокотом барабанов смерти. Ухе остался у костра один, не считая охотника по имени Консех, присевшего на корточки у огня. Консех сплел пальцы, ибо не держал копья, а лицо его ничего не выражало, ибо скрывало то, чего не следовало предавать огласке.
— Хочу задать тебе один вопрос, Ухе.
— Спрашивай, Консех.
— Когда Ааква обращается к тебе, чем ты его слышишь: головой, сердцем, брюхом?
Ухе посмотрел на охотника. Жрецу Ааквы привиделось, что божьи табу превратились в призраков, зловеще танцующих у охотника над головой.
— Ты дерзишь, Консех.
Охотник встал, и видение исчезло.
— Это не дерзость. Мир в моей душе требует ответа. Новые законы Ааквы все мы слышим сердцем и брюхом.
— Ты оспариваешь новый Закон, Консех? Охотник замахал руками и ответил жрецу Ааквы:
— Я не стану спорить с тобой, ибо Бог Дневного Света обращается ко всем нам, и голос его нельзя заглушить. Но такой закон мог бы предложить любой из нас.
Слуга Ааквы уставился в огонь. Смертоносного копья уже нельзя было различить в куче пылающего хвороста.
— У меня нет для тебя ответа, Консех. Консех проводил взглядом других охотников, шедших готовиться к войне.
— Посмотрим, как поступят охотники, когда Ааква перестанет обращаться к их желудкам и голос его снова зазвучит у них в головах.
Охотник ушел от костра, оставив Ухе свой вопрос и свою правду».
Джоанн остановила запись и обернулась к Вунзелеху. Тот вытирал руки.
— Вунзелех, этот Ухе — дикарь. Что делает дикарь в вашем Талмане, на вашем жизненном пути?
Драк убрал медикаменты и долго стоял молча.
— Джоанн Никол, в каждом разделе Талмана, в «Кода», содержится много истин. Через события, описываемые в Преданиях, они раскрываются одна за другой. Постигающий Талман самостоятельно находит истины, наилучшим образом служащие его собственной талме. Для меня Ухе — первый за всю историю моей расы, кто встал и сказал «Бог не прав!» Совершив этот поступок, он взвалил на себя всю тяжесть последствий.
Шаги драка смолкли; Джоанн, надев халат, продолжала слушать историю злополучного жреца из Мадаха — отравленной земли.

«Ухе шел, смотрел на небеса и обращался к свету красных облаков:
— Ааква, если Ты существуешь и если Ты — Бог, то почему Ты так играешь с Тобою созданными?
Ухе пришел к своим воинам, и те приветствовали его в доказательство истинности видения о новом Законе Войны».
«... Почему. Ты так играешь с Тобою созданными?»

Джоанн нажала кнопку «стоп», ощутив смутную тревогу. Страх? Нет, чувство вины, в котором она не могла разобраться.
Как часто люди задавали вопрос Ухе? Когда его в последний раз задавала она сама?

... Тело Маллика на циновке; загорелые лица рыбаков, их глаза, выражающие сострадание, но одновременно требующие не унывать, проявить силу духа.
Ради себя и неродившегося ребенка Маллика...
Ухе был древним, чужеродным существом, гермафродитом, дикарем, полным суеверий, каннибалом. Однако этот образ затронул какие то струны в душе Джоанн. Она сочувствовала отчаянию Ухе, его гневу, надежде, пожирающему его чувству вины. Что руководило Ухе — беды племени маведах, горе утраты ребенка? И так ли это важно?
Ухе испытывал чувство вины перед архаичным богом солнца. А она? Ведь она так никогда и не узнала, как зовут его... ее...
— У вас несчастный вид, Джоанн Никол. — Голос принадлежал Венче Эбану.
— У тебя есть дети, Венча Эбан?
— Нет. — В ответе драка прозвучала боль, неизжитая печаль. — После рождения моего единственного ребенка, Хируода, у меня удалили... органы размножения. Хируод погиб в битве на станции Чаддук.
— Прости.
Венча Эбан немного помолчал.
— А у вас есть дети, Джоанн Никол?
Она отвернулась и закрыла глаза.
— Больше не хочу разговаривать.

.. Каннибал из Мадаха.
На протяжении нескольких дней подряд Джоанн слушала и слушала «Кода Овида». В снах ей являлся Ухе, и она шла следом за древним инопланетным созданием по его кровавой тропе из Мадаха, по землям, подлежавшим завоеванию и наречению Синдие.
Еще она видела Ухе, взирающего на старейшин Маведах, обгладывающих косточки его Леуно...
Она просыпалась от собственных воплей, а иногда — в слезах.
И снова слушала ту же самую историю, при этом закрывая глаза, и ждала погружения в сон, чтобы снова увидеть лицо Ухе.
И лицо это не было для нее чужим.

8

И сказал Малтак Ди школяру:
— У меня в руке шестнадцать бусин. Если я отдам тебе шесть из них, сколько у меня останется?
— Десять, джетах.
— Протяни руку.
Школяр повиновался. Малтак Ди_ отсчитал ему шесть бусин и разжал ладонь. Она осталась пустой.
— Ты солгал, джетах!
— Верно. На мой вопрос ты должен был ответить: «Сперва раскрой ладонь, джетах, и дай мне увидеть твои шестнадцать бусин». Твой же ответ основывался на незнании.
— Это несправедливо, джетах!
— А этот ответ основан на глупости.
Предание о Малтаке Ди, Кода Нушада, Талман


Джоанн проснулась, но осталась лежать неподвижно, размышляя обо всем, что ей привиделось во сне. Ухе подверг сомнению бессмертие законов, развязал на Синдие кровавую войну ради спасения маведах, но в качестве расплаты за прегрешение добился только того, что сохранил собственную жизнь.
Ухе махнул рукой на Аакве, своего бога; решил для себя, что бог ошибается; наложил на Синдие клеймо, которое оставалось несмываемым на протяжении двенадцати тысяч лет и до настоящего времени.
Ве Бутаан на планете Дитаар назван в честь города в горах, где захоронен Ухе. Тзиен денведах, бойцы передовой линии, отправляют трепещущих пленников в мадах. Террористы на Амадине продолжают дело племени маведах и даже нарекли себя тем же именем.
И Джоанн произнесла вслух последние слова Ухе:
— «О Ааква, во имя детей твоих, стань лучшим богом!»
— Тщетная, хоть и древняя, мольба. — Голос был низкий, гулкий, но в нем слышались веселые нотки. Джоанн села.
— Кто ты?
Негромкий смешок.
— Кто я такой? Кто я такой... Глубокий вопрос, Джоанн Никол. Потребовалось бы немало часов, чтобы на него ответить. А зовут меня Тора Соам. Я — главный магистр Талман коваха. Во время пожара на Дитааре вы спасли моего третьего ребенка, Сина Видака.
— Наконец то вы пришли!
— Да. Пур Сонаан говорил мне, что вас удивляет мое отсутствие; я прошу за это прощения. Но вы так долго были при смерти! К тому же меня буквально раздирают на части.
Голос звучал таинственно, его обладателя трудно было вообразить.
— Что со мной станет, Тора Соам?
— Еще один глубокий вопрос! — Пауза, смешок. — Хотя вы, наверное, имеете в виду свое ближайшее будущее?
— Естественно.
— Перед вами откроется не так уж много путей. Несмотря на мою протекцию, вы по прежнему остаетесь в ранге вемадах. Существует достаточно доводов в пользу того, чтобы вы стали вехивида.
«Вехивида»? «Из шести». «И сказал Ухе: „Дети их будут посланы в Шестой денве...“
— Я не ребенок, Тора Соам.
— Но вы инвалид.
— Я не служу дракам.
— Вы уже послужили нашему делу, Джоанн Никол, поставив в ряды тзиен денведах нового бойца.
Она почувствовала, что заливается краской.
— Я спасла ребенка, только и всего.
— М м м... Вы проводите грани между мотивами, поступками и ответственностью. Если бы вы не спасли моего ребенка, он бы не стал солдатом. Разве это не делает вас ответственной за появление нового солдата? — В голосе Торы Соама слышалась добродушная насмешка: он, очевидно, забавлялся.
— Я спасла ребенка, а стать солдатом тзиен денведах — это уже его собственный выбор.
— Понимаю. Если бы вы знали, что, повзрослев, ребенок пойдет в тзиен денведах, вы бы не стали его спасать?
— Игра становится скучной, драк.
— Отвечайте на вопрос, Джоанн Никол. Спасли бы вы его или позволили сгореть?
Она вспомнила тот полный едкого дыма кошмар. Сотни убитых детей, гарь, вонь... Она вытерла глаза и покачала головой.
— Не знаю...
— А по моему, отлично знаете.
Джоанн хлопнула себя ладонью по ноге.
— Согласна! Спасла бы, спасла! Но я спасала просто жизнь, а не солдата для Палаты драков.
До Джоанн донесся шорох одежды: драк поднялся.
— Прошу меня простить, Джоанн Никол. В мои намерения не входило вас расстраивать. Если вы настаиваете, вы — вемадах.
— Настаиваю!
— Пур Сонаан говорил мне, что скоро вы совсем поправитесь, не считая, конечно, зрения. Как только вы сможете покинуть чирн ковах, я переведу вас в имение Тора. Мадах — это общественное устройство, а не клочок земли. У меня дома вы сможете оставаться столько, сколько захотите — во всяком случае, до полного выздоровления.
Джоанн засмеялась и поднесла ладони к лицу.
— А мои глаза? Когда я прозрею?
— Пур Сонаан упорно работает над этой задачей...
— Тора Соам! Сейчас в мадахе много солдат землян.
— И что же?
— Пока вы будете заботиться о моей безопасности, они останутся вемадах. Я предпочла бы положиться на них, а не на милость драка.
Тора Соам некоторое время молчал. Потом Джоанн почувствовала, как он склоняется к ее койке и берет плейер Пур Сонаана. Щелчок, звук перемотки, снова щелчок. Драк положил включенный плейер ей на колени.
— Учите старый урок, Джоанн Никол.
Она услышала его удаляющиеся шаги. Голос из плейера заполнил палату.

Это снова был рассказ Намндаса, молодого наставника Шизумаата из храма Ухе.

«... Шли дни; к тому времени, когда было набрано два новых класса, мои подопечные размещались у южного края стены Мадах. Эбнех стоял перед учениками и слушал, как они рассказывают об Аакве, Раде, Даулте и Ухе.
Когда все выступили, Эбнех развел руками.
— Мы называем предание об Ухе «Кода Овида»; какова же первая истина?
В первой «Кода» содержится, разумеется, много истин. Задача ученика состоит в том, чтобы извлечь из предания главнейшую истину.
Встал первый ученик и изложил общепризнанную истину из истории:
— Закон Ааквы заключается в том, что жрецы Ааквы высказывают подлинные пожелания Ааквы. Довольный Эбнех кивнул.
— Все согласны?
Все ученики кивнули, кроме Шизумаата. Тот смотрел на колонны вокруг могилы Ухе. Наконец Эбнех обратился к нему:
— Ты нас слушаешь, Шизумаат ? Шизумаат перевел взгляд на Эбнеха.
— Я слушал.
— Ты согласен с тем, как этот ученик понимает «Кода Овида»?
— Нет. — Шизумаат снова стал смотреть на могилу Ухе. Эбнех подошел к Шизумаату.
— Встань! — Шизумаат встал и перевел взгляд на Эбнеха. — А какую истину видишь в «Кода Овида» ты?
— Я вижу, Эбнех, что между племенем маведах и выживанием стоял закон; вижу, что это был не священный закон, а правило, придуманное на Синдие; вижу, что Ухе понял это и пренебрег законом ради спасения племени. Поэтому истина, которую я из всего этого вывожу, состоит в том, что законы должны служить синдие, а не синдие — законам.
Эбнех долго смотрел на Шизумаата, а потом проговорил:
— В таком случае скажи, Шизумаат, должны ли мы подчиняться желаниям Ааквы, передаваемым его жрецами?
— Если это добрый закон, то ему нужно следовать, если нет, то он не должен действовать.
Эбнех сузил глаза; соседи Шизумаата отодвинулись от него.
— Не хочешь ли ты сказать, Шизумаат, что законы Ааквы могут быть ложью?
Я зажмурился. Эбнех принуждал Шизумаата к богохульству. Шизумаат был достаточно разумен, чтобы это понять; но он был и слишком упрям, чтобы испугаться боли, которую испытает, принимая наказание за богохульство.
— Если законы исходят от жрецов, — молвил Шизумаат, — это значит, что они порождены смертными, обреченными ошибаться, то есть могут оказаться ложными.
Эбнех выпрямился.
— А если законы исходят от Ааквы?
— Тогда Ааква может быть неправ; он даже бывал неправ. Мне подсказывает это Предание об Ухе.
В храме установилась зловещая тишина. Я подбежал к Шизумаату и схватил его за руку.
— Думай, Шизумаат! Думай, что говоришь! Шизумаат вырвал у меня руку.
— Я подумал, Намндас, потому и дал такой ответ. Эбнех оттолкнул меня от ученика.
— Известно ли тебе, как ты поплатишься за свои слова?
— Да, Эбнех, я знаком с правилами, — ответил ему Шизумаат с улыбкой.
— Зная их. ты все равно издеваешься над ними?
— Я ставлю их под сомнение; я сомневаюсь в их происхождении; мне сомнительна их действенность. Знаю, жрецы выпорют меня за мои слова; но вот какой вопрос я вам задаю: докажет ли порка существование Ааквы и истинность его законов?
Эбнех не дал ответа.
Утром, когда Прародитель Всего осветил восточные колонны храма, я поднялся по ступеням и обнаружил Шизумаата стоящим на коленях среди колонн, лицом к Аакве.
Шизумаат прижимался щекой к камням пола. Камни были забрызганы темно желтой кровью ученика. Глаза Шизумаата были зажмурены, грудь вздымалась. Позади него стояли двое жрецов с розгами. Сбоку стоял Эбнех и повторял:
— Подними голову, Шизумаат. Подними голову!
Шизумаат уперся ладонями в окровавленные камни, оттолкнулся и сел на корточки; утренний свет Ааквы озарил его серое лицо.
— Поднял.
— Что же ты видишь?
Шизумаат поколебался, прищурился, глубоко вздохнул.
— Я вижу прекрасный утренний свет, который мы именуем Ааквой.
Эбнех наклонился над ним и прошипел в самое ухо:
— Является ли свет богом?
— Не знаю. Что вы подразумеваете, говоря «бог» ?
— Бог! Бог — это Бог! — Одной рукой Эбнех схватил Шизумаата за плечо, другой указал на Аакву. — Не есть ли это Прародитель Всего? Шизумаат опустил плечи и медленно покачал головой.
— Я не знаю.
— А о чем говорит тебе твоя спина, Шизумаат ?
— Моя спина говорит мне о многом, Эбнех. Она говорит, что вы недовольны мною; она говорит, что, если усердно хлестать по живому мясу, из него брызнет кровь; она говорит, что это больно. — Шизумаат поднял глаза на Эбнеха. — Но она не говорит мне, что Ааква — бог; она не говорит мне, что законы жрецов — священная истина.
Эбнех поманил двоих с розгами.
— Секите его до тех пор, пока спина не скажет ему всю правду.
Один из слуг в ответ развернулся и удалился в храм. Другой некоторое время смотрел на Шизумаата, а потом отдал розгу Эбнеху.
— Спина уже рассказала Шизумаату все, чему может научить его розга. Возможно, вы придумаете довод поубедительнее.
И второй слуга тоже развернулся и удалился в храм.
Эбнех смотрел вслед обоим слугам; потом он отбросил розгу и посмотрел на Шизумаата.
— Почему ты восстаешь против Ааквы?
— Я не восстаю. Я только говорю правду, которую вижу, или вы предпочли бы, чтобы я вам лгал? Послужило бы это на благо истине?
Эбнех покачал головой.
— Ты позоришь своего родителя.
— Невежество моего родителя не может служить доказательством существования бога.
Шизумаат опустил голову. Эбнех отвернулся и ушел в храм. Тогда Шизумаат взглянул на меня.
— Отведи меня к себе, Намндас. Я поставил ученика на ноги.
— Хочешь, я отведу тебя в твой дом? Шизумаат усмехнулся.
— Одно дело — когда меня бьют за то, что я понимаю правду, и совсем другое — когда родитель побьет меня за то, что я уже побит. Это получится уже не честность, а просто глупость.
Шизумаат закрыл глаза и упал мне на руки. Я потащил ученика из храма в свою келью за площадью...»

Джоанн выключила плейер.
«Это получится уже не честность, а просто глупость».
Послужит ли она своей цели, не приняв предложения Торы Соама? Остановит ли войну? Способна ли она вообще на что либо, или ее удел — причинять страдания вемадах — таким, как Токийская Роза? Не упрямствует ли она ради призрачной цели?..
— Ну как?
От неожиданности Джоанн подскочила. Голос принадлежал Торе Соаму.
— Я думала, вы ушли.
— Выходит, вы ошибались. Что вы решили?
Джоанн немного поразмыслила и кивнула.
— Я перееду в ваше имение, Тора Соам.
— М м м... Есть одна поговорка — кто ее автор, неизвестно. Она гласит: чтобы указать человеку, что загорелась его одежда, требуются острая палка, большое зеркало и громкий голос. — Тора Соам помолчал. — Возможно, палка — это лишнее. Счастливого выздоровления, Джоанн Никол.
Шаги направились к двери и стихли в коридоре. Джоанн посидела неподвижно, потом опять включила плейер и стала слушать «Кода Нувида» с произвольно взятого места.

«В ту ночь я заметил, что не все храмовые светильники подняты на положенную высоту. Потом я увидел Шизумаата: он, запрокинув голову, медленно танцевал на могиле Ухе!
Я бросился в центр храма и остановился, ухватившись руками за каменное надгробие.
— Спустись, Шизумаат! Спустись, не то я накажу тебя прежде, чем до тебя доберутся жрецы со своими розгами! Шизумаат прервал свой танец и глянул на меня сверху.
— Лучше забирайся сюда и присоединяйся ко мне, Намндас. Я покажу тебе чудо из чудес!
— Ты хочешь, чтобы я плясал на могиле Ухе?
— Забирайся сюда, Намндас.
Шизумаат опять закружился, а я ухватился за края надгробия и полез, обещая себе разорвать его на три сотни кусочков. Когда я выпрямился, Шизумаат указал на потолок.
— Посмотри наверх, Намндас.
В его словах была заключена такая сила, что я посмотрел вверх и узрел нечто новое в расположении храмовых светильников. Все они висели таким образом, что, находясь на одинаковом расстоянии от определенной точки над могилой, образовывали полушарие. При этом зажжены были не все светильники.
— За проделки этой ночи нас обоих изгонят из храма, Шизумаат.
— Разве ты не видишь, Намндас? Смотри вверх, Намндас! Видишь?
— Что мне там видеть?
— Пляши, Намндас! Пляши! Повернись направо! Я повернулся и увидел, как кружатся надо мной светильники. Тогда я остановился и посмотрел на своего подопечного.
— От этого у меня всего лишь кружится голова, Шизумаат. Мы должны слезть с...
— А а а а! — Шизумаат спрыгнул с могилы на каменный пол и побежал к восточной стене. Я тоже спрыгнул и последовал за ним.
Со ступеней я увидел Шизумаата: он стоял очень далеко, посередине темной городской площади. Я сбежал со ступеней, пересек площадь, остановился рядом с Шизумаатом и рассерженно схватил его за левую руку.
— Я бы с радостью взял сейчас розгу и выполнил за жрецов их обязанность, безумец!
— Смотри же вверх, Намндас! Что за тупая башка! Смотри!
Не выпуская его руки, я запрокинул голову и увидел, что дети
Ааквы расположены на небе почти так же, как огни в храме, только несколько смещены к синему огню Дитя, Что Никогда Не Движется.
— Ты воспроизвел светильниками вид ночного неба.
— Да.
— Это не спасет твою шкуру, Шизу...
Шизумаат указал на голубой свет.
— Повернись к Дитя, Что Никогда Не Движется. А потом медленно повернись направо.
Я так и сделал — и увидел такое, что у меня подкосились ноги, и я шлепнулся на утоптанную землю площади. Вытянув руки, я пощупал неподатливую почву.
— Не может быть!
Шизумаат присел рядом со мной.
— Значит, ты тоже видел?
С наступлением утра слуги Ааквы застали нас обоих танцующими на могиле Ухе».

9

Мы выпрямились. На руках у нас подсыхал известковый раствор. Шизумаат указал на выстроенную нами пирамиду из камней.
— Жди меня здесь, у этой отметки, Намндас. Если я прав, то снова увижу тебя на этом самом месте.
Я посмотрел на Аккуйя, на Мадах, потом опять на Шизумаата.
— А если ты не вернешься? Что тогда, Шизумаат?
— Одно из двух: либо я ошибся насчет формы этого мира, либо у меня не хватило сил доказать свою правоту.
— Если тебя постигнет неудача, что делать мне? Шизумаат дотронулся до моей руки.
— Бедный Намндас! Тебе, как всегда, предстоит самостоятельный выбор: можешь забыть меня, можешь забыть обо всем, что мы с тобой узнали, а можешь попытаться доказать то, что пытаюсь доказать я.
Предание о Шизумаате, Кода Нувида, Талман


Джоанн впервые принимала душ. Струи воды грозили продырявить ее кожу, казались водопадом из иголок, вонзающихся в нее с чудовищной скоростью. Это было больно и вместе с тем упоительно. Наконец Вунзелех, стоявший у кранов, выключил воду. От пола стал подниматься подогретый воздух, пахнущий цветами.
— Войди в воздушную струю и высушись, Джоанн Никол. Она шагнула в сладкий столб и стала ерошить волосы, чтобы они быстрее подсыхали.
— Что это за запах, Вунзелех?
— Запах? В воздушную струю добавлены масла. Это сделано из эстетических соображений, а также для смягчения кожи.
— Для меня это не опасно? Я ведь помню, как получилось с мазью от ожогов...
— Это не опасно. Люди неоднократно пользовались этим без всяких осложнений.
Струя душистого воздуха оборвалась. Волосы Джоанн остались мокрыми. Она провела руками по телу. Кожа была чуть влажная, что было даже приятно. Жжения от ожогов не ощущалось.
— У вас есть полотенце?
— Полотенце?
— Что нибудь, какая нибудь ткань, чтобы вытереть волосы. Рука дотронулась до ее волос и исчезла.
— М м м... Повторять сушку до полного выздоровления опасно.
Вунзелех, судя по шагам, покинул палату, но быстро возвратился. Джоанн почувствовала, как ей в руки суют халат.
— Воспользуйтесь вот этим. Я дам вам новый халат. Она набросила халат на голову и стала вытирать волосы.
— Джоанн Никол?
— Да, Вунзелех?
— Волосы зачем то нужны?
Джоанн задумалась, продолжая вытирание.
— Вряд ли. А что?
— Мы могли бы их удалить. Ваше умывание стало бы благодаря этому эффективнее и занимало бы меньше времени.
Она протянула руку с халатом и стояла так, пока драк не забрал халат. Потом она еще раз взъерошила волосы.
— Благодарю, Вунзелех, но лучше я их сохраню. Сентиментальность!
Он подал ей сухой халат, который она поспешно натянула.
— Мне уже приходилось видеть женщин с волосами. Обычно они симметричнее.
Запахнувшись в халат, Джоанн пощупала свои волосы. Справа они оказались короткими и клочковатыми.
— Это из за огня, Вунзелех. Мои волосы обгорели на пожаре. Мне бы пригодились... не знаю этого слова. Волосы можно было бы подстричь, подровнять.
— М м м... — Вунзелех взял ее за руку и вывел из душевой кабины. — Наверное, это возможно. Требуется ли анестезия?
— Нет. Это обыкновенная косметическая процедура.
— Посмотрим, что можно сделать.
Джоанн почувствовала, как рука Вунзелеха распахивает на ней халат и сдавливает левую грудь. Она отпрянула и запахнулась.
— Что вы себе позволяете?
— Вот эти ваши... Вы должны предстать перед овьетахом в наилучшем виде. Эти части вашего тела портят вид платья спереди.
Джоанн фыркнула.
— Не знаю, что вы собираетесь предложить, но эти части должны остаться на месте. Руки прочь, понятно?
— Может быть, перевязать их? Они как будто достаточно мягкие...
— И думать забудьте! — Джоанн очень сожалела, что не знает по дракски эквивалентов многих английских словечек. — Забудьте раз и навсегда. Вы меня поняли, Вунзелех?
— Если вы так желаете.
— Желаю.
Вунзелех отвел ее назад к койке. Она легла и повернулась к Вунзелеху, предварительно плотно запахнувшись в халат.
— Нужно ли вам еще что нибудь, Джоанн Никол?
Она недолго размышляла.
— Нужно. Кто такой, собственно, Тора Соам? Что представляет собой овьетах Талман коваха?
Вунзелех ответил ей после длительной паузы.
— Учитывая объем ваших познаний, я не знаю, как доступнее вам ответить. — Драк помолчал. — Насколько вы уже знаете Талман?
— Я прослушала «Миф об Аакве», «Предание об Ухе», частично — «Предание о Шизумаате».
— М м м... Поймете ли вы меня, если я отвечу, что Тора Соам — самое важное существо на семидесяти двух планетах Палаты драков?
— Тора Соам — ваш политический лидер? Военачальник?
— Не то и не другое.
— Я знаю, что ковах — это что то вроде школы. Тора Соам — учитель?
— Похоже, но не только это, а гораздо, неизмеримо больше. — Вунзелех опять надолго погрузился в молчание. — Джоанн Никол?
— Да?
— Как насчет того, чтобы послушать Талман целиком?
— Зачем?
— Потому что в нем заключены ответы на ваши вопросы, надо только суметь их понять. Я пришлю к вам Венчу Эбана с резателями. Объясните Венче, как вы предпочитаете поступить со своими волосами.
Шаги Вунзелеха стихли. Джоанн, пошарив по койке, нашла плейер, а на нем — «Кода Нувида», «Предание о Шизумаате». Растянувшись, она приготовилась слушать.

Рада сказал, что Бог есть;
Ухе сказал, что Бог ошибается;
Шизумаат сказал, что Бог не имеет значения...

На протяжении последующих дней Джоанн несколько раз прослушала Талман от начала до конца. То была не просто история расы, но и история эволюции и применения метода — талмы.
У слова «талма» не оказалось английского аналога. По видимому, им можно было обозначить любую систему: направление, упорядоченный ход событий, жизнь, уравнение, методику, закон, процесс, путь, дорогу, науку, здравомыслие.
В период, совпадающий по времени с концом предыстории человечества, Шизумаат интуитивно нащупал научный метод. Пользуясь этим методом, молодой ученик пришел к теории миров: к вращению и конфигурации Синдие, пониманию того, что Ааква и его дети — это огни, горящие на разном удалении, что вокруг других звезд могут находиться тела, подобные Синдие, — все это сложилось в концепцию Вселенной.
Собирая доказательства в поддержку своей теории, Шизумаат совершил путешествие вдоль экватора планеты, оставив верного Намндаса дожидаться его у монумента, воздвигнутого ими обоими. Много лет спустя, открыв новые океаны, земли и народы, Шизумаат вернулся к монументу с востока.
Намндас встретил Шизумаата восторженно; однако ум Шизумаата уже занимала новая проблема — метод, талма, которой он воспользовался, чтобы понять то, что оставалось недоступно для остальных.
Прежде чем слуги Ааквы казнили Шизумаата, он успел поделиться своими умозаключениями с Намндасом, а тот научил всему, что знал, Вехью.

Венча Эбан безжалостно расправлялся с ее волосами.
— Вам понравились приключения Шизумаата, Джоанн Никол?
Джоанн поразмыслила.
— Да, но... Тебе понятно величие того, что он совершил?
— Чего именно? Лишений, потребовавшихся, чтобы пересечь Мадах? Плавания по ядовитому океану? Как он перехитрил хадиев, как бился с Сеуоркой, вождем омела?
— Я говорю об открытиях Шизумаата: его теории мироздания, открытии талмы.
— Но ведь это всем известно, Джоанн Никол!
Джоанн почувствовала раздражение.
— Знаете теперь, потому что Шизумаат научил вас этому тогда.
Щелканье у нее над головой стихло.
— Не понимаю, что вас рассердило.
— Осознаешь ли ты, Венча Эбан, что открытие Шизумаатом талмы гораздо важнее, чем все его остальные открытия вместе взятые?
Щелканье возобновилось, но через мгновение опять стихло.
— Я не летаю и не сражаюсь среди звезд, Джоанн Никол. Я мою полы.
Щелк щелк...
В «Кода Айвида» Вехья учил талме Мистаана, который усовершенствовал талму и изобрел письменность. Ученики Мистаана воспроизвели предания об Аакве, Ухе и Шизумаате; талма Шизумаата распространилась по всей Синдие.
В «Кода Шада» рассказывалось о растущем угнетении со стороны жрецов Ааквы и свержении ими Кулубансу; примерно через пять столетий после рождения Шизумаата Иоа основал первый Талман ковах.
Шада завершалась вторжением на Синдие хадиев, разрушением коваха и рассеиванием талманцев, а также смертью Луррванны при правлении Родаака Варвара. За этим последовали примерно четыре столетия войн, в которых разные расы планеты Синдие оспаривали могущество друг друга.
В «Кода Итеда» рассказывалось об Айдане и Вековой войне. Айдан, тайный магистр Талмана, воспользовался талмой как учением о ведении войн, а потом как способом для заключения и поддержания мира. Ближе к концу военных действий другой магистр Талмана, Тохалла, положил начало движению за объединение талманцев и возрождение Талман коваха.
В следующих книгах Талмана говорилось о дальнейших шести тысячелетиях прогресса и применения талмы при многочисленных джетахах: Кохнерете, Малтаке Ди, Лите, Фалдааме, Зинеру, Далне.
На протяжении этого периода талма превратилась в стержень унифицированной науки о бытие. К 2000 году до Рождества Христова относились первые попытки жителей Синдие выйти в космос.
Предание о Далне («Кода Сиавида») было последней синдийской книгой Талмана.

Навестив Джоанн, Пур Сонаан сообщил ей, что решение проблемы ее слепоты по прежнему находится за пределами его талмы.
— Однако я неустанно тружусь над расширением границ.
— Вас называют «джетах», но вы — джетах в чирн ковахе, больнице, правильно, Пур Сонаан?
— Правильно.
— Но вы говорите о талме, как любой талманец.
— Потому что я талманец. Я применяю талму в целях здравоохранения.
— Когда я была офицером разведки, мне показывали пленку о пленных драках. Это были солдаты, тзиен денведах. Они тоже говорили о талме. Один из них называл себя джетахом.
— Солдат и врач действуют на одном и том же поле. Только у каждого своя специализация, в зависимости от преследуемых целей и болезней, препятствующих их достижению.

Первая из книг, написанных уже на планете Драко, «Кода Шишада» начиналась с описания разделения талманцев. Через двести лет после смерти Далны было доказано, что планета Синдие умирает.
Среди талманцев началось движение за бегство с Синдие в поисках иных планет, пригодных для проживания. Правда, большая часть предпочла остаться на Синдие в надежде на решение проблемы. Как писал древний Мистаан в «Кода Айвида», «талма указывает каждому его путь. Однако будучи существами, имеющими возможность выбора, мы можем в порядке свободного выбора не замечать указаний».

... Мицак знакомил Джоанн с новостями; постепенно она приходила к выводу, что война вступила в стадию собственной инерционности. Поражения несли обе стороны. Потери вооруженных сил составляли миллионы, гражданского населения — миллиарды...
— Что вы будете делать, когда я отсюда уйду, Мицак?
— У меня есть свои планы.
— Возвратитесь с Флотом драков?
— Нет. Благодаря моей службе Торе Соаму мне дозволено продолжить работу в Талман ковахе. Войны с меня достаточно.

«Кода Шишада» завершалась Преданием об Атаву, овьетахе Талман коваха, отправившемся вместе с целой армадой межзвездных кораблей в сторону неведомого. Двести сорок лет спустя Пома написал «Кода Сифеда». Пома был одним из основателей Драко и овьетахом Талман коваха на этой планете. Предания об Эаме, Намвааке и Дитааре, три последние книги Талмана, посвящались развитию Драко и колонизации многих других планет, а также началу и концу Тысячелетнего восстания, в результате которого — за век с лишним до рождения Коперника — появилась Палата драков.

Далее, вплоть до конфликта Соединенных Штатов Земли с Палатой драков из за судьбы планеты Амадин, драки столетие за столетием наслаждались миром...

* * *

Талма.
Талма состоит из фундаментальных законов оценки ситуаций, постановки целей, следования к осуществлению намеченного; из методов познания собственного места, своих желаний, способов перемещения от одного к другому — как индивидуально, так и коллективно. Она представляет собой основу любой деятельности, от межличностных отношений и общественных взаимосвязей до науки, предпринимательства, законотворчества.
Джетахи, магистры знатоки Талмана, изучают, изобретают, экспериментируют, применяют эти фундаментальные законы на практике. Талман ковах — их рабочее место: это и лаборатория, и библиотека, и философский клуб. «Овьетахом» называется Первый магистр Талман коваха. В данный момент этот титул носил Тора Соам.
Тора Соам был дракским аналогом главного экономиста, политика теоретика, генерального прокурора, главного военного стратега, президента академии наук и много чего еще — в одном лице.
При всякой остановке военных действий, достаточно продолжительной для объявления перемирия, Тора Соам, как и все его предшественники овьетахи, предлагал противнику мирные переговоры. Джоанн чувствовала, что мир рано или поздно должен наступить, иначе оборвется человеческий род. Драки с неослабевающей решимостью вели межпланетарную войну на протяжении тысячелетия. Токийская Роза говорила, что теперешняя война невечна. Однако драки были готовы воевать столько, что, с точки зрения Джоанн Никол, срок этот равнялся вечности.

Настал день прощания с чирн ковахом.
На ногах у нее были сандалии. Все, с кем она успела познакомиться, желали ей всего наилучшего. Пур Сонаан пообещал держать ее в курсе своих достижений по части возвращения ей зрения, правда, напоследок произнес таинственные слова:
— Джоанн Никол, если в будущем все будет хорошо, то у вас появится причина меня возненавидеть. Когда это случится, очень вас прошу вспомнить вот этот момент. То, что я сделал... — Врач замялся, не находя слов. — Нет, лучше ничего не говорить. Просыпайтесь с каждым утром все более здоровой.
Джоанн сидела на краю своей койки, наслаждаясь мягкостью нового платья и испытывая страх: ведь ей предстояло покинуть знакомую палату и оказаться в совершенно неведомом мире за ее стенами.
До нее донеслись незнакомые шаги. Шаги замерли довольно далеко от койки. После непродолжительного молчания раздался голос:
— Я — Тора Кия. Меня прислали перевезти вас в имение моего родителя.
Она встала.
— Джоанн Никол.
Твердые шаги по палате, шершавое прикосновение к ее левой руке.
— Нам пора.
До ее ноздрей долетел резкий запах «пастилки счастья». Джоанн нащупала манжет, которым заканчивался рукав, и удивилась: гражданские драки обычно носили платья.
— Кто вы?
— Я назвал себя: Тора Кия. Я — первый в потомстве Торы Соама.
— Судя по вашему рукаву, на вас военный мундир.
— Я служу в тзиен денведах, то есть служил раньше... — прозвучал смех, в котором угадывалась истерика. — Другой мой рукав пуст, землянка.

10

Косясь на свои забинтованные обрубки, Луррванна сказал своим ученикам:
— Для нас талма под запретом. Талман ковах разрушен, наши друзья убиты или так напуганы, что прячутся. Наши авторы заплатили за свои писания отрубленными руками. Родаак с солдатами искоренит на Синдие Талман.
Но убежище талманцев — память. В ней мы и будем укрывать Талман от Родаака. Держите слова в своей памяти; потом шепотом передавайте их другим — и так Талман перейдет в память других.
Правда вечна, и время — ее помощник. Со временем Родаак сгинет. Со временем к нам вернется таинство талмы. Со временем Талман снова будет написан, а на этих искрошенных камнях поднимутся стены нового Талман коваха. Придет время, и наступит завтра.
Предание об Иоа и Луррванне, Кода Шада, Талман


Пока Джоанн поспешно вели из чирн коваха к машине Торы Кия, ей в голову закралась странная мысль: эти создания вызывали у нее любопытство, как, естественно, и ее собственная участь; между тем прозрей она — и все вокруг вызвало бы у нее ужас.
Тора Кия кипел ненавистью, но это было как раз вполне по человечески. Чуждость неведомого превращалась для нее в обыденность, ибо отсутствовали зрительные образы; благодаря этому она не теряла способности размышлять.
Джоанн усадили на бархатную обивку. Хлопнула дверца, и она ощутила неистребимый запах новой машины. Новые хлопки дверями, движение обивки слева от нее под чьей то тяжестью, негромкое гудение — и инерция заставила ее откинуться. Машина набирала скорость. Несмотря на звукоизоляцию салона, в него проникали шумы, подсказывающие, что они движутся в потоке транспорта.
— В имение, Баадек! — отдал Тора Кия лающий приказ.
— Ваш родитель велел мне завезти эти записи...
— Вернешься в город и завезешь. Сначала доставишь в поместье этого... нашу гостью.
Оба существа, находившиеся в машине вместе с Джоанн, умолкли. Шум прочего транспорта пропал, у Джоанн заложило уши: не иначе, они ехали куда то вверх, хотя и по хорошей дороге, если верить мерному звуку. Определенно, их путь лежал в горы.
— Молчишь, землянка?
— Я подумала, Тора Кия, что вы не одобрите, если я буду навязывать вам беседу.
— М м м...
Еще какое то время они ехали молча.
— Ваш родитель, Тора Кия, как будто не так пылает ненавистью, как вы.
— Мой родитель! У него все конечности на месте. Для Торы Соама война — гигантская головоломка, увлекательная задачка. Родитель, по моему, наслаждается ее масштабами и сложностью. Вы и я — всего лишь два параметра среди триллионов, из которых состоит головоломка.
— Сколько в вас горечи!
— А говорят, что вы незрячая!
Казалось, они забираются все выше; дорога отчаянно петляла. В машине опять повисло удушливое молчание. Потом в ноздри Джоанн ударил запах «пастилки счастья», и драк по имени Баадек не выдержал:
— Кия, ваш родитель...
— Следи за дорогой, Баадек! Вот когда Тора Соам опустит топор мести на наших врагов на Амадине, я приму во внимание его мнение. — В машине по прежнему так же сильно пахло. — Ну и уродливы же вы, землянка!
— Меня бы это больше заботило, Тора Кия, будь у меня зрение.
Драк засмеялся; запах усилился.
— Что верно, то верно: война поиздевалась над нами обоими. Ваша жизнь зависела от ваших глаз? Мне бы искренне хотелось, чтобы это было так.
— Почему?
— Желаю эквивалентности в страданиях.
— Мне приходилось видеть воинов драков с искусственными конечностями. Кажется, они воевали не хуже остальных.
— Да, поджарить человека куда легче. Но беда в том, Джоанн Никол, что я — музыкант. Если наш Флот и заплатит за протез, которым можно украсить эту культю, приучить его к струнам тидны все равно не удастся.
Тидна — инструмент вроде арфы...
— Мне очень жаль.
— Заплатить одной жалостью — значит дешево отделаться. — Пауза, еще одна волна резкого запаха. — Баадек! Останови здесь!
— Тора Кия, ваш родитель шкуру с меня спустит, если только узнает...
— Останови здесь, презренная плесень, не то я оторву тебе башку!
Машина остановилась. Джоанн услышала, как открывается дверца со стороны Тора Кия; в салон дохнуло ледяным холодом. Драк потянул ее за левую руку.
— Пойдемте со мной, Джоанн Никол.
Она переползла на его сторону, спустила ноги и оказалась по щиколотку в снегу. Тора Кия поволок ее за собой; в снегу утонула сначала одна сандалия, потом другая — и она осталась босой.
— Баадек! Заглуши мотор.
Как только стихло мерное гудение мотора, ветерок донес до слуха Джоанн причудливую музыку, доносившуюся откуда то снизу.
— Внизу, в долине, находится мой ковах.
Они молча слушали музыку. Ей казалось, что в ноги вонзаются острые ножи.
— Тора Кия, я замерзла.
— Как и вся Вселенная. — Ветерок донес до нее все тот же знакомый острый запах. — Взять хоть моего родителя. Вы, наверное, воображаете, что он испытывает к вам чувство благодарности за то, что вы вытащили Сина Видака из топки?
— Тора Соам сам мне...
Смех Тора Кия был еще более красноречивым, чем его слова.
— Тора Соам бесчувствен! Овьетах Талман коваха станет держать вас у себя в имении в качестве диковины и объекта для экспериментов. Син Видак — просто повод, которым воспользовался мой родитель, чтобы приглашение выглядело оправданным в глазах... А а а а!
Сильная рука отвесила ей пощечину, опрокинув на снег. Перед ее незрячими глазами заплясали геометрические фигуры, снег обжег лицо. Где то вдалеке хлопнула дверца, послышались мягкие шаги. Чья то рука приподняла ее, извлекла из снега.
Джоанн отбросила сердобольную руку, села и отерла снег с лица. В воздухе все еще висели тоскливые звуки доносящейся снизу музыки, когда она услышала негромкий голос Баадека:
— Позвольте попросить вас об одолжении, землянка. Если вы пойдете мне навстречу, я навсегда останусь у вас в долгу.
Он подхватил ее под мышки и поставил на ноги. У Джоанн по прежнему от снега и от пощечины горело лицо.
— Многого ли стоит должник драк?
— Тора Кия — продолжатель рода Тора. Его поведение — позор для его родителя. Я прошу вас хранить молчание о его поступке.
Джоанн махнула рукой в ту сторону, где, по ее мнению, стояла машина.
— Во первых, выведи меня из снега, во вторых, найди мои сандалии, в третьих, я подумаю.
Баадек повел ее к машине, но она вдруг остановилась как вкопанная.
— Но учти одну вещь, драк: если эта куча киз еще раз поднимет на меня руку, я вырву у него последнюю клешню и запихну ее ему в глотку!
— Теперь Кия не надо опасаться. Кия уснул.
— У меня болят ноги. Мне холодно!
Баадек, положив руку девушки себе на шею, взвалил ее на спину. По пути к машине он бормотал:
— Во всем виновата война. Война все изменила.
Джоанн было слишком худо, чтобы отвечать. Ее положили на сиденье машины и захлопнули дверцу. Еще один хлопок — и машина, ожив, запетляла дальше. Прошло немало времени, прежде чем Тора Кия зашевелился.
— Опять вы... Платье мокрое, рожа красная... — Салон в очередной раз наполнился резким запахом.
— Забыли? Это вы меня ударили.
— Ударил? — Запах усилился, голос стал трудно различимым. — Жалко, что не убил.
В следующую секунду Джоанн услышала звук, которого раньше не слышала, — храп драка.
— Баадек?
— Что, землянка?
— Меня зовут Джоанн, фамилия Никол.
— Что, Джоанн Никол?
— Почему Тора Кия принимает наркотик?
— Многие бойцы тзиен денведах, воевавшие на Амадине, делают то же самое. Тора Соам этого не одобряет.
Джоанн подняла ноги на сиденье и потерла ступни. В следующую секунду она почувствовала направленную на нее мощную струю теплого воздуха; совсем скоро ноги стали совершенно сухими и теплыми.
— Спасибо, Баадек.
— Когда мы приедем в имение, то сначала остановимся у ворот, и я принесу вам сухое платье.
Она продолжала растирать ноги.
— Баадек, какая тебе разница, узнает ли Тора Соам, что его ребенок жует «пастилки счастья»?
— Никакой, наверное. Но я всю жизнь прослужил в имении Тора. Это уже традиция. Традиция — очень надежная штука. Но война все портит. Наверное, мне тоже пора изменить традиции.
Джоанн швыряло из стороны в сторону, к горлу подступала тошнота; мотор то ревел, то совсем затихал.
— Я не настаиваю, Баадек, а просто спрашиваю: ты не слишком быстро едешь?
Машина сбавила ход, мотор заработал ровнее.
— Благодарю вас. Примите мои извинения.
Она уперлась затылком в подголовник. Многострадальный, но преданный слуга семьи везет домой накачавшегося наркотиками хозяйского сынка и слушает подсказки с заднего сиденья... Джоанн зевнула от избытка теплого воздуха из обогревателя. Может, снять с поникших плеч старательного слуги очередной груз?
— Баадек!
— Слушаю вас, Джоанн Никол.
— Я ничего не скажу Торе Соаму о сегодняшних событиях.
— Спасибо. Я это запомню.
— Нам еще долго ехать?
— Мы преодолели около трети пути.
От теплого воздуха ею овладела сонливость. Она привалилась плечом к обитому чем то мягким углу между дверцей и сиденьем и уткнулась лицом во что то мягкое слева. Движение укачало ее.

Согласно донесениям, большой процент военнослужащих Соединенных Штатов Земли привозил с Амадина привычку жевать «пастилки счастья».
Сколько времени потребовалось Тэду Макай, чтобы от нее избавиться? Впрочем, он так и не избавился от нее до конца, а просто заменял один наркотик другим.
В офицерском клубе гарнизона «Сторм Маунтейн» Тэд неизменно заказывал в баре двойные порции выпивки. Он представлял собой остров мертвой тоски посреди океана веселья. Он упорно умиротворял свою нервную систему, что делало его редким исключением среди других живых организмов во Вселенной, занятых взбадриванием самих себя.
Он заказал очередную порцию.
— Не слишком ли ты разбежался, Тэд?
Он не поднял глаза, а дождался, чтобы ему подали рюмку. Опрокинув содержимое залпом, он немедленно заказал еще и посмотрел на Джоанн.
— Побывайте на Амадине, майор Никол. Посмотрим, будете ли вы после возвращения по прежнему проповедовать воздержание...
«Когда Тора Соам опустит топор мести на наших врагов на Амадине, я приму во внимание его мнение...»

Амадин... Бои на этой планете были лишь мелкими эпизодами войны, но война была развязана по вине именно этой планеты.
В чирн ковахе Джоанн пыталась объяснить себе, зачем ввязалась в эту войну. В голове у нее часто звучал голос, преподающий азы недавней истории...
... Планета Амадин была заселена несколькими волнами иммигрантов — как людей, так и драков; тех и других влекли туда огромные залежи полезных ископаемых. В колонизации принимали участие многочисленные частные компании, принадлежавшие представителям обеих рас; самые крупные из них назывались «ИМПЕКС» (земляне) и «ЯЧЕ» (драки).
Хотя некий Низак с планеты Тиман числился третьим среди крупнейших инвесторов на Амадине, иммигрантов с Тимана на планете не было. Низаку принадлежала орбитальная станция, на которой до начала военных действий все главные горно обогатительные компании перерабатывали добытую на планете руду.
После поражения партии центристов, в которой были и драки, и люди, в политике обеих рас на планете возобладали экстремисты. Появился Фронт Амадина — партия людей и Ка Маведах — самая влиятельная политическая организация на части планеты, контролируемой драками. После устранения с политической арены центристов обеих рас начались террористические акты.
Терроризм на Амадине... Как его жертвы, так и свидетели предпочитали помалкивать о пережитом и увиденном. Тамошние ужасы превосходили всякое понимание. Людей находили еще живыми, но с рассыпавшимися в труху от удара звуковых волн скелетами. Драков находили со вспоротыми животами, с живыми зародышами на пуповине...

— Джоанн Никол!
Она очнулась. С ее стороны в машину поступал теплый воздух. Дверца была распахнута.
— Баадек?
— Я. Вот вам сухое платье. Я высушил ваши сандалии.
Она дотянулась до платья, забрала сандалии.
— Где мне переодеться?
— Можно прямо здесь, в машине.
— Где я могу уединиться, чтобы переодеться?
— Уединиться? А зачем?
— Потому что я хочу переодеваться без свидетелей.
Озадаченное молчание.
— Можно, наверное, воспользоваться вот этой сторожкой у ворот. — Джоанн почувствовала на своей руке прикосновение драка. — Идемте со мной.
— Что ты собираешься делать с Кия?
Баадек помог ей выбраться из машины. Она почувствовала под ногами мягкую траву, лицо согревали теплые солнечные лучи. Баадек вздохнул.
— Что делать с Кия? Хороший вопрос, Джоанн Никол. Он вечно повторяется и всегда звучит уместно. Сюда, пожалуйста.

Джоанн повели по нескончаемой лестнице. Потом началась вереница залов и коридоров. У каждой двери стояла охрана, с которой Баадек переговаривался шепотом. Наконец Джоанн оказалась в залитой солнцем комнате; солнце она ощущала кожей. Там звучало сразу несколько негромких голосов; постепенно она узнала один из них — голос самого Торы Соама.
— Вот и вы, Джоанн Никол! Наконец то!
Она кивнула, напрягая слух. Овьетах обратился к Баадеку:
— Где Кия?
— В своих апартаментах, овьетах. Кия нездоровится.
Молчание Торы Соама было многозначительнее любой самой пространной тирады.
— Надеюсь, ваше путешествие из чирн коваха не вызвало у вас нареканий, Джоанн Никол?
— Оно было очень поучительным.
Она услышала, как Тора Соам отворачивается.
— Коллеги, перед вами человек, Джоанн Никол. Послышалось озадаченное покашливание, зашелестели бумаги, задвигались стулья.
— Пойдем со мной, Баадек. — Тора Соам взял Джоанн за руку и вывел в другое помещение. — Я прошу у вас прощения за моих коллег, Джоанн Никол. Однако примите во внимание, что вы — первый живой человек, которого им доводится лицезреть.
— Понимаю.
— Сегодня вечером я преподнесу вам сюрприз; а пока Баадек покажет вам ваши апартаменты. На территории имения есть всего несколько мест, куда вам не разрешается заходить; об этом позаботится охрана. В остальном же вы свободны перемещаться, где вам вздумается. Баадек временно будет заменять вам глаза, он же позовет вас на вечернюю трапезу. Мне бы хотелось, чтобы вы разделили ее с нами.
Джоанн кивнула.
— Непременно.
— Превосходно. А теперь я вынужден вернуться к делам. Баадек!
— Слушаю, овьетах.
— Когда Кия придет в себя, пришли его ко мне. Я весь вечер проведу в библиотеке.
— Будет исполнено, овьетах.
Шаги Торы Соама стихли. Баадек взял Джоанн за руку и повел по нескончаемым коридорам. По пути Джоанн скользила пальцами левой руки по каменной поверхности стены, пытаясь запомнить все изгибы и повороты.
— Баадек!
— Слушаю, Джоанн Никол.
— Почему все здание сложено из тесаного камня?
— Так пожелал, должно быть, Тора Кия — основатель рода, а не тот, с которым вы знакомы.
— Это здание выросло тогда же, когда была заселена планета Драко?
— Примерно тогда. Оно очень красиво. Камни самых разных пород и цветов.
Идя по очередному коридору, Джоанн напряженно размышляла.
— Ответь, Баадек, почему народ, владеющий металлами, пластмассой, кирпичной кладкой любого вида, строит замок из грубого камня?
Баадек некоторое время шел молча, потом остановил Джоанн и остановился сам.
— Я искал в ваших словах скрытый смысл, но не нашел его. Неужели вам это действительно непонятно?
— Действительно. Это должно было быть очень длительное и дорогое строительство, что просто нерационально, учитывая наличие более эффективных методов и материалов.
— Повторяю, Джоанн Никол: это очень красивое здание. — Баадек шагнул в сторону. Она услышала звук открывающейся двери. — Вот и ваше жилище.

11

Нарисовал Малтак Ди на доске круг и квадрат и соединил фигуры двумя линиями. Первому ученику он задал вопрос:
— Ниат, сколько существует разных путей от круга к квадрату?
— Два пути, джетах.
— Ступай, Ниат. Ты не сможешь учиться. Обращаясь ко второму ученику, Малтак Ди спросил:
— Оура, сколько существует разных путей от круга к квадрату?
— Если по этим двум путям много раз пройти взад вперед, то их наберется много.
— Можешь остаться, Оура: вероятно, ты сможешь учиться. Обращаясь к третьему ученику, Малтак Ди спросил:
— Ирриса, сколько существует разных путей от круга к квадрату?
— Бесконечное количество, джетах.
— Ты должен остаться, Ирриса: пожалуй, в один прекрасный день ты сам сможешь учить других.
Предание о Малтаке Ди, Кода Нишада, Талман


Заведя Джоанн — по очереди — в комнаты для встреч, развлечений, туалета, омовений, сна и медитации, Баадек оставил ее одну, обещав позвать на ужин. Уходя, он еще раз поблагодарил ее за то, что она не сообщила Торе Соаму о поведении Кия.
Приняв с грехом пополам ванну, Джоанн легла отдыхать. Позже, потянувшись за платьем, она обнаружила на его месте не прежнее, а другое — из легкой и гладкой ткани, которую можно было сравнить разве что с паутиной; на теле оно напоминало пленку, специально приспособленную для массажа. Вместо открытых сандалий она наткнулась на мягкие сапожки с меховым подбоем. При всей своей красоте замок Торы Соама был, судя по всему, довольно прохладным, отсюда и соответствующая одежда.
В ожидании Баадека она стала бродить вдоль стен, пытаясь мысленно нарисовать план апартаментов и расставить мебель.
Все помещение представляло собой круг, разбитый на шесть сегментов; каждый сегмент комната выходил в центральный холл, тоже круглый. Сегменты походили на дольки апельсина, усеченные с обоих концов. Плоской была только поверхность пола. Посередине каждой комнаты стоял предмет или предметы, соответствующие назначению помещения. В центральном холле насчитывалось шесть дверей.
Только теперь для Джоанн стали приобретать смысл дракские выражения, казавшиеся раньше загадочными: «приветствовать с распахнутыми дверями», «встречать при закрытых дверях» — речь шла о степени доверия хозяина к гостю. Комната для встреч была пустой: здесь можно было разве что побеседовать стоя. В комнате для развлечений стояли глубокие мягкие кресла и диваны. Открыть центральную дверь, в комнату для встреч, и дверь в комнату для развлечений было равносильно предложению остаться подольше. Открыв же дверь в туалетную комнату, хозяин тем более предлагал гостю не торопиться с уходом. Ну а если распахивались двери в ванную, спальню и помещение для медитации, то это предполагало такую глубокую стадию интимности, о содержании которой Джоанн оставалось только гадать.
Завершив первый, беглый обход, она зашла в комнату для медитации, прикрыла дверь и уселась на подушки в центре, чтобы дождаться здесь вызова на вечернюю трапезу.
По прошествии нескольких минут, когда она достаточно расслабилась, ей показалось, что в комнате загорелся мягкий зеленый свет с темными и светлыми прожилками. Она поднесла руки к глазам, но глаза были, конечно, ни при чем: свет зажегся у нее в голове.
Она опять расслабилась, решив не препятствовать свету. Сначала ее охватило полуобморочное состояние, но ненадолго: его сменило чувство небывалого, всеохватного покоя. Один за другим расслаблялись напряженные мускулы, тело становилось податливым...
Ей вспоминались счастливые мгновения с Малликом, к которым на этот раз не примешивалась привычная боль. Она раскрыла себя для неудержимого потока любви.
В чреве Джоанн рос их ребенок.
Маллик прижимался ухом к ее животу, прислушиваясь.
«Ты все равно ничего не расслышишь, Маллик: еще слишком рано».
Ухо все теснее прижималось к ее животу, рука покоилась у нее между ног.
«Если это ребенок Маллика Никола, то ему пора просыпаться».
Она со смехом стала гладить его лицо...
При обороне «Сторм Маунтейн» был незабываемый момент — момент любви, гордости, неистовой радости.
Склоны были завалены трупами, но тзиен денведах обращены в бегство. Ее подчиненные знали, что это не победа, и не возносили благодарственных молитв: им было известно, что при следующей атаке они все равно будут раздавлены и большинство из них не проживет и двух часов.
И все же они обратили в бегство тзиен денведах!
По окопам прокатились крики и улюлюканье. Несколько секунд — и весь остаток гарнизона взорвался оскорбительными воплями в адрес отступивших драков; она уловила и свой голос в шуме всеобщего ликования.
Тзиен денведах отступают!
То была иная, более сильная форма любви, чем любовь мужчины и женщины. То было братство, скрепленное пролитой кровью и непролазной грязью; вместе они преградили путь неприятелю и обратили его в бегство. Они прошли крещение в огненной купели и выжили, чтобы торжествовать при виде отступающей дракской пехоты.
Рядом с Джоанн упал в грязь Морио Тайзейдо. До нее донесся его хриплый голос:
— Если бы сейчас меня настигла смерть, я бы умер счастливым. Мы их опрокинули! Это же надо, черт возьми, опрокинули!
Свет вспыхнул снова, и одна часть сознания Джоанн спросила у другой, не была ли эта радость призывом к сражению, к войне, к смертоубийству; если да, то как быть со здравыми суждениями?
Все правила были попраны, последствия происходящего не принимались в расчет; не учитывалось ничто, кроме одного: драки отступают! В тот крохотный отрезок времени остатки гарнизона торжествовали победу...
Но тут перед ее мысленным взором живо, словно на сцене, разыгралось «Предание о Лите» из «Кода Овсинда».

«Лита придумал для своих учеников игру.
Одному из учеников выпадал жребий начать игру: первый ход состоял в том, чтобы изобрести три первых правила игры. И игра, и правила могли быть любыми.
Следующий игрок мог либо воспользоваться этими тремя правилами, либо изобрести новые. Правила и изменения в них становились известны только по ходу самой игры, их следовало вычислять по действиям изобретателей правил. Даже условия выигрыша менялись ежеминутно. — Успешнее всего действовал тот, кому удавалось в ожидании своего хода понять все правила, после чего изобрести правило или критерий выигрыша, перечеркивающие преимущества, полученные предыдущими игроками в результате их собственных изобретений.
К тому времени, когда Лите наставал черед ходить, игра превращалась в кошмарный клубок правил — как видимых по положению самой игры, так и, по большей части, невидимых. Лита выигрывал, говоря просто:
— Я выиграл.
Всегда находился ученик, возражавший:
— Вы не можете выиграть, джетах. Система существующих правил этого не позволяет.
— Прекрасно позволяет. Правило, изобретенное мною, гласит: «Когда наступает моя очередь ходить, я выигрываю».
— Но то же самое мог сделать первый же игрок! Так мог бы поступить любой из нас!
— Мог бы, но первым это сделал я».
Зеленое свечение в голове померкло, сменившись теплой, обволакивающей чернотой. До ее слуха долетел голос — голос Баадека:
— Джоанн Никол! Пора на вечернюю трапезу!
Она продолжала молча вспоминать только что привидевшееся. Потом опомнилась, встала, подошла к двери и распахнула ее.
— Баадек!
— Я здесь. — Голос звучал совсем близко. — Когда вы впредь, воспользовавшись комнатой для медитации, не захотите, чтобы вас беспокоили, будьте добры, закройте входную дверь в апартаменты.
— Благодарю. Что такое сокрыто в комнате для медитации, что позволило мне увидеть столько замечательного?
— Ничего, кроме вас самой. Это древнее устройство, позволяющее заглянуть в себя.
— А этот свет, зеленый свет... Он казался настоящим.
— Обычно он синий, у драков.
Джоанн стала ощупью пробираться в коридор, но по пути ее внезапно задержала рука Баадека.
— В чем дело, Баадек?
— Поймите, Джоанн Никол, я не люблю людей.
— Кто просит тебя о любви?
— Но лично перед вами я в долгу, — продолжил он после короткой паузы. — Будьте очень осторожны во время ужина. Сегодняшние гости Торы Соама — это пять магистров Талмана и один человек. Я не могу догадаться, какая роль отведена им, какая — вам.
— Зачем меня предупреждает тот, кто не любит людей?
Драк усмехнулся.
— Я не знаток путаных правил и игр. Я просто умею быть преданным. Будучи преданным роду Тора, я считаю себя защитником Торы Кия. Вы помогли мне защитить его, поэтому моя преданность распространяется и на вас — до некоторой степени.
— Я ценю твое расположение, Баадек, — молвила она после паузы, — только не понимаю, против чего ты меня, собственно, предостерегаешь.
— На это мне сложно ответить. Не хотелось бы, чтобы вы выдали себя или то, что представляет для вас ценность. Полагаю, этим вечером все будет складываться так, чтобы вы это сделали.

После бесконечного петляния по коридорам Баадек и Джоанн оказались в анфиладе просторных помещений. Об их объемах свидетельствовало эхо, сопровождавшее их шаги и разговор. В одном из помещений раздавались голоса и пахло изысканной едой. Там их поджидал Тора Соам.
— Хорошо ли вы чувствуете себя этим вечером, Джоанн Никол?
— Да, благодарю.
— Превосходно. — Джоанн услышала шорох его одежд, — Я обещал вам сюрприз. Вот он!
Решительные шаги.
— Привет, майор.
— Бенбо? — Джоанн вытянула руки. — Бенбо?
— Он самый, майор. — Мужские руки обняли ее за плечи.
Внутри у нее что то оборвалось, ноги перестали ее держать. Бенбо успел подхватить Джоанн и не позволил шлепнуться на каменный пол.
Рядом раздался голос Торы Соама, полный озабоченности:
— Вам нездоровится, Джоанн Никол? — Голос сменил адресата. — Ее только что выписали из чирн коваха.
— Думаю, с ней все , в порядке, овьетах, — ответил ему голос Бенбо. — Просто мы многое пережили вместе и давно не виделись.
— Ты то как, Бенбо? Проклятие! Как ты, Бенбо, черт?
— Отлично, майор. Лучше не придумаешь. — Теперь адресата сменил его голос. — Через минуту она придет в себя, овьетах. Можно нам немного побыть одним?
— Конечно, Эмос Бенбо. Воспользуйтесь вот этим диваном. Бенбо повел ее через комнату, опустил на мягкие подушки, сел рядом. До нее донесся голос Торы Соама:
— Это только половина моего сюрприза для вас, Джоанн Никол. Другая половина ждет вас среди гостей и зовется Леонидом Мицаком.
— Мицак... Настоящие посиделки в кругу семьи.
— Не уверен, что правильно вас понял. Желаете, чтобы я прислал его сюда?
— Не надо, Тора Соам. Мне бы хотелось немного побыть вдвоем с Бенбо. Пускай Баадек позовет нас, когда ужин будет готов.
— Разумеется. Увидимся. Идем, Баадек.
Их шаги стихли за дверью. Джоанн повернулась к Бенбо.
— Как ты здесь оказался, Эмос?
— Хотелось бы мне это знать, черт возьми! — засмеялся Бенбо. — На Дитааре меня тряхнуло и обожгло, а теперь я — почетный гость овьетаха Торы Соама, самой главной здешней шишки. — Он понизил голос. — Что у вас с глазами, майор?
Джоанн тряхнула головой.
— Временная слепота. Ничего, пройдет. Что с тобой произошло после налета?
— Я отнес вас в безопасное место — так мне тогда казалось, а сам побежал на полигон, посмотреть, что стало с нашими ребятами. Вам что нибудь о них известно?
Она кивнула.
— От Мицака.
— Что тут вообще происходит, майор?
— Не знаю. После налета я оказалась на попечении у Торы Соама. Что это означает и почему — понятия не имею. А ты?
— Меня подобрали, привезли сюда, выгрузили. Два типа, с которыми не особенно поспоришь. Больше я ничего не знаю. Откуда то донесся голос Баадека:
— Вечерняя трапеза готова. Желаете присоединиться к остальным?
Джоанн с трудом встала.
— Спасибо, Баадек. Мы сейчас.
Джоанн притянула к себе Бенбо и зашептала ему в ухо:
— Ты спрашиваешь, что здесь происходит? Не знаю. Но мне посоветовали проявлять за ужином осторожность. Так что держи рот на замке, пока тебе не зададут прямой вопрос, а отвечая, будь настороже. Гости Торы Соама — драки, магистры Талмана...
В сознание Джоанн вдруг закралось смутное подозрение, она уловила слабый цветочный запах. Подозрение было немедленно и с возмущением отброшено.
— Что все это значит, майор?
Джоанн покачала головой.
— Ничего. Просто помни, что каждое твое слово дает им массу информации.

Джоанн предоставили место на длинном кольцеобразном диване; справа от нее расположился Бенбо, за Бенбо — Леонид Мицак. Дальше справа было место Торы Соама. Напротив нее расселись пятеро магистров Талмана. В центре кольца стояли блюда. Тора Соам начал ритуал.
— Вот горький сорняк, который мы вкушаем в память о Мадахе. Да будет нам заказан путь туда.
Джоанн услышала, как талманцы берут со столика в центре кольца зерна и кладут их назад. Тора Соам продолжал:
— Вторая наша трапеза — фрукты. Мы говорим: «Вот фрукты из Иррдах, за который сражалось племя маведах».
Все взяли чудные луковицы и клубни, считавшиеся у драков фруктами. Бенбо передал Джоанн ее порцию; у нее свело скулы и заслезились глаза от горечи сырых плодов.
— Третья наша трапеза пуста в память о Миджие, предавшем народ свой огню, лишь бы не покоряться маведах. В воздухе запахло горелым.
— Четвертая же трапеза, вечерняя, прославляет победу Ухе и объединение Синдие. Трапеза эта вкушается вечером; начнем же наш праздник.
Настало время насыщения. Джоанн уписывала непривычные на вкус сорта мяса, салаты, мороженое, сыры, пока желудок не сигнализировал, что пора остановиться. Вскоре, судя по звукам, насытились и остальные; стол очистили от яств. Бенбо сунул ей в руки горячую кружку.
— Держите, майор. На вкус — расплавленная резина, остуженная в тазу с грязными подштанниками.
Пока она потягивала жидкость, Баадек исполнял сложную процедуру представления гостей хозяину дома. Тора Соам, разумеется, всех отлично знал, поэтому в знакомстве больше нуждались гости. Баадек вставал за спиной у представляемого и провозглашал:
— Овьетах, перед вами гость — джетах Зай Каида, первый заместитель председателя Палаты драков. — Короткое перемещение. — Овьетах, перед вами гость...
Все драки оказались важными персонами. Рядом с первым заместителем председателя Палаты, главного органа дракской власти, сидел Рада Кия, начальник связи Флота драков с Палатой, дальше — Ксалта Лов, нуджетах — второй магистр Талман коваха, Суинат Пива, овьетах фанген коваха — школы постановки общественных целей, и Викава Минозе — начальник Денве Иркмаан, департамента по людям в Палате драков.
Баадек остановился позади Мицака.
— Овьетах, перед вами гость — Леонид Мицак, ученик Талман коваха. — Шаги. — Овьетах, перед вами гость — Эмос Бенбо, вемадах. — Баадек остановился позади Джоанн. — Овьетах, перед вами гость — Джоанн Никол, вемадах.
Тора Соам открыл переговоры.
— Коллеги магистры, я вижу, как вы удивлены тем, что видите за нашей трапезой людей. Я все объясню. В качестве овьетаха фанген коваха Суинат Пива находится в курсе того, что Талман ковах, опираясь на свои возможности, ожидает перемирия между нашими силами и Соединенными Штатами Земли.
Драки оживленно заговорили между собой. Всех заставил смолкнуть низкий голос, свидетельствующий о почтенных летах.
— Соам, насколько обоснован этот прогноз?
— Он обоснован всеми средствами, имеющимися в распоряжении коваха, уважаемый Зай.
— Это чрезвычайно важно, — прошипел Зай Каида. — Почему о прогнозе не информирована Палата?
— Просто есть... Тише! — Дракское начальство притихло, и Тора Соам продолжил: — Осуществимость прогноза и польза перемирия зависят от множества параметров. Перемирие последует немедленно после сражения, о котором тоже уже многое известно. Это — вопрос тактики; Палата и Флот скоро получат наши выкладки в свое распоряжение.
— Какое это имеет отношение к людям, Соам? — спросил кто то.
— Викава Минозе, вы заведуете Денве Иркмаан. Но говорили ли вы когда нибудь с людьми?
— Нет, — прозвучало после паузы. — Что же из этого следует?
Тора Соам тоже не спешил с ответом.
— Перемирие может продлиться совсем недолго, после чего опять возобновятся бои; а может произойти и так, что установится мир. По случаю перемирия драки и люди встретятся для того, чтобы разрешить свой конфликт мирными средствами. Состоятся переговоры. Согласно прогнозам Талман коваха, вы пятеро, либо ваши заместители, будете представлять на этих переговорах Палату драков при условии, что упомянутое сражение произойдет на предстоящей неделе.
— Враг есть враг, овьетах, — возразил Викава Минозе. — Мы просили вас объяснить, почему за столом присутствуют эти... люди.
Ответ Торы Соама прозвучал медленно и раздумчиво:
— Начав переговоры с людьми, вы будете располагать возможностью положить конец этой войне. Будет у вас и иной путь — швырнуть три сотни миров, дракские и людские, в пекло взаимного истребления.
— Ответьте нам, Соам, какое это имеет отношение к присутствию здесь этих... других гостей? — не выдержал Зай Каида.
— Все очень просто, уважаемый Зай. Что бы ни воспоследовало — мир или возобновление войны, — здравый смысл диктует, что наилучший способ последовать талме — сделать разумный выбор, а не пойти на поводу у невежества, злобы или случайности. Для того чтобы согласиться с этим утверждением, не обязательно заглядывать в диаграммы. Если у всех вас появится хотя бы минимальный опыт общения с людьми и понимания их мышления, шансы разумного проведения и успешного исхода переговоров резко возрастут...
— Погодите! — раздался вдруг голос Торы Кия.
— Уважаемые гости, перед вами Тора Кия, мой первенец. Почему ты нас прерываешь, Кия?
Приблизились громкие шаги.
— Увы, родитель мой, ты не учел в своей игре двух важнейших участников переговоров. Где Маведах? Где Фронт Амадина?
Рада Кия презрительно фыркнул.
— Я отказываюсь вести переговоры с Фронтом. Или это отвечает замыслу вашей игры? — осведомился он у Торы Соама и снова обратился к Кия: — Интересы Фронта будут представлять Соединенные Штаты Земли, а интересы Маведах — Палата драков.
Тора Кия усмехнулся.
— О нет, уважаемый родительский гость! Интересы Палаты драков и интересы Маведах — не одно и то же.
Сержант Бенбо впервые подал голос:
— Рада Кия, если Фронт не примет участия в переговорах, мира не видать. Если такие переговоры начнутся, Фронт Амадина обязательно захочет послать на них собственного представителя. Фронт желает завершения войны, но на определенных условиях. То же самое можно сказать о Маведах.
— Как твое имя, человек? — обратился Тора Кия к сержанту Бенбо.
— Эмос Бенбо.
— Служил ли ты на Амадине, Эмос Бенбо?
— Да. А ты?
— И я.
— Кия и этот человек правы, — сказал Зай Каида. — На переговорах должно быть четыре стороны. Предлагаю включить Тору Кия как представителя Маведаха и Эмоса Бенбо как представителя Фронта Амадина.
Джоан услышала, как встает Мицак. Голос его звучал взволнованно.
— Я не желаю участвовать в этой игре, овьетах. Я — ученик Талман коваха. Поэтому мои приоритеты и мой метод мышления не позволят мне полноценно действовать в роли представителя земной стороны.
— Вы — человек, Мицак, — безапелляционно заявил Тора Соам. — Каковы бы ни были ваши взгляды и метод мышления, первое, с чем придется свыкнуться переговорщикам дракам, — это ваше лицо.
Джоанн услышала, как Мицак снова садится.
— Итак, уважаемый Зай, в заседании участвуют все четыре стороны. Кто начнет?
— Подобными играми предпочтительнее было бы заниматься в стенах коваха, — проворчал Зай. — Что ж, пускай все стороны сформулируют свои цели: чего каждая сторона намерена достичь на переговорах. Когда мы познакомимся с диаграммами...
— Никаких диаграмм не будет, первый заместитель, — прервала его Джоанн. — Люди переговорщики не знакомы с талмой.
— Но у людей должен существовать какой то ее эквивалент.
— Ситуационная оценка, формулировка цели, прокладка пути не являются у людей систематизированными дисциплинами.
Первый заместитель председателя Палаты Зай нетерпеливо засопел.
— Так или иначе они ставят перед собой цели.
Мицак не сдержал усмешки.
— Ставят: силой, напыщенностью, сладкозвучными, но полными субъективизма фразами, которые нельзя воспринимать буквально. Истинную цель придется выискивать в словесном тумане, которого они напустят, и в их действиях, которые будут скорее всего противоречить и толике правды, содержащейся в их словах.
На дракской половине стола установилась недоуменная тишина. Наконец овьетах фанген коваха Суинат Пива не удержался и со смехом проговорил:
— Мне понятен замысел вашей игры, Тора Соам. Очень разумно. Примите мои поздравления.
— Благодарю вас, Пива. Мы можем продолжить.
— Конечно. Но поскольку в основе этой войны лежит Амадин, пускай первыми выскажутся Фронт и Маведах.
Джоанн почувствовала, как Бенбо встает с места.
— Кажется, я могу сэкономить вам время. Позиции Фронта и Маведах схожи. Фронт не успокоится, пока все до одного драки на Амадине не погибнут или не будут удалены с планеты.
Он сел. Слово взял Тора Кия.
— Маведах тоже не согласится на иное решение, кроме полного истребления либо удаления с Амадина всего человеческого населения. Оставляет ли это хоть какую то надежду на решение задачи, Тора Соам?
— По всей видимости, нет, Кия. Однако ты, надеюсь, уже обратил внимание, насколько ошибочно полагаться в своем ответе на одну видимость. Джоанн Никол, не выступите ли вы от имени Соединенных Штатов Земли?
Она потерла виски, освежая в памяти предания Талмана. Вся талма состояла из правильного выбора целей и ограничения желаемого рамками возможного. Однако ей было трудно мысленно разложить все по полочкам.
— Я бы сперва выслушала позицию Палаты драков.
Драки ответили на это одобрительным бормотанием. Потом слово взял Зай Каида.
— В самых общих чертах, мы бы предложили прекращение боевых действий или по крайней мере ограничение их непосредственно Амадином. Дракский флот оставался бы в полной боевой готовности, как и вооруженные силы Соединенных Штатов. Однако между ними больше не происходило бы столкновений.
— Прекращение огня?
— Совершенно верно.
Джоанн поразмыслила над словами Зая Каиды.
— Если война на Амадине может продолжаться без вмешательства обеих сторон, то зачем мы вообще воюем? Перемирие должно распространяться и на Амадин. Враждующие стороны должны быть разделены охраняемой демилитаризованной зоной.
— Кто будет охранять демилитаризованную зону? — осведомился Зай Каида.
— Третья сторона, приемлемая для вас и для нас, или совместные дракско земные силы.
— С этим можно бы было согласиться. Но проблемы с Амадином это не решает. Эмос Бенбо?
— Да?
— Какой была бы позиция Фронта, если бы мы заключили перемирие и организовали демилитаризованную зону, как предлагает Джоанн Никол?
— Позиция остается неизменной: Фронт не сложит оружия, пока на Амадине не погибнет последний драк.
— А как же демилитаризованная зона?
— При чем тут она?
Джоанн дернула Бенбо за руку.
— Хватит придуриваться, Эмос!
Она почувствовала, как его мышцы каменеют под ее пальцами.
— Я не придуриваюсь. Тора Кия знает, что я не шучу.
— Тора Кия? — удивился Зай Каида.
— Человек говорит правду. У Маведах с людьми старые счеты. Маведах не согласится ни на что другое, кроме полного очищения Амадина от людей.
— Ваша позиция, Эмос Бенбо, не позволяет заработать механизмам талмы. Ваша сторона должна проявить хоть какую то гибкость, в противном случае конфликт не будет разрешен.
— Пускай Маведах проявляет гибкость.
Тора Кия засмеялся.
— Родитель мой, твоя слепота кромешнее слепоты Джоанн Никол. Разве ты не видишь, что Фронт и Маведах презирают любые правила?
На них не распространяется ни талма, ни представление о конечной цели. Они даже готовы пойти наперекор собственным интересам. Маведах желает полного уничтожения Фронта, Фронт — полного уничтожения Маведах, и точка!
— Это ни к чему нас не приведет, Кия.
— Родитель мой, пока ты сам не побудешь на Амадине, ты не поймешь, к чему приводит подобная позиция. Но я и так скажу тебе, к чему она приводит. Она приводит к смерти. На Амадине царствует смерть.
Джоанн услышала шаги Кия, покинувшего комнату. Заговорил Бенбо, повторив Торе Соаму примерно то же, что только что вещал Тора Кия. Джоанн тем временем вспоминала короткий, но памятный момент отступления тзиен денведах во время штурма укреплений «Сторм Маунтейн».
Пространство сжалось в тот момент до крайности. Драки обращены в бегство — вот единственное, что принималось тогда во внимание, все остальные соображения перестали существовать. На холодную голову было бы нетрудно сообразить, что сопротивление все равно бессмысленно. Однако на Кетвишну не нашлось людей с холодной головой на плечах. Каждый думал только о сведении счетов с драками и плевать хотел на все остальное.
Голос Торы Соама проник в ее сознание, несмотря на усиливающуюся головную боль.
— Что скажете на это вы, Джоанн Никол?
Она встала.
— Я возвращаюсь к себе. Ваша игра не дала результата, Тора Соам. И дело не в том, что кто то из нас желал именно такого исхода. Просто провал был неизбежен. Если перемирие заключат, оно вскоре будет нарушено, ибо иного не дано. Война возобновится. Прежде чем появится решение, прольется еще немало крови. — Она вытянула руку. — Баадек!
Драк поймал ее руку.
— К вашим услугам.
— Проводи меня. Хватит с меня этих глупостей!

12

В отсутствие ключа дверь — это часть стены. В отсутствие двери ни к чему ключ. Дверь и ключ к ней вместе представляют собой проход для разума. В отсутствие разума ни ключа, ни двери, ни прохода не существует.
Предание о Лиге, Кода Овсинда, Талман


Среди ночи она очнулась; в голове шевелились обрывки привидевшегося кошмара, губы сами шептали имя Маллика. В коридоре раздались и стихли чьи то тяжелые шаги. Вспомнив, что все двери плотно закрыты, Джоанн облегченно перевела дух и дала волю мыслям. Подобно Эаму из предания, узнавшего напряжением мысли о скорой гибели планеты Синдие, Джоанн положилась на силу собственных мыслей.
Тело раскалывалось от боли. Поняв, что это томление по Маллику, она заставила себя забыть боль. Ей было о чем поразмыслить, помимо зова плоти.
Званый ужин у Торы Соама... Хороший замысел, завершившийся полным крахом. Человек столь же высокого ранга, как хозяин дома, пригласивший к себе вершителей судеб своей расы, счел бы себя униженным и раздавленным. Гости чувствовали бы себя не лучше. Однако выходя вместе с Баадеком из комнаты, Джоанн услышала, что драки возобновили беседу как ни в чем не бывало — мирно, даже дружески.
Шло обсуждение игры — подобно тому, как люди обсуждают только что законченную карточную партию. В голове тут же прозвучал сигнал тревоги: ведь эти существа — не люди, и речь идет о далеко не шуточных делах.
Между тем она не случайно все чаще забывала, что имеет дело не с людьми. Всех их вполне можно было себе представить и в человеческих ролях.
Баадек оставил Джоанн у ее двери, чтобы вернуться за Бенбо и Мицаком. Казалось бы, она сгорала от желания наговориться с людьми, однако как только ей захотелось побыть одной в комфортабельных апартаментах, она прибегла к помощи Баадека. Почему?
Она села и протерла глаза. С тех пор, как перед ней померк свет, она неустанно обобщала свой опыт общения с драками и находила для них человеческие аналогии.
Венча Эбан, драк, моющий полы в больнице — чирн ковахе... Это был, конечно, драк, и она отлично это знала, тем не менее называла его про себя «нянечкой уборщицей». И неспроста: Эбан был простым и симпатичным работягой.
Или Баадек, старый слуга в семье... Джоанн представляла его бывшим рабом из банальной киноистории: вот он бежит, размазывая слезы по черной физиономии, навстречу старому хозяину, возвращающемуся с войны.
А кто же Тора Соам, черт возьми?
Вопрос потонул в окружающей ее темноте, сменившись четким ответом: отец Маллика, Элием Никол! Всегда, насколько она помнила, Элием Никол был единственным знатоком законов и советчиком на все случаи жизни в рыбацкой деревушке Кидеже, спокойным и рассудительным. Любая проблема односельчан рано или поздно находила разрешение благодаря его усилиям.
Чаще всего положительное решение практически ничего не стоило попавшему в переплет. Тем не менее все хорошо знали, что Элием далеко не альтруист: он решал задачки из любви к искусству. Ему удалось заразить этой страстью и Джоанн. Чем сложнее и абстрактнее была задачка, тем сильнее было желание девушки ее решить.
Элиема величали в Кидеже «судьей» задолго до его назначения на эту должность. Тора Соам был таким же, как Элием Никол, мировым судьей, только с другим, чужим голосом; впрочем, даже голос его становился с каждой секундой все менее чужим.
Высокопоставленных драков по другую сторону стола она представляла себе седым и тучным земным начальством. Зай Каида, первый заместитель председателя Палаты, даже был награжден в ее воображении конкретной внешностью, лицом. Она долго ломала голову, откуда взялось это лицо, и в конце концов вспомнила: генерал Делл, начальник штаба в гарнизоне «Сторм Маунтейн»! Старый снисходительный генерал Делл...
Морио часто говорил, что генерал удочерил Джоанн. В некотором смысле так оно и было.
Она покачала головой. Ей представлялось, что она находится в центре громадного лабиринта, что ей навязано участие в игре без правил и без промежуточных и конечных целей. Как тут было не вспомнить Литу, дразнившего своих учеников игрой в «я выиграл!» и ловившего их в сеть непознаваемой логики! И все же она ощущала настоятельную потребность постигнуть конечную цель, понять правила игры.
Одно было ей известно наверняка: эти создания — не люди, а драки. Немедленно подступившая к горлу тошнота способствовала развитию этой мысли: не просто не люди, а недруги, даже смертельные враги.
О, если бы она могла видеть! Только бы прозреть!
Оказавшись на самом краю бездонного колодца жалости к самой себе, она в ужасе отшатнулась. И тут же с ней заговорил Намваак со страниц Талмана:

«... И сказал Намвааку ученик:
— Джетах, Вселенная тонет в кромешной тьме. Зло это так всесильно, а я так мал и беспомощен! По сравнению с ним чернота смерти кажется ярким светом.
Намваак посмотрел на искривленный клинок и отдал его ученику.
— Там, где стоишь сейчас ты, дитя мое, стоял до тебя Тохалла. Он тоже пребывал в полной темноте, у него тоже был нож. Но еще у Тохаллы была талма».

Она резко села и напрягла слух, уловив новые колебания в воздухе. Потом она стала крутить головой в разные стороны, тщетно пытаясь определить направление, откуда доносится звук. Однако из за нарочитой искривленности стен спальни, поглощающих звуки, ей казалось, что этот звук плывет к ней отовсюду.
Джоанн встала, добралась до двери и распахнула ее. Звуки стали чуть громче; она уже была готова определить их как нечто среднее между хрустальным перезвоном и дрожанием гитарных струн.
Музыка... Ноты, впрочем, не подчинялись привычной последовательности; то были скорее непостижимые метания по нотному стану, внушающие тоску и чувство одиночества.
Она нажала панель, отпиравшую все двери сразу, и ощупью переместилась ко входу в апартаменты. Звуки доносились откуда то слева. Она колебалась: в эту сторону ей еще не приходилось удаляться.
Уперевшись левой ладонью в каменную стену коридора, она побрела на звук. Пока она шла, музыка несколько раз прерывалась, а потом возобновлялась; непонятная мелодия всякий раз сменялась другой, но не более понятной. Так она двигалась, пока резонанс не подсказал, что она добралась до просторного помещения с высоким потолком. Она оттолкнулась от стены, вошла в дверь и опять привалилась к стене.
Музыка, которой она внимала, звучала все тоскливее. Джоанн позволяла музыке вливаться ей в душу, не проводя сравнений и отбросив все пристрастия. Музыка задела в ее душе болезненные струны, вызвав знакомые, но в то же время не поддающиеся определению чувства.
Музыка стихла, но для Джоанн она еще продолжала звучать.
— Кто здесь? Отзовитесь! — Голос принадлежал Торе Кия.
— Разве вы меня не видите?
— Нет, здесь темно. Чего вам надо?
— Я услышала, как вы играете. Я думала, что из за руки вы больше не можете играть...
— Я могу играть оставшейся рукой.
Он шагнул к ней. Она напряглась, но Кия всего лишь взял ее за руку и подвел к дивану. Сев, Джоанн услышала, как драк отходит и снова берет инструмент. Поток звуков возобновился.
— Из ваших апартаментов доносился крик.
— Я кричала во сне.
— Баадек сказал мне, что вы не донесли моему родителю о Том, что произошло в машине. Я благодарен вам за это.
— Я промолчала скорее ради Баадека, чем ради вас, Кия.
Он ответил негромким смехом:
— Разумеется. И все же я прошу у вас прощения за свое поведение и благодарю вас за ваше.
Она промолчала, и Кия заиграл снова. Звуки были нечеловеческими, как и сама тидна — арфа со стеклянными струнами. Зато теперь звучала совершенно иная музыка. Джоанн откинула голову на спинку дивана и прислушалась, стараясь понять значение неведомых музыкальных фраз. Музыка все время менялась; наконец зазвучало нечто знакомое.
— Что это, Кия?
Музыка смолкла.
— Мое собственное сочинение. Я написал его на Амадине. Оно вам что то говорит?
— Здесь слышна человеческая музыка, темы из человеческих произведений. Я их узнала.
— Поймите, Джоанн Никол, сочинение, рожденное среди крови, заливающей Амадин, было бы ложью, если бы в нем звучали чувства одних бойцов Маведах, но не участников Фронта. Ваш композитор, Чайковский, мыслил точно так же, сочиняя музыку о войне: у него звучат мотивы как его собственного народа, так и вражеские.
— А что вы вообще знаете о музыке людей?
Он помолчал. Тидна была без особых церемоний поставлена на пол.
— Этот ваш Мицак сказал кое что, показавшееся мне правдой. После игры, затеянной моим родителем, он спросил у меня, в чем различие между невежеством и глупостью, и сам же ответил на свой вопрос: невежество — добровольная глупость. Такое впечатление, что Мицак имел в виду всех нас: и людей, и драков.
— Игра вашего родителя? Так вы знали, Кия, что это игра? Ваши речи были частью вашей роли?
— Конечно!
— Зачем? Зачем вы приняли в этом участие?
— Мы живем по талме и потому все время играем. К тому же Тора Соам — мой родитель. Для игры ему потребовалась моя ненависть.
— Но вы знали, что это — игра?
— Все это — игры, Джоанн Никол. Все сущее — игра. Неужели, слушая в чирн ковахе Талман, вы так ничего и не усвоили?
Джоанн услышала, как он снова берет свой инструмент. Прозвучало несколько аккордов, потом звуки оборвались так же внезапно, как возобновились.
— О Чайковском я знаю по той же причине, по какой мой родитель знает о поведении людей и других рас. Все подробно изучено. Я изучал музыку. Мой родитель изучал жизнь. Ведь перед войной люди изучали нас — разве нет?
— Изучали.
— Наши средства обработки информации благодаря развитию талмы многократно превосходят ваши. — Причудливая мелодия, навеянная пережитым Кия на Амадине, заполнила комнату. — Мой родитель владеет всеми возможными сведениями о людях, включая их знания.
— Но разведка Соединенных Штатов Земли...
— Это несерьезно. Вы подходите ко всему бессистемно и поверхностно, а мы заглядываем вглубь.
— Но все равно не можете избежать войны.
— Не можем, Джоанн Никол. Мы не можем.
Вновь зазвучало амадинское сочинение Кия? Джоанн буквально видела каждую ноту. Но были и провалы — места, где полагалось быть звукам, останься у исполнителя вторая рука.
— На этом можно было бы поставить точку. — Тидна опять была поставлена на пол. — Вы заметили места, которые должна бы была сыграть ампутированная рука?
— Да.
— Сочинение изменило бы духу Амадина, если бы в нем были все положенные ноты. Моя песня — калека, как и ее исполнитель.
Кия еще немного поиграл и опять прервался.
— Как странно, Джоанн Никол... В темноте, как, например, сейчас, я воспринимаю вас не как человека. И у вас перед глазами тьма. Чувствуете ли вы то же самое, что и я?
— Да. Для меня вы и я — просто... одушевленные существа.
— Я услышал ваш крик и отправился на разведку.
— Это был просто страшный сон, Тора Кия. Я в полном порядке.
Помолчав, Кия встал и шагнул к двери.
— Мне тоже снятся сны, Джоанн Никол. — Тора Кия боролся с обуревающими его мыслями и непрошеными речами. — Мне бы... Есть вещи... Мне о многом хотелось бы поговорить.
— Вот и поговорите со своим родителем.
Тора Кия обреченно засмеялся и двинулся к двери.
— Отдыхайте, Джоанн Никол.
— Подождите! — Она села прямо. — Почему со мной? Почему вам хочется говорить со мной?
Ответ драка прозвучал так, словно он исповедовался в величайшем грехе.
— С ними я не могу разговаривать о войне. О моей войне — не могу. Родитель всегда остается беспристрастным исследователем, Баадек никогда не воевал. А вы — солдат.
— Я — человек.
— Человек солдат. — Тяжелые ботинки потоптались перед ней, и Тора Кия опустился на диван слева от нее. — Вы понимаете, что у меня больше общего с вами, чем с моей собственной расой?
Через мгновение тишина сделалась невыносимой.
— Я вас слушаю.
— Это какое то извращение: я пришел говорить именно с вами! Но и сама война — извращение.
В ноздри Джоанн ударил резкий запах «пастилки счастья».
Тора Кия молчал так долго, что она уже решила, будто он задремал. Но он нарушил молчание.
— Иногда мне кажется, Джоанн Никол, что я опять в бою: запахи, звуки, крики — все как настоящее! Потом я снова оказываюсь в безопасности, в родительском доме. Я боюсь за свой рассудок. — Тора Кия засмеялся. —Врачи в чирн ковахе говорят, что из за этого я не могу родить. Мол, мои мысли не позволяют произойти зачатию. Скоро я состарюсь, и акт зачатия будет грозить моей жизни. Таким образом, прервется род Тора. — Он вздохнул. — Пастилка развязывает язык и мысли, но притупляет чувства.
Одного запаха наркотика хватило, чтобы у нее помутилось в голове. Положив руку на руку Кия, она нащупала коробочку с пахучим наркотиком. Прикоснувшись к нему кончиком пальца, она лизнула палец. Сначала она ощутила во рту горечь, потом ее охватили тепло и нега...
Вспышки света, скрежет металла, кровь, обломки костей, ошметки плоти, лицо с содранной кожей, грязевая топь...
В темноте по прежнему звучал голос Торы Кия; голос этот свидетельствовал о боли и требовал понимания; это был собеседник, способный понять ее саму.
— Я тоже вижу войну, Кия. И наяву, и в снах. — От наркотика у нее кружилась голова. Она опустила ее на плечо Кия. — Как бы мне хотелось... Если бы мы могли...
Плечо Кия заколебалось от смеха.
— Иногда мне кажется, что Ааква по прежнему жестоко забавляется со своими тварями.
... Откуда то издалека звучал рассказ Кия об Амадине и тамошних ужасах; слушая его, Джоанн видела ужасы «Сторм Маунтейн» и кричала от страха. Ее плечи обняла рука, она прижалась лицом к груди Маллика, рука стала гладить ей лицо. Чужая рука, чужое лицо...
— Джоанн... Теперь ты в безопасности, Джоанн.
... Ей показалось, что она падает с головокружительной высоты. По лицу скользнуло что то мягкое, потом раздался звук поспешно удаляющихся шагов...
— Джоанн Никол! Джоанн Никол!
Она открыла глаза, села прямо, снова закрыла глаза.
— Баадек?
— Баадек. Со мной человек, Мицак. Почему вы спите здесь? Джоанн сжала пальцами виски. Голова отчаянно гудела.
— Что вам обоим от меня понадобилось?
— Я пришел, чтобы пригласить вас на утреннюю трапезу, тщетно осмотрел ваши апартаменты и обратился за помощью к Мицаку. Утренняя трапеза и Тора Соам по прежнему вас дожидаются.
Она уронила руки на колени.
— Я не голодна. Хочу вернуться к себе.
— К вашему сведению, майор, в утреннюю трапезу входит напиток если и не со вкусом кофе, то хотя бы с теми же свойствами, — вмешался Мицак.
— Сегодня вы еще самодовольнее, чем обычно.
Не дождавшись ответа, она поднялась и позволила драку и землянину отвести ее сначала в апартаменты, потом в столовую. Там ее, Мицака и Зая Каиду опять представили хозяину, Торе Соаму. Усевшись и получив в руки емкость с горячей жидкостью, она услышала с противоположной стороны стола голос Торы Соама:
— Скажите, Джоанн Никол, в чем привлекательность препарата, который принимает Кия?
Едва не падая в обморок от пульсирующей головной боли, она ответила:
— Понятия не имею!
— Прежде запах этого препарата исходил только от моего чада, теперь же он исходит и от вас.
— Я его обычно не употребляю. В этот раз я прибегла к нему, чтобы расслабиться и побороть реакцию отторжения.
— С какой целью?
Она оставила этот вопрос без ответа, попивая горячую жидкость.
— С какой целью, Джоанн Никол? Объясните хоть вы, Мицак.
— Цели могут быть самые разные. Я не могу прочесть ее мыслей.
Голос драка стал угрожающим.
— Вы ходите по тонкому льду, человек!
— И тем не менее ее мыслей я прочесть не могу. Как и мыслей Кия. Обращайтесь за ответами к тем, кто способен их дать.
— Ты смеешь цитировать Талман драку, мне? — После многозначительной паузы Тора Соам спросил: — Вы сами когда нибудь принимали этот препарат, Мицак?
— Да. Но я способен объяснить вам только то, с какой целью это делал я, но не она.
— С какой же?
— Я могу ответить, но не имею желания. Вас это не касается.
После продолжительного молчания Тора Соам тихо проговорил:
— Все мы находимся под влиянием сегодняшних обстоятельств.
Остаток трапезы прошел в гробовом молчании.

Позже, когда унялась головная боль, Джоанн Никол медленно брела в солнечных лучах по древней, выложенной камнем тропе имения Тора. Ее вели, поддерживая с обеих сторон под локти, Баадек и Мицак. Одна рука принадлежала человеку, но по прикосновению она не могла отличить ее от руки драка.
— Мицак, вы ведете с Торой Соамом опасную игру, — сказал Баадек.
— Не опаснее вашей, Баадек.
— Полагаю, вам понятно, что разница все же есть.
Мицак горько усмехнулся.
— Формально есть, но не по существу. Тора Соам не... сам не свой в эти дни.
— Ты в своем уме, человек?
Джоанн остановилась, заставив остановиться и своих провожатых.
— Если вы намерены и дальше вести столь же загадочную перепалку, то введите меня в курс дела или уйдите прочь.
— Оставить вас здесь мы не можем, — ответил Баадек. — Вы не найдете дорогу назад. Мы можем поговорить о другом.
— Вот и хорошо. — Джоанн двинулась дальше, увлекая их за собой. — Как поживает Тора Кия?
— Вы напомнили мне об одном деле... Придется оставить вас на Мицака.
Баадек поспешно устремился вперед.
— Что происходит, Мицак?
— Все непросто.
— Не беда, я быстро схватываю. Объясните.
Мицак вздохнул и ничего не ответил. Однако через несколько минут раздался его голос:
— Ваша ночная встреча с Кия всех переполошила.
— Вы о чем? О «пастилке счастья»?
— Нет. — Пауза. — Никол, как вас угораздило вступить с Тора Кия в сексуальную связь?
Она почувствовала, что краснеет, и остановилась как вкопанная.
— Вы бредите! Черт, Мицак, вы запамятовали, что мы имеем дело с гермафродитами?
— И тем не менее...
Она вырвала у него свою руку.
— Идите к черту!
— Вы спросили меня, что происходит, чтобы получить ответ или чтобы устроить сцену?
— Почему бы вам не уйти, Мицак, и не заняться своими, уж не знаю какими, делами?
— Вы хотите, чтобы я вас отвел?
— Сама доберусь.
Мицак, поколебавшись, быстро зашагал прочь. Его шаги стихли. Джоанн осталась стоять в раздумьях, подставляя лицо солнцу и ветерку. Сексуальная связь...
Абсурд какой то! Кроме того, что они гермафродиты, органы размножения запрятаны у них черт знает где!
Она отвернулась от солнца и нащупала ногой в сандалии край тропы. Каким образом человек — не важно, мужчина или женщина — может вступить в сексуальную связь с драком? Достаточно было краткого курса дракской биологии, чтобы развеять любые извращенные фантазии насчет возможности совместных любовных забав драков и людей. Мужские и женские органы размножения были спрятаны у каждой особи драка в нижней части живота, в особой складке.
Согласно древнему Истинному учению Ааквы, Рада сказал, что по закону каждый третий ребенок должен рождаться от слияния жидкостей двух разных особей. Складки могли растягиваться, чтобы позволить совокупление, однако участие в этой гимнастике человека можно было представить только как следствие сложной хирургической операции.
И все же в голову лезло невесть что... Ночью, когда она заплакала, ее плечи обвила рука, она спрятала лицо на груди Маллика, рука которого стала гладить ей лицо. Чужая рука, чужое лицо...
«Джоанн... Теперь ты в безопасности, Джоанн».
Ковыляя назад в апартаменты, она не могла избавиться от этих воспоминаний.

13

Порой вам станет являться ослепительное видение, которое затмит вам взор и ум, провозглашая себя Правдой. Вам остается отпрянуть и без устали разить это видение, словно перед вами чудище, питающееся вашим мозгом.
И только если, лежа перед вами, поверженное и на последнем издыхании, оно будет по прежнему именовать себя Правдой, вы должны его принять, хотя и с большой оглядкой, памятуя, что самая опасная ложь всегда облачается в самые блистательные латы.
Айдан и Вековая война. Кода Итеда, Талман


После вечерней трапезы она сидела на подушках в комнате для музицирования, держа на коленях тидну и пытаясь наигрывать неумелыми пальцами бледное подобие амадинского сочинения Кия. Услышав знакомые шаги, она не прервала игры, а только спросила:
— Где ты провел сегодняшний день, Кия?
Шаги стихли, и она услышала, как драк опускается на мягкие подушки напротив нее.
— Твоя игра достойна сожаления, землянка.
Она перестала играть и поставила инструмент на пол.
— Кия, прошлой ночью...
— Не хочу об этом говорить.
Она улыбнулась.
— Тогда зачем ты пришел?
— Услышал игру и поспешил на выручку своему инструменту. — Драк долго молчал и все же, с запинкой, задал вопрос: — Что значила прошлая ночь для тебя, Джоанн Никол?
Она положила руки на колени.
— Точно не знаю. На мгновение я отождествила тебя со своим мужем — бывшим мужем, давно погибшим. Я так нуждалась в уверенности и покое...
— И ты обрела все это?
Она медленно кивнула головой.
— Да, обрела. А чем стала прошлая ночь для тебя?
В комнате сильно запахло наркотиком Кия.
— Хочешь?
— Нет. Так чем стала для тебя прошлая ночь?
— Видимо, тем же, чем и для тебя.
— Что то не верится, Кия. Все имение Тора страшно переполошилось из за этого события. Никак не пойму почему. Ты все им рассказал?
— В этом не было необходимости. Мы с тобой находимся в капкане тщательно продуманной талмы. Но событие прошлой ночи не было предусмотрено — следовательно, все, знакомые с талмой, отлично о нем осведомлены.
— Ты расскажешь мне обо всем этом подробнее?
— Не могу...
Кия встал и поспешно удалился.
Опершись на локти, она просидела в безмолвном одиночестве не меньше часа, пока какая то неуловимая перемена в атмосфере не принудила ее вскочить и прислушаться.
Сам воздух пришел в движение; она чувствовала, как под ногами вибрирует пол, слышала легкое подрагивание стекол. То были докатывающиеся издалека ударные волны. Джоанн ощупью добралась до каменной стены, положила на нее ладони и двинулась к окну.
Вибрация усилилась, и вдруг раздались звуки характерных разрывов ультразвуковых боеголовок.
— Черт возьми!
Вооруженные силы Соединенных Штатов Земли атаковали планету Драко.
Она попятилась от окна и выскочила в коридор, неоднократно натыкаясь по пути на острые углы и падая. В коридоре она свернула налево и заскользила пальцами правой руки по стене, нащупывая дорогу к апартаментам. Вбежав к себе, она первым делом закрыла дверь в коридор, проскользнула в спальню и затаилась там.
Грохот атаки становился все оглушительнее. Она зарылась лицом в подушки, набросила на голову простыню, как ребенок, спасающийся от темноты. Увы, от темноты, окружавшей ее, спасения не было.
Зловещий вой и грохот прервались так же внезапно, как начались. Она села на кровати и, вцепившись в угол подушки, приготовилась ждать, когда за ней придут.

... Ей приснился сон. Нет, то был не сон, а калейдоскоп впечатлений, обрывки не умещающегося в воображении целого...
... Они обсуждали игру так, как люди обсуждают состоявшуюся партию в бридж или покер...

В чирн ковахе ее поместили в палату, где все было приготовлено для лишения ее органов чувств какой либо информации: она ничего не видела, ничего не могла нащупать, почти ничего не слышала. Потом в виде развлечения ей был пожалован Талман.
Чуждость всего, что ее окружало, полное неведение обо всем превратилось в едва ли не знакомую обстановку — и все благодаря тому, что над другими ее чувствами не могли возобладать зрительные образы.
Из головы не выходила тревожная мысль: ею владеет просто любопытство, но стоит прозреть — и ее охватит животный ужас...

«Для Торы Соама война — гигантская головоломка, которую он стремится разгадать, увлекательная задачка. Родитель, по моему, наслаждается ее масштабами и сложностью. Вы и я — всего лишь два параметра среди триллионов, из которых состоит головоломка».

... Они прошли крещение в огненной купели и выжили, чтобы торжествовать при виде отступающей дракской пехоты.
Рядом с Джоанн упал в грязь Морио Тайзейдо. До нее донесся его хриплый голос:
— Если бы сейчас меня настигла смерть, я бы умер счастливым. Мы их опрокинули! Это же надо, черт возьми, опрокинули!
... Не была ли эта радость призывом к сражению, к войне, к смертоубийству; если да, то как быть со здравыми суждениями?
Все правила были попраны, последствия происходящего не принимались в расчет, не учитывалось ничто, кроме одного: драки отступают! В тот крохотный отрезок времени остатки гарнизона торжествовали победу...

— ... Ты не учел двух важнейших участников переговоров. Где Маведах? Где Фронт Амадина?
Рада Кия презрительно фыркнул.
— Я отказываюсь вести переговоры с Фронтом. Или это соответствует замыслу вашей игры? — осведомился он у Торы Соама и снова обратился к Кия: — Интересы Фронта будут представлять Соединенные Штаты Земли, а Палата драков — интересы Маведах.
Игра?
Тора Кия усмехнулся:
— О нет, уважаемый родительский гость! Интересы Палаты драков и интересы Маведах — не одно и то же. Сержант Бенбо впервые подал голос:
— Рада Кия, если Фронт не примет участия в переговорах, мира не видать. Если такие переговоры начнутся, Фронт Амадина обязательно захочет послать на них собственного представителя. Фронт желает завершения войны, но на определенных условиях. То же самое можно сказать о Маведах.
... Зай проворчал:
— Что ж, пускай стороны сформулируют свои цели: чего каждая сторона намерена достичь на переговорах. Когда мы познакомимся с диаграммами...
— Никаких диаграмм не будет, первый заместитель, — прервала его Джоанн. — Люди переговорщики не знакомы с талмой.
— Но у людей должен существовать какой то ее эквивалент.
— Ситуационная оценка, формулировка цели, прокладка пути не являются у людей систематизированными дисциплинами.
Первый заместитель председателя Палаты Зай нетерпеливо засопел:
— Так или иначе они ставят перед собой цели. Мицак не сдержал усмешки...

«... Талман ковах, опираясь на свои возможности, ожидает перемирия между нашими силами и Соединенными Штатами Земли».
«Осуществимость прогноза и польза от перемирия зависят от множества параметров. Перемирие последует немедленно после сражения, о котором тоже уже многое известно...»
«... Что бы ни воспоследовало — мир или возобновление войны, — здравый смысл диктует, что наилучший способ последовать талме — сделать разумный выбор, а не пойти на поводу у невежества, злобы или случайности. Для того чтобы согласиться с этим утверждением, не обязательно заглядывать в диаграммы...»

... Внезапно перед ее мысленным взором предстали, как персонажи на сцене, герои «Предания о Лите» из «Кода Овсинда».
Лита изобрел для своих учеников игру...
... На дракской половине стола установилась недоуменная тишина. Наконец овьетах фанген коваха Суинат Пива не удержался и со смехом проговорил:
— Мне понятен замысел вашей игры, Тора Соам. Очень разумно. Примите мои поздравления.

Поздравления?
Игра?
Хороши игрушки...

Ее разбудило собственное прерывистое дыхание. Она лежала на боку, вцепившись в край подушки. Ее окружала мертвая тишина. Налет кончился.
Она выпустила подушку и села. Сны стали стремительно тускнеть, дробиться... Желудок подсказывал, что она пропустила завтрак.
Почему за ней не зашел Баадек?
Она встала, добралась до двери и открыла ее, а также дверь комнаты для встреч. Из коридора не доносилось ни звука, что свидетельствовало о том, что входная дверь заперта, и служило ответом на вопрос о не появлении Баадека. Закрытая входная дверь была равнозначна для драка табличке «Не беспокоить».
Она отперла входную дверь. В коридоре было тихо. Она потратила несколько минут на умывание и натянула чистое платье, после чего двинулась по коридору вправо. Приблизившись к анфиладе просторных помещений для жилья и досуга, она услышала голоса.
Один принадлежал Торе Кия. Джоанн осталась в коридоре, напряженно прислушиваясь.
— Когда ты приступишь к командованию новым денве, Кия? — спрашивал незнакомый Джоанн голос.
— Пока неизвестно. В настоящее время я выполняю особое задание нашего родителя. Как долго это продлится, предугадать невозможно. А ты? Когда ты возвращаешься в распоряжение денве Итеда?
— Всего через несколько дней. Рана пустяковая.
— Офицер третьего разряда! Наверное, ты самый молодой в денведах, добившийся этого чина. Я горжусь тобой. Наш родитель тоже горд тобой, Видак.
Видак?
Син Видак...
Так звали ребенка, которого она вроде бы вытащила из огня...
Офицер третьего разряда? По голосу не похоже: слишком взрослый...
— После сражения на Файрине IV многие получили повышение, Кия.
Джоанн услышала, как один из беседующих встал и заходил по комнате. Молчание, шаги, затишье.
— Что это?! Будь я проклят! Это человек, Кия!
Джоанн слышала, как Кия выходит в коридор, подходит к ней.
— Ты, верно, все позабыл, Видак? Это же женщина, которая спасла тебя от огня на Дитааре.
Томительная пауза. Наконец драк, откликавшийся на имя «Видак», пробормотал:
— Разумеется... Как вы себя чувствуете этим утром?..
— Джоанн Никол, — подсказал Кия.
— Как вы себя чувствуете этим утром, Джоанн Никол?
Джоанн отпрянула к стене, пытаясь постичь правду и ложь. Ей одновременно хотелось бессильно разрыдаться и разразиться богохульственными проклятиями, но на память вовремя пришел ученик из Ааква коваха.

«И сказал Шизумаат Намндасу, что проверять надлежит как правду, так и ложь.
— Правду проверяй, принуждая ее солгать; ложь проверяй, принуждая ее к правдивости».

Она протянула руку.
— Ты — Син Видак?
— Да. — После некоторого замешательства теплые пальцы драка сжали ее ладонь. — Очень рад с вами познакомиться, Джоанн Никол.
Джоанн облизнула пересохшие губы.
— Возможно, ты ответишь на вопрос, давно мучающий меня.
— Если мне это под силу.
— Что случилось с тремя твоими одноклассниками, которых я вытащила из огня вместе с тобой?
— М м м... — Пальцы драка напряглись. — Они живы и здоровы.
— Все трое?
— Да.
Она выпустила трехпалую руку.
— Их было всего двое.
— Видак был тогда совсем юн и страшно напуган, — вмешался Кия. — Кто же запомнит такие частности при подобных обстоятельствах?
В голове Джоанн вились и пересекались миллионы путей талмы; она то оказывалась в тупике, то натыкалась на решение.
— Я слышала, как Кия назвал тебя офицером третьего разряда, Видак.
Смущенно переминаясь с ноги на ногу, Видак ответил:
— Наверное, нам лучше вернуться к этому разговору позже, Джоанн Никол. Вы нехорошо выглядите.
— Находясь на излечении в чирн ковахе, я слышала, что ты поступил на службу в тзиен денведах.
— Поступил и служу.
— Сколько времени у вас уходит на начальную военную подготовку?
— Это не...
— Видак, — перебил его Кия, — тебе, видимо, следует сообщить нашему родителю, что Джоанн Никол...
— Сколько длится начальная подготовка, Видак? — повторила она свой вопрос, схватив его правой рукой за запястье. — Ничего, я сама отвечу: моя работа в том и состояла, чтобы знать такие вещи. Начальная подготовка занимает в тзиен денведах один квартал. Потом еще полгода, чтобы стать пехотинцем. А ты — офицер третьего разряда! В тзиен денведах не перепрыгивают через звания; промежуток между двумя званиями никак не может быть короче полугода. Сколько же всего времени продолжался твой рост, драк?
— Прошу вас...
— Сколько? — Она выпустила руку Видака. — Как насчет шести лет? И это — минимум.
Тора Кия фыркнул. Син Видак поспешно удалился от них по коридору.
— У тебя было сильное ранение...
— Но шесть лет, Кия! Шесть лет... Неужели ты будешь меня уверять, что я пришла в себя целых шесть лет тому назад? Здорово же бежит время, когда вы развлекаетесь!
— Не понимаю.
— Мне нужны ответы. Немедленно!
— Геджи! — позвал Тора Кия. К спорящим кто то подбежал.
— К вашим услугам, Тора Кия, — раздался голос.
— Попроси моего родителя прийти в зеленую палату.
— У Торы Соама встреча с первым заместителем Заем.
— Скажи моему родителю, что Джоанн Никол столкнулась с Сином Видаком и что Видак оказался несколько старше, чем запомнилось нашей гостье.
— Будет исполнено, Тора Кия. — Драк по имени Геджи с места набрал скорость и понесся прочь по коридору. Кия взял Джоанн за руку и провел в комнату.
— Не надо ни в чем винить Видака. Просто он не участвует в игре.
Она наткнулась коленями на диван и села.
— Вы рассержены, Джоанн Никол, но это пройдет.
— Я проливала слезы по ребенку по имени Син Видак.
— Знаю.
Опять ее рассудок оказался на распутье: она добралась до нового узла головоломки. Откинувшись, она произнесла:
— Как жаль все таки, Кия, что драки — гермафродиты!
— Почему?
— Я бы с удовольствием наградила тебя дюжиной разных имен, но ты, ствоим расположением органов, все равно не поймешь, в чем смысл.
— М м м...
Из коридора донеслись взволнованные голоса, поспешные шаги. Она услышала, как Тора Соам и Зай Каида по очереди кричат на Сина Видака.
— Бедняга Видак! — грустно проговорил Кия. — Ничего себе, возвращение домой героя тзиен денведах!

14

Произвольная цепочка событий, именуемых нами «случайностью», представляет собой такие же реальные пути, как и те, что спланированы, отражены в диаграммах и осуществлены согласно принципам талмы. Если такая случайность изменяет настоящее в желательном направлении, то данный путь обладает преимуществом: он уже доказал свою действенность.
Предание о Лите, Кода Овсинда, Талман


В зеленой палате долго молчали. Было так тихо„ что Джоанн казалось, будто она слышит, как Тора Соам вращает глазами, глядя то на Тору Кия, то на нее, то на Зая Каиду, то снова на Кия. Наконец Тора Соам нарушил молчание.
— Что вам известно, Джоанн Никол?
— Как мне однажды сказали, на такой вопрос пришлось бы отвечать не один час. Было бы куда эффективнее, если бы вы сами объяснили мне, что мне следует знать.
Снова молчание, потом вздох.
— Катастрофа! — Голос Торы Соама изменил направление. — Прямо не знаю, что сказать, Зай Каида...
— Что я слышу, Соам? Паника? Это не катастрофа, а простая случайность. — Зай казался ничуть не встревоженным. Кия рассмеялся.
— Родитель мой, разве овьетаху Талман коваха так подобает подходить к проблемам? Или на вас столь сильно повлиял ночной налет? Неужели проблемы реальной войны стали для вас важнее забавной головоломки?
Кия не должен бы был проявлять такую неуважительность.
Ответ Торы Соама источал яд.
— Твои речи, Кия, малопродуктивны.
— Примите мои извинения, уважаемый родитель. Вернемся же к вопросу Джоанн Никол.
— Почему никто меня не предупредил, что Видак возвращается домой?
— Видак хотел преподнести всем нам сюрприз, — со смехом ответил Кия.
— Неуместное веселье, Кия. — Джоанн подалась вперед, уперлась локтями в колени. — Я требую, чтобы мне ответили! Отставьте ваши семейные раздоры. Скажите, Тора Соам, действительно ли ночью случился налет или это снова была демонстрация, рассчитанная только на меня?
— Самый настоящий налет.
— Поговорите с ней, родитель мой, поговорите!
— Верно, настало время отвечать. Вы правы, Зай Каида: происшедшее — случайность. Однако действенность избранных путей еще подлежит проверке.
Джоанн услышала, как кто то из драков поднимается с места.
— Я полагаю, Кия, — раздался голос Зая Каиды, — что Соам лучше разберется с землянкой с глазу на глаз.
— Но мне так хочется при этом присутствовать!
— Я согласен с уважаемым Заем, Кия, — веско проговорил Тора Соам. — Потребность Джоанн Никол в ответах на ее вопросы важнее твоего желания понаблюдать, как будет выкручиваться твой родитель. Что касается твоего вопроса мне, Кия, то головоломка никогда не была забавной, о чем, уверен, еще напомнит тебе некто, весьма для тебя важный.
После непродолжительной паузы Кия встал и покинул вместе с Заем Каидой зеленую палату. Джоанн небрежно откинулась.
— Итак?
— Беседа получится длинной.
— Время — это как раз то, чего у меня пруд пруди.
— Трудно даже определить, с чего начать. У вас есть какие нибудь конкретные вопросы?
— Хотя бы такой: сколько ваших поганых кизлоддов участвует в этой шараде?
— Точной цифрой не располагаю. Участников сотни. И вы — не единственный человек. На вас указал слепой случай.
— То есть?
— Ваша слепота.
— Разве моя слепота — не часть розыгрыша? Я действительно ослепла?
— Да. У вас с нет оснований верить мне, но это чистая правда.
— Меня, наверное... Ваши люди меня ослепили?
— Нет нет! — Собеседник завозился, сделал несколько шагов вправо. — Изложите мне главные принципы и структуру талмы, Джоанн Никол.
— Еще чего! И не подумаю, драк. Я не ваша ученица. Я...
— Вам придется меня послушаться, Джоанн Никол, в противном случае я не смогу ничего вам объяснить. Речь идет о многолетнем труде. Главные принципы и структура талмы.
Джоанн пощипала себя за нижнюю губу.
— Хорошо. Назначение — достижение целей. Структура, в общем, заключается в знании настоящего и его вариантов, необходимых для достижения целей в будущем, и в обнаружении, выборе и использовании путей, ведущих от настоящего к желанному будущему.
— Правильно.
— В чирн ковахе мне все равно больше нечем было заняться. Не такое уж крупное достижение.
Тора Соам усмехнулся.
— Бывают зрячие ученики, которые учатся дольше, чем вы, и все равно преуспевают меньше.
— Так в чем же суть?
— В этом и суть. — Он обошел ее слева. — Позвольте мне рассказать вам о войне кое что из того, о чем вы не знаете. Война включает огромный набор реальностей и целей, однако она — явление, а следовательно, подчиняется структуре талмы. Мы живем в настоящем и знаем, какого бы будущего нам хотелось; остается лишь найти пути от первого ко второму и воспользоваться ими.
— Дальше.
Шаги, молчание.
— В нашем распоряжении нет пригодных путей. Запомнили ли вы урок первой вечерней трапезы, осознали ли его? Главное — спор между Торой Кия и Эмосом Бенбо.
— Урок прост, Тора Соам. Все стороны не могут получить всего, чего желают. Цели Маведаха и Фронта исключают друг друга.
— А в чем разница между кажущейся и действительной целью?
— Кажущаяся цель воспринимается как таковая и заявляется; действительная цель — суть различие между настоящим и желаемым будущим.
Джоан почувствовала, что Тора Соам опускается на диван с ней рядом.
— Каковы кажущиеся и действительные цели Маведаха и Фронта?
Кажущиеся цели были очевидны: каждая сторона требовала не больше и не меньше, чем уничтожения противоположной стороны. Что же до действительных... Сведение старых счетов? Счастье? Обработка всего населения планеты, чтобы стороны научились сосуществовать?
— Точно не знаю.
— М м м... Вот что я вам скажу: при теперешнем соотношении сил Палата драков и Соединенные Штаты Земли проявят склонность вернуть захваченные территории и прекратить военные действия. Но только не на Амадине.
— Имели ли место переговоры?
Тора Соам издал неопределенный звук.
— В некотором смысле. Скорее взаимное информирование и налаживание связей, нежели конкретные результаты.
В зеленой палате повисла близкая к отчаянию тишина. Казалось, драк ждет от Джоанн какого то ответа. Она потерла виски и задумалась.
— Зай Каида и другие драки, присутствовавшие на трапезе, — это дракские представители на переговорах?
— На бывших переговорах.
... И тут с ней заговорило прошлое.

«И сказал Ухе своим полководцам:
— Пусть никогда больше ни одно племя не голодает из за границ, запретов или законов...»
«Ученик Шизумаат говорил жрецу Ааквы:
— Я вижу, что между племенем маведах и выживанием стоял закон; вижу, что это был не священный закон, а правило, придуманное на Синдие; вижу, что Ухе понял это и пренебрег законом ради спасения племени. Поэтому истина, которую я из всего этого вывожу, состоит в том, что законы должны служить Синдие, а не Синдие — законам».

В некотором смысле всякий кризис, описанный в Талмане, коренился в «талмаи верухуне» — соблюдении правил, заданности. Разрешение всякого кризиса достигалось выходом за рамки правил. Талма представляла собой упорядоченное учение, описание путей и правил выхода за пределы правил.
Малтак Ди говорил в «Кода Нишада» своим ученикам: «Талма — не сам путь, а путь для поиска путей».
Заданность... Каждая серьезная заминка в прогрессе человечества, каждый крупный кризис в человеческой истории тоже диктовался «талман верухуне». Всюду — в религии, философии, науке — беда заключалась в слепом следовании правилам.
— И Соединенные Штаты Земли, и Палата драков живут по правилам ведения войны.
— Да.
— И вы хотите найти с моей помощью способ выйти за пределы этих правил?
— Да, если он существует.
Слишком многое в одно мгновение встало на свои места, слишком разболелась у нее от прозрения голова. Она не могла, не хотела признаться себе в том, что уже знала, в том, что хотел ей внушить Тора Соам, в том, что дальше предпримет в этой связи овьетах.
... На дракской половине стола установилась недоуменная тишина. Наконец овьетах фанген коваха Суинат Пива не удержался и со смехом проговорил:
— Мне понятен замысел вашей игры, Тора Соам...
Джоанн встала.
— Я должна удалиться к себе, Тора Соам. Мне нехорошо. Кажется, мне тоже понятен смысл вашей игры.
Она услышала, как Тора Соам поднимается.
— Как же вы поступите, Джоанн Никол? Она ощупью направилась в коридор.
— Как вы поступите? — неслось ей вслед.

Джоанн несколько минут просидела в своей комнате для развлечений, стараясь овладеть собой. Потом с криком: «К чертям!» — принялась крушить все вокруг. Она рвала подушки, толкала предметы и наслаждалась шумом множественных падений.
Ну и хитрецы! Тора Соам! Скотина!
У нее посыпались искры из глаз. Опомнилась она на полу с гигантской шишкой на лбу. Сокрушение каменной стены оказалось нелегкой задачей.
Вот дура!
Она встала, заползла в ванную и стала бороться с шишкой, намочив в холодной воде край полотенца.
Игра... Способ выигрыша Литы: «Я выиграл!»
Хорошенькая игра!
Теперь она понимала, что ее обнесли забором из правил и держат на голодном пайке из специально подобранных обрывков истины. Тора Соам и другие магистры Талмана обнаружили, что не могут вырываться за рамки правил. Какой то вселенский Лита нагородил вокруг Амадина, Соединенных Штатов Земли, Палаты драков частокол из правил, не позволяющий положить конец войне, не уничтожив сначала обе цивилизации — человеческую и дракскую. Слишком могущественно было оружие, слишком хитроумны тактики.
Требовался луч света, талма, выявляющая сущность структуры, чтобы побороться с последней при помощи иной структуры более высокого порядка.
Она, Джоанн, была частью талмы, призванной пролить этот луч света. Поиск путей ради нахождения путей ради... и так далее.
Колеса внутри окровавленных колес...
Она выпрямилась. Вот почему ей не давали в чирн ковахе палочку, положенную слепым! Чтобы не набрела на то, на что не следует набредать.
Пур Сонаан со своим проклятым плейером, любимые куски Венчи Эбана...
Испуг Венчи Эбана, когда его застали отлынивающим от уборки... «После рождения моего единственного ребенка, Хируода, мои органы размножения (трогательная пауза, свидетельствующая о неизжитом горе) были удалены. Хируод погиб...»
— Черт бы их всех побрал!
Второстепенные персонажи: Вунзелех, Мицак, Тегара — о, та вообще была безупречна!
«Ваше имя? Как, у вас желтая кожа?»
«Как и у тебя, жаба».
Тора Кия, ударивший ее в приступе гнева, славный старый Баадек, клянущийся в вечной преданности...
Все они молодцы. Боже правый!
Если дело обстоит именно так, то Тора Соам стоит сейчас у нее в дверях, с отчаянием наблюдая, как его сложнейшая талма терпит крах.
Джоанн развернулась и ощупью добралась до комнаты для встреч.
— Тора Соам.
— Да.
— Ну и поработала ваша шайка негодяев! Зачем все это?
— Прекращение войны — не веская причина?
— Почему вы выбрали меня?
— Вы — одна из множества драков и людей, обладающих уникальными достоинствами, отобранных компьютерами Талман коваха. Непредусмотренное нами сопротивление, оказанное подразделением под вашим командованием при обороне «Сторм Маунтейн», сделало вас участницей группы избранных. Спасение вами детей...
— Неужели тот налет тоже был ненастоящим?
— Налет был всамделишным. Хотя я понимаю, что вы все равно подвергаете сомнению каждое мое слово.
— Тут вы правы, Тора Соам.
Джоанн закрыла лицо руками. Почему при встрече с Бенбо она почувствовала знакомый цветочный запах? Уборка... Венча Эбан!
— Дьявол? Неужто Бенбо — драк?
Тора Соам невольно рассмеялся.
— Примите мои извинения. Ваш Эмос Бенбо по прежнему находится на Дитааре.
— Кто же тогда?..
— Его зовут Фанда. Один из наших способнейших актеров.
— Драк?
— Да. Было необходимо, чтобы о ненависти, испытываемой людьми из Фронта Амадина, вам напомнил некто, к кому вы испытываете полное доверие. Фанда долго изучал Бенбо. — Тора Соам помолчал. — Ущерб уже нанесен, и я не усугублю его, если сообщу вам, Джоанн Никол, еще кое что, от чего у вас полегчает на душе: по моему приказу Леонид Мицак сказал вам неправду о потерях, вызванных нападением на полигон в Ве Бутаане. Все ваши люди остались в живых.
Джоанн привалилась к стене. В голове крутились тысячи мыслей одновременно,
... По пути на Драко она находилась под действием наркотиков, бредила и вспоминала Маллика и свое неродившееся дитя, Морио, Бенбо, отрывки битвы за «Сторм Маунтейн»...
А еще — университет... Но она никогда никому не рассказывала про Маллика и про ребенка, от которого отказалась...
И гул, гул...
— А мои воспоминания... Я вспоминала события, отчасти не происходившие...
— Отчасти это правда.
— Черт побери, куда вы только не сунули свой нос!
— Вы слепы, Джоанн Никол. Война продолжается, остается проблема, требующая решения.
Она услышала шаги: Тора Соам подошел к ней, взял за руку.
— Пойдемте со мной. Вашими усилиями апартаменты более не пригодны для проживания. Я распоряжусь, чтобы здесь прибрали и заменили обстановку.
Они вышли в коридор и свернули направо.
— Поймите, Джоанн Никол, следование данной талме требовало, чтобы вы воспринимали вещи и как человек, и как драк. Возможно, несвоевременное появление Син Видака нарушило эту вашу способность, а возможно, и нет. Если верно последнее, то случайный толчок столь же полезен для ваших мыслей, как и запланированный. Однако все участники этой войны подчиняются заданному своду правил.
— Это ясно и мне.
— Превосходно. Но ясно ли вам, чьими правилами мы связаны — собственными или навязанными извне? Джоанн покачала головой.
— У меня нет на это ответа. Он на Амадине. Но это понятно и вам.
— Да, мы знали, что ответ следует искать на Амадине. Но мы не знаем, как сформулировать вопрос, чтобы получить этот ответ. Наши делегаты снова пытаются начать переговоры с людьми. Вы полетите с нами на Амадин?
— Сперва ответьте: Венча Эбан в чирн ковахе...
— Эту роль тоже исполнил Фанда.
Мысленные образы, звуковая память — все встало на свои места. Нашли объяснение и непочтительные реплики, и колебания, предшествовавшие слову «родитель».
«Тора Соам не... сам не свой в эти дни».
— Фанда — замечательный актер.
— Я передам ему вашу похвалу.
Джоанн остановилась перед драком.
— Когда кончится вся эта проверка?
— Не понимаю.
— Вы тоже актер. Все это — еще один розыгрыш. Вот я и спрашиваю: когда конец проверке?
Драк помолчал и ответил совсем другим, гораздо более высоким голосом:
— Думаю, ей уже пришел конец.

15

«Выбор» — не пустое слово, которым я пользуюсь просто так, Арлан: в нем заложена сущность нашей расы. Жить — значит иметь возможность ставить цели: конкретная жизнь невозможна без выбора. А любой выбор означает постановку цели... Без цели ты просто занимаешь место в пространстве — не только в этой комнате, в этом ковахе, но и вообще во Вселенной.
Либо найди цель, либо уступи место другому, имеющему цель».
Предание о Малтаке Ди, Кода Нушада, Талман


Джоанн сидела на заднем сиденье. По словам Баадека, управлявшего машиной, он вез ее в Талман ковах.
«То есть я принимаю это за заднее сиденье машины, я принимаю это за езду, я принимаю это существо за Баадека...»
— Водитель, ты кто?
— Вы меня не узнаете, Джоанн Никол? Я — Баадек.
— Нет, кто ты по настоящему?
Драк прищелкнул языком.
— Меня зовут Хида My.
— Тоже актер?
— Из одной труппы с Фандой.
Джоанн потерла глаза, от движения машины ее укачивало...
«Я только принимаю это за машину, а движение — за езду...»
Ей на память пришло изречение Шизумаата: «Лучше вот во что поверь: все подвергать сомнению, ничего не принимать за абсолютную истину, никакой путь не считать безусловно верным».
Она нащупала ручку открывания дверцы и надавила на нее. Дверца распахнулась, и она попыталась выбраться наружу...
С места водителя раздалось проклятие, взвизгнули тормоза. Инерцией непредвиденного виража Джоанн потащило в распахнутую дверь. Машина остановилась, сильная рука задержала Джоанн на сиденье. Потом водитель отпустил ее, и она, потеряв опору, вывалилась на дорогу.
— Сумасшедшая!
Вокруг машины испуганно забегали. Драк опустился с ней рядом.
— Вы не пострадали? Овьетах свернет мне шею. Вы только взгляните на свое колено!
— Хотела бы, да никак не могу, драк. — Она с трудом приняла сидячее положение, ощупывая правое колено. — Пустяки, царапина. Даже крови нет.
— Зачем вы так поступили, Джоанн Никол? Зачем так меня подвели?
— Возникла необходимость проверить истину, попытавшись превратить ее в выдумку. Разве не этому вы, кизлодды, все время меня учите? Ничему не доверяй!
— Но ведь вы не станете проверять, остро ли наточен нож, всаживая его себе в лоб?
Ее приподняли под мышки и втащили обратно в машину. Захлопнув дверцу, водитель драк обошел машину и, ругаясь, залез на свое сиденье. Последовавшие затем металлические звуки свидетельствовали, по разумению Джоанн, о запирании замков.
— Умоляю, досидите спокойно до приезда в ковах!
Машина снова тронулась с места.
— Драк!
Возмущенное молчание.
— Что?
— Откуда мне знать, что это действительно будет Талман ковах?
— Это... Это не моя проблема, землянка. Не моя!
Джоанн откинула голову, довольствуясь реальностью только что проведенного опыта — саднящей коленкой.
Возможность доверять — вот чего ей не хватало больше всего.
Ее оставили на диване. После ухода водителя драка она поднялась и стала исследовать помещение. Это была небольшая комната для встреч: два дивана, две двери одна напротив другой, гладкая обивка на полу и на стенах. Она вернулась на диван.
Раздался звук открываемой двери, мягкие незнакомые шаги. И вот шаги затихли.
— Добро пожаловать в Талман ковах, Джоанн Никол. Я — овьетах Тора Соам.
Это был совсем не тот голос, который она слышала в чирн ковахе, не тот, что звучал в имении Тора — если, конечно, допустить, что она находилась прежде в имении Тора...
Некто, назвавшийся Торой Соамом, продолжал:
— Судя по вашему виду, у вас накопились вопросы. Я готов ответить кое на какие. Спрашивайте.
— Вы — не тот Тора Соам, с которым я знакома.
— Вас это удивляет?
— Нет. Мой порог удивления поднимается все выше.
— Великолепно.
— Но эта игра смехотворна!
— У нее есть цель. Вы бы не попали сюда, если бы не постигли, в чем она состоит.
Драк — если это был драк — умолк; Джоанн услышала, как он садится на противоположный диван.
— Иногда мне кажется, что цель мне ясна, но иногда появляются сомнения.
— У вас есть вопросы?
Есть ли у нее вопросы? Еще бы! Только получит ли она прямой ответ хотя бы на один?
— Тора Кия.
— Начнем с него.
— Тора Кия — тот, с которым я познакомилась, — ваш первенец?
— Да.
— То, что относилось к Тора Кия, было подлинным?
Существо, назвавшееся Торой Соамом, засмеялось.
— Забавное слово — «подлинный». Полагаю, что да — если что то вообще может претендовать на подлинность. Кия не одобряет моих игр. То, что он испытал на Амадине, затмило его ощущение талмы. Полагаю, Митра Квим убедительно сыграл мою роль.
— Роль Кия — тоже часть розыгрыша? Опять смешок.
— Отчасти, но мы с вами говорим о разных событиях. Ваша, м м м... любовная связь со всеми ее последствиями остается для меня не совсем понятной.
Джоанн почувствовала, что краснеет.
— Как вы узнали о той встрече?
— От самого Кия. Мой первенец достаточно знаком с талмой, чтобы не навредить моим планам. Впрочем, этого не произошло. Ваша встреча с Сином Видаком — другое дело. Здесь пока еще нет определенности.
— Драк...
— Ко мне полагается обращаться — «овьетах» или «Тора Соам».
— Меня об этом уже предупреждали, драк.
— М м м.
— У меня даже нет уверенности, что передо мной драк. Ведь ваш Фанда — если это в действительности его имя — вполне убедительно сыграл человека.
Джоанн услышала, как ее собеседник встает и делает три шага по направлению к ней. На ее руку легла чужая рука.
— Можете сосчитать пальцы.
Она ощупала обеими руками трехпалую ладонь, потом занялась локтем драка, плечом, шеей; наконец ее пальцы стали шарить по его физиономии. Гладкая кожа, слабый намек на нос, выпирающий лоб... Рот открылся.
— Вы удовлетворены?
Руки Джоанн скользнули по груди драка, сжались в кулаки и ухватили его за складки одежды.
— Вдруг у вас на лице маска? Мне бы следовало сорвать с вас одежду и пошарить у вас промеж ног.
Сильные руки, сжав ее кисти, оторвали ее руки от одежды драка.
— Сядьте, Джоанн Никол.
Руки не отпускали ее, пока она снова не села на диван. Только после этого драк вернулся на свое место.
— Вы испытали на себе некий процесс и открыли для себя, чему этот процесс служит. Это являлось частью вашего образования. У вас в руках элемент ответа, необходимого для прекращения войны. — Драк поднялся и, судя по шагам, стал расхаживать взад вперед. — За то короткое время, что ушло у меня на эту фразу, погибли либо получили ранения более двухсот дракских и земных военнослужащих. — Тора Соам еще немного походил и остановился. — У вас был вопрос.
— Почему в этот процесс оказалась вовлечена именно я? Мне говорили, что я — одна из сотен.
— Верно. Но случилось два события: процесс вашего образования ускорился ввиду случайных обстоятельств появления Видака, а Соединенные Штаты Земли и Палата драков тем временем сблизили свои позиции по условиям прекращения огня.
— Условия прекращения огня?
— Эти условия близки к тем, что предлагали все вы в процессе обучения, но с одним исключением: ассамблея Девятого Сектора запросила разрешения прислать на переговоры своих наблюдателей и получила его.
— Девятый Сектор? — Джоанн нахмурилась от смутных ассоциаций. — С какой целью?
— Заявленная цель — наблюдать за ходом переговоров и сообщать о них ассамблее Сектора.
— Вы подозреваете иную цель?
— У меня всегда масса подозрений, а у вас?
Джоанн нехотя кивнула.
— Тора Соам, каковы остальные условия прекращения огня?
— Как я погляжу, я уже стал Торой Соамом.
— На время.
— М м м... Условия таковы: силы людей и драков прекращают всякое продвижение и остаются на прежних позициях; на Амадине создается демилитаризованная зона, охраняемая совместно людьми и драками. Между тем вам известно, что ни зона, ни военные, ее охраняющие, не способны остановить бои на Амадине.
Скоро будет создана совместная драко человеческая комиссия, которая станет наблюдать за возвращением захваченных территорий, а также за колонизацией новых планет. Конечно, как вы справедливо указали, прекращение огня на Амадине не может быть закреплено договором, пока не будет найдено решение конфликта на этой планете. А сделать это невозможно, пока мы не поймем, каким образом оказались в рамках конкретной заданности.
Джоанн села поудобнее.
— Возможно, я могу оказать вам помощь. Но только в случае, если вы перестанете морочить мне голову. Мне надо иметь точку опоры, какие то отсылки к реальности, что то, чему можно доверять.
И тут драк повторил изречение Шизумаата:
— «Лучше вот во что поверь: все подвергать сомнению, ничего не принимать за абсолютную истину, никакой путь не считать безусловно верным. Пусть это станет твоей догмой, в которой ты найдешь покой и уверенность; ибо в этой догме заключено твое право править низшими тварями во Вселенной; в ней же — твое право избирать себе талму; в ней же — твое право на освобождение от догмы».
— Этот последний совет едва не стоил мне жизни.
— Талма не обещает бессмертия, а лишь повышает ваши шансы на достижение цели. — Судя по голосу, Тора Соам отвернулся. — Никто не требует от вас, землянка, чтобы вы полюбили или одобрили все это. Понять — вот ваша обязанность. Через несколько дней мы отбываем на Амадин. Придется много дней вести переговоры, прежде чем мы добьемся прекращение огня. Вы полетите со мной на Амадин?
— Кто еще полетит с нами?
— Кое кто из моих советников по Талман коваху, а также Леонид Мицак и мой первенец, Тора Кия.
— Зачем?
— Оба понимают вашу роль во всей этой затее. Их задача — оказать вам помощь.
— А какова ваша задача, Тора Соам?
— Давать советы нашим парламентерам.
— А моя?
— Давать советы мне.
Джоанн провела ладонями по лицу и уронила руки на колени.
— Вы так и не дали мне ответов.
Драк усмехнулся.
— События не позволяют ждать. Все ответы мы получим на Амадине. Вы полетите?
— Разве у меня есть выбор?
— Конечно. Я не могу заставлять вас искать ответы.
— Зато в этом преуспели ваши люди.
— То, какие сведения оказались в вашем распоряжении, было обусловлено вашей слепотой и мною. Вас никто ни к чему не принуждал. Вы сами пришли к выводам на основании вами же сделанного выбора. Итак, будете ли вы сопровождать меня на Амадин, Джоанн Никол?
— Мне очень хочется ответить вам «нет», потому что вы поступили со мной не...
— Полагаю, вы хотели сказать «нечестно»? Полагаю также, вам уже известно, чего стоит это слово.
Лита со своими проклятыми шестнадцатью бусинами... « — Это несправедливо, джетах.
— Твой ответ зиждется на глупости». Джоанн прикусила нижнюю губу и медленно кивнула. «Страсть обусловлена правилами...»
— Я полечу с вами.
Тора Соам вышел из комнаты. На смену его шагам пришли другие, знакомые шаги.
— Мицак?
— Я буду с вами на Амадине.
— Знаю. Мне кажется, Мицак, что с нами забавляется Лита.
— Игра без правил?
Джоанн села прямо.
— Правила существуют, Мицак. Правила есть всегда. Просто мы пока их не знаем. Нам остается питать безумную надежду, что у нас хватит ума выкрикнуть свое «Я выиграл!» раньше остальных.
День завершился вечерней трапезой в имении Тора. Актер по имени Фанда исполнял короткий отрывок из современной пьесы. Тора Кия сидел молча, бывшее «начальство» — актеры из одной с Фандой театральной труппы — покатывалось со смеху и бурно аплодировало.
Джоанн почти не ела и почти не обращала внимания на веселье и разговоры вокруг нее.
Она находилась в пустыне, состоящей из одних вопросов; лишь считанные песчинки представляли собой ответы.
Дождавшись передышки, Джоанн поманила к себе Фанду.
— Чем могу вам служить, Джоанн Никол?
— Хочу спросить тебя о Бенбо. Ты с ним встречался, наблюдал за ним.
— Вы правы.
— Как он там?
— Когда я его покинул, он оставался вемадах на Дитааре. Потом Соединенные Штаты Земли захватили Дитаар. Дальнейшее мне неизвестно.
— Благодарю.
Фанда вернулся к коллегам и стал вместе с неким Тиоктом изображать сценку из дракской пьесы про любовь. Джоанн покинула столовую и ощупью двинулась в свои апартаменты. В тишине коридора ее испугали догоняющие ее шаги. Она замерла. Шаги тоже стихли. Но она успела их узнать.
— Что тебе надо, Тора Кия? Если ты, конечно, Тора Кия.
Невидимый подошел к ней ближе.
— Я настоящий Тора Кия. Поверь, я участвовал в этой игре без всякого желания.
— Понимаю. Чего ты хочешь?
— Джоанн Никол, я... в замешательстве.
— Судя по Талману, это — естественное состояние драка.
— Такова одна из возможных интерпретаций. — Судя по звукам, Тора Кия было трудно дышать. — Есть одно обстоятельство, о котором тебе следует знать.
— Какое?
— Ночью я играл на тидне, ты пришла в музыкальную комнату, мы сидели рядом...
— Что дальше?
— Ты дотронулась до моей руки, положила голову мне на плечо, слушала мои речи. Я обнял тебя. Было темно...
— Ты на что намекаешь, Кия?
Кия в смущении топтался с ней рядом.
— Сейчас, при свете, это не так легко объяснить.
— Я по прежнему пребываю в кромешной тьме.
— Мои чувства вышли из под контроля. Я потерял контроль...
— Над чем?
Топтание стало еще смущеннее.
— Джоанн Никол, у меня произошло... зачатие.
— Зачатие? Ты хочешь сказать?.. Ну и ну! — Джоанн так расхохоталась, что едва не задохнулась. Наконец то она получила долгожданную разрядку.
— Мне непонятен твой смех, Джоанн Никол. Я сообщил тебе, что у меня будет ребенок. В этом нет ничего смешного.
— Беременность?
— Да!
— Я бы сделала из тебя честного драка, Кия, но что скажет твой родитель?
Она с трудом преодолела остаток пути до апартаментов, чувствуя, как по щекам струятся вызванные хохотом слезы.
— Я честен!
— Не обижайся на мой смех, Кия. Чтобы понять его, тебе пришлось бы превратиться в человека. Поздравляю. Поздравляю и желаю всяческих... Не могу, уморил!
Она заперлась у себя и в изнеможении опустилась на пол, продолжая хохотать.

16

Страсть обусловлена правилами. Это не значит, что ты не постиг любви и ненависти. Однако там, где твоя страсть возводит границы талме, ты обязан выйти за границы правил любви и ненависти, чтобы позволить талме служить тебе.
Предание о Кохнерете, Кода Тармеда, Талман


... Прямой путь в ад. Войска людей и драков поджаривают друг друга на огне — бывшем Амадине. Возможна ли война, при которой никто не желает мира? На Земле древняя ненависть по прежнему жжет семитов. Соединенное Королевство и Ирландия давным давно проглочены Соединенными Штатами Земли, однако по ночам все еще звучат выстрелы, раздаются крики, проливаются слезы...
— Джоанн Никол, с вами желает говорить овьетах.
Она вышла из состояния медитации, позволила чувствам, которые продолжало испытывать ее тело, достигнуть ее ума; до ушей долетел мерный гул — свидетельство неустанной работы двигателей дракского межзвездного корабля «Куэх». Оттолкнувшись от подушки, она повернула голову на голос.
— Где овьетах, Аал Тайя?
— У главного дисплея корабля, с Мицаком и Торой Кия.
— Иду.
Бредя ощупью в указанном направлении, она думала о том, заслуживают ли полного доверия Тора Соам, Кия и Мицак; ни на грош не доверяя всему и всем вокруг, она не ставила под сомнение искренность этой троицы. Но правда — это всегда переменная величина, подлежащая проверке через неизменные правила. А правила появляются благодаря выбору, сделанному группой или отдельным лицом; их тоже надлежит проверять, сравнивая с другими правилами...
Малтак Ди сказал об этом такие слова: «Правда растяжима; проверяй ее через растяжимые правила понимания и процедуры».
Вера есть вид умственной блокировки, черпающий устойчивость в убежденности, будто истины, меры или то и другое неизменны, заданы раз и навсегда.
Среди изобретений драков имелся прибор, который Джоанн могла бы повесить себе на спину. Покалывая ее неострыми иголочками, он позволял бы ей воспринимать диаграммы, которые другие изучали глазами. Однако она отказалась от прибора. Не имея глаз, она видела теперь больше, чем когда то, и не желала рисковать своим внутренним прозрением.
Она вошла в кабину с главным дисплеем. Чувства подсказывали ей, что здесь присутствуют только двое. Все молчали. Она добралась до дивана и присела. Вскоре распахнулась дверь, раздались знакомые шаги Торы Соама. Холодность голоса Торы Соама, лишенного эмоций, только подчеркивала его волнение.
— Могу сообщить вам, что Палата драков дала разъяснения по содержанию нашей миссии на Амадине. Мы получаем официальную аккредитацию на переговорах. Скоро вы узнаете подробности. Но важно понять следующее: главным представителем на амадинских переговорах назначен Хелиот Вант...
— Нет! — Джоанн услышала голос вскочившего с места Торы Кия. — Не может этого быть!
— Но Хелиот Вант стал жертвой убийства, и переговоры прерваны.
Все молчали, переваривая известия. Тора Кия вернулся на свое место и снова сел.
— Ваша задача — нащупать путь, которым надо идти, чтобы добиться мира. Но если окажется, что в ваших силах попутно найти убийцу моего дорогого друга Хелиота Ванта, то моей признательности не будет предела. До нашего прилета на орбитальную станцию остается меньше трех дней. Готовьтесь.
— Но, овьетах, — подал голос Мицак, — ваше желание найти убийцу — если это действительно убийство — выходит за пределы талмы прекращения войны и даже может вступить с ней в противоречие.
— Вероятно. Никто из нас не может судить наверняка. Если наказание убийцы отчасти сработает на нашу талму, то оно принесет только пользу. Если нет, я хотя бы буду знать имя убийцы. Я обладаю всеми возможностями, чтобы выстроить собственную талму, которая никак не ограничит талму мира.
Тора Соам покинул помещение. Мицак встал и заговорил:
— Только что за считанные секунды восприятие овьетаха сузилось от всей Вселенной до одной единственной жертвы. Вы обязаны поговорить с родителем, Кия.
— Ничего такого, чего бы он еще не знал, я не могу ему сказать, Мицак.
— Понимает ли Тора Соам, насколько такой подход вредит его талме?
Тора Кия долго молчал, прежде чем ответить.
— Судя по вашему личному делу, Мицак, вы ранее принадлежали к религиозной секте, требующей обета безбрачия.
— Ну и что?
— Возможно, вам непонятно, что такое семейные узы. Хелиот Вант и мой родитель соединились, чтобы зачать меня.
— Этого я не знал. — Джоанн слышала, как Мицак отходит к двери и оборачивается. — Тем не менее именно поэтому мне так заметно, Тора Кия, насколько данное происшествие ограничивает для твоего родителя видимость целей и путей. Если бы кто то вознамерился вывести его из строя, повлияв на правила, управляющие его страстями, то нельзя было бы придумать ничего лучше, чем убийство Хелиота Ванта.
Сказав это, Мицак удалился.
Кия тяжело вздохнул.
— Мицак прав. Однако ему неизвестна способность моего родителя преодолевать собственную враждебность. — Джоанн было слышно, как он ерзает на диване. — Джоанн Никол, судя по твоему личному делу, ты рожала ребенка.
Она почувствовала, что к ее лицу начинает приливать кровь.
— Это тебя не касается.
— Что ты чувствовала?
— Что ты имеешь в виду, Кия?
— Что значит вынашивать ребенка, быть родителем? Что ты при этом чувствовала?
— Меня подолгу тошнило, я подолгу ходила уродиной, подолгу чувствовала себя кругом виноватой. Тебе это хотелось услышать?
— Нет. Думаю, ты не говоришь всей правды. А когда был жив мужчина, Маллик? Что ты чувствовала тогда?
— Это уж... — У Джоанн чуть не хлынули слезы. — Это тем более тебя не касается.
— Мне трудно себе представить, что испытывает мужчина к женщине, женщина — к мужчине, как они оба относятся к своему ребенку, как человеческий ребенок относится к своим родителям... — Кия помолчал. — Мне предстоит стать родителем. Син Видак обязан своим появлением на свет только нашему родителю. Однако ради моего зачатия Хелиот Вант и Тора Соам произвели слияние своих жидкостей. За мое рождение несут ответственность сразу двое.
— Ну и что?
— В некотором смысле то же самое происходит и с моим ребенком. Слияния наших с тобой жидкостей не произошло...
Джоанн словно подбросило пружиной.
— Что ты несешь?!
— ... но, если бы не ты, я бы не вынашивал сейчас дитя. Акт зачатия не проходит для родителя даром. Будь я несколькими годами старше, он бы меня убил. Если мой ребенок выживет, то он будет обязан своим рождением тебе.
Джоанн выдавила смешок.
— Точно в такой же степени ты можешь благодарить свой наркотик и темноту. Возможно, их влияние было даже больше, чем мое. Неужели ты и их собираешься произвести в родителей своего ребенка?
Драк поднялся, шагнул к Джоанн и взял ее за руку.
— Что стало с твоим ребенком, Джоанн Никол? С ребенком Джоанн и Маллика Никол?
— Не знаю. — Она вырвала руку, силясь сдержать слезы. Совладав с собой, она подняла голову. — Пока был жив Маллик, все было чудесно. У тебя когда нибудь умирал близкий друг?
— Не один. На Амадине.
— И как ты поступал?
— Поступал?
— Ты не пытался освободиться от всего, что напоминало тебе о них? Даже от мыслей? Чтобы не было так больно. Не пытался?
Помолчав, Кия ответил:
— Ты права. Но ребенок — это не подарок, не письмо, не память. У него собственная жизнь. Родительская боль — цена рождения ребенка.
Джоанн встала.
— Я даже мысленно не называю его «мой ребенок». Эта часть моей жизни отошла в историю. Она мертва.
Она дошла до двери, но там ее настигли слова Кия, заставив замереть:
— Тебе бы хотелось, чтобы она умерла. Но этого не произошло, Джоанн: твой ребенок жив.
Джоанн выбралась в коридор и поплелась к себе.

Корабль приближался к Амадину. Джоанн Никол не отводила незрячих глаз от иллюминатора капитанской рубки. Дотронувшись до руки Леонида Мицака, она попросила:
— Опишите мне то, что видите.
Ответ последовал не сразу.
— Я не верю своим глазам, какое странное зрелище!
— Что в нем странного?
— С большого расстояния Амадин очень похож на Землю, Аккуйя, Драко: глубокие синие океаны, летящие над ними белые облака... Приближаясь, начинаешь различать сушу. Сейчас планета на свету, и я вижу континенты Дорадо и Шорда. Оба грандиозны: Дорадо занимает почти всю верхнюю левую четверть, Шорда — почти всю нижнюю правую. Благодаря безоблачному небу я вижу разделяющий их Стальной Пролив.
— Но странность остается?
— Да. Зрелище по прежнему кажется знакомым. Такое впечатление, что здесь собраны вперемежку части суши со всех известных нам планет, с единственной целью — оставить нас в дураках.
— Видна ли демилитаризованная зона?
— Нет. Но огромные территории на обоих континентах выглядят пустынями.
— На Амадине нет пустынь.
— Теперь есть.
Джоанн убрала руку от руки Мицака и по врожденной привычке протерла глаза.
— Изменилось ли поведение Торы Соама после известия о гибели Хелиота Ванта?
— Да. Как нам известно по аудиоинформации компьютера, вскрытие показало наличие в организме убитого большого количества яда — пронида. Такой способ убийства принят среди людей. К тому же ношение капсул с ядом широко распространено среди военных Соединенных Штатов Земли.
Джоанн схватилась за ручки кресла.
— Тора Соам не может не понимать, что эти факты в равной степени указывают как на убийцу из людей, так и на дракскую инсценировку.
— Боюсь, Тора Соам не желает принять очевидного. — Мицак помолчал. — Его отношения с Хелиотом Бантом многое затмили для него.
— Но правду знаете вы, Мицак, Кия и сам Тора Соам — больше, чем кто либо еще на свете. — Джоанн вздохнула — У меня растет ощущение, что мы находимся в плену у Литы с его правилами игры...
— Тора Соам угодил к Лите в сети?
— Именно! Может, не только он, но и все мы. Это делает наше с вами положение весьма шатким. Для людей мы — предатели, для драков — люди.
— Неужели и для Торы Соама — единственного нашего защитника?
— И для него, — кивнула Джоанн.
Послышались знакомые шаги. Дверь беззвучно затворилась. К ним присоединился Тора Соам.
— Я беседовал по радио с Индевой Бежудой, джетахом дракской делегации на переговорах. Меня назначили представителем делегации для встречи с таким же представителем от делегации Соединенных Штатов Земли. Джоанн Никол...
— Я вас слушаю.
— Мне потребуется ваша помощь. Нам предстоит обсудить с землянами возможности возобновления полномасштабных переговоров. Леонид Мицак...
— Я вас слушаю, овьетах.
— Вы и Кия встретитесь с офицером четвертого разряда Хажжисом Да. Он отвечает за безопасность на орбитальной станции и располагает сведениями о гибели Хелиота. Я уже договорился о вашей встрече. Всем вам выдадут «клинки Ай дана» — символы принадлежности к дракской дипломатической миссии. Вы что то хотели спросить, Мицак?
— Какова наша задача, овьетах?
— Выяснить, что известно Хажжису об убийстве Хелиота Ванта. Вам также следует получить исчерпывающую информацию об орбитальной станции и всех до единого ее обитателях. Вам все понятно?
— Да, овье...
Тора Соам резко развернулся и вышел. В наступившей тишине Джоанн услышала, как Мицак нажимает кнопки, управляющие створками иллюминатора.
— Мы на подлете к орбитальной станции...
Она услышала, как он резко наклоняется вперед.
— В чем дело, Мицак?
— Я точно не знаю... — Он откинулся. — Так, смутное ощущение...
— Опишите.
— Орбитальная станция выглядит, как огромный, брошенный, зловещий объект. Спящее существо с сильными челюстями. Я испытал испуг.
— Что вас напугало?
— Мысль, что ставки в этой игре куда выше, чем нам кажется, и что Лита уже произнес свое «Я выиграл!».

17

Я стоял там, где стояли катанцы, и видел Вселенную их глазами. Давным давно Луррванна научил нас, что логика подчинена контексту и изобретательности. Если это было правдой в отношении жителей одной планеты на протяжении многих тысячелетий, то почему это не может быть правдой в отношении существ из других миров, с других планет ?
Предание о Дитааре, Кода Синушада, Талман


Спустя всего несколько часов Джоанн сидела за столом, взволнованно теребя рукоятку церемониального клинка за поясом и слушая, как Тора Соам представляется сам и представляет ее двоим делегатам землянам. Когда овьетах закончил свою приветственную речь, один из людей кашлянул.
— Не могу не отдать должное вашему английскому, овьетах. Меня зовут Никое. Никое Эклиссия. Человек рядом со мной — мой ассистент, полковник Ричард Мур.
Джоанн услышала, как Тора Соам откинулся в кресле.
— Я тоже отдаю должное вашему английскому, Никое Эклиссия.
Установилось недоуменное молчание. Снова кашлянув, Эклиссия произнес:
— Наша цель, овьетах...
— Цели сторон на переговорах не представляют тайны. Лучше изложите позицию своего правительства.
Эклиссия кашлянул в третий раз.
— Вы больны, Эклиссия?
— Нет.
— Тогда я бы попросил вас не брызгать слюной, а внятно излагать позицию.
— Знаешь что, драк...
На противоположном конце стола пошептались, и человек произнес:
— Прошу извинить меня за нервную вспышку. Однако, Тора Соам, наши препирательства не принесут никакой пользы ни нам, ни нашим правительствам.
— Поймите, Никое Эклиссия, наши расы, миры, вселенные вовсю готовятся возобновить взаимное истребление. В свете миллиардов смертей, которые последуют в случае срыва переговоров, ваши оскорбленные чувства меня не интересуют. Изложите позицию своего правительства.
— Прекрасно. Мое правительство желает ограничить предмет переговоров обсуждением подписания и осуществления соглашений, уже достигнутых послом Рафики и овьетахом Хелиотом.
— Нет.
Человек кашлянул.
— Нет?
— Как вам известно, Никое Эклиссия, со времени составления того документа обстоятельства изменились. Многие погибли, в частности, убит мой друг Хелиот Вант. Ограничений на предмет переговоров более не будет.
— Это невозможно, Тора Соам.
— Вы не располагаете полномочиями изменить представленную позицию?
— Я должен проконсультироваться с послом Рафики и нашим пра...
— В таком случае нам нечего больше обсуждать, — услышала Джоанн голос Торы Соама. — Моя помощница договорится с вами о следующей встрече, которая состоится тогда, когда появится тема для обсуждения.
Тора Соам решительно поднялся из за стола и покинул комнату. После продолжительного молчания один из людей тоже встал.
— Будь я проклят, если... Поговорите с ней, полковник, и наметьте время встречи.
Никое Эклиссия удалился. Полковник Мур посидел молча, прежде чем заговорить:
— Ваш шеф — крепкий орешек, Никол.
Джоанн разжала потные ладони, стискивавшие рукоятку «клинка Айдана», и утвердительно кивнула.
— А ваш — тряпка.
— Как я погляжу, мы с вами споемся. Удовлетворите мое любопытство: зачем вы работаете на драков?
— Я работаю не на них, а ради мира. А вы ради чего работаете, Мур?
Собеседник побарабанил пальцами по столу.
— Вы слепая.
— Незрячая, но не слепая.
— Гм м... Надеюсь, вам понятны простейшие вещи. Две делегации долго корпели над условиями договора. Он бы уже был подписан и действовал, если бы драки не взбеленились из за смерти Хелиота. Мы не хотим начинать все заново.
— Полковник Мур, я не сумею объяснить вам, что означает смерть Хелиота Ванта. Скажу лишь, что неудачнее момента для его гибели нельзя было придумать. Могу вас заверить, что Палата драков полна рвения возобновить войну и в силах это сделать. Кроме того, Палата и дракская делегация на переговорах последуют рекомендациям Торы Соама.
— Когда устроим следующую встречу?
— Как только ваша делегация получит полномочия принимать решения и согласится не обставлять переговоры ограничениями.
Полковник опять забарабанил пальцами по столу.
— Сколько это стоит в наши дни, Никол?
— Вы о чем?
— О предательстве.
Она ждала этого вопроса; о том же самом она сама спрашивала Мицака тысячу лет тому назад. На кончике ее языка вертелись бесчисленные ответы, однако она поступила точно так же, как тогда Мицак: ее ответом стал искренний смех.

Позже, сидя в каюте Торы Соама рядом с Кия, она слушала Мицака, знакомившего овьетаха со своими выводами:
— По словам командира службы безопасности тзиен денведах на орбитальной станции Хажжиса Да, вечером накануне церемонии подписания Хелиот Вант и посол Ана Рафики встречались в неформальной обстановке у Хелиота. Рафики прихватила с собой бутылочку бурбона.
— Объясните.
— Спиртной напиток, напоминающий по действию наркотик. Анализ показал, что в порции, выпитой Хелиотом, был яд. Однако ни в бутылке, ни в бурбоне, выпитом Рафики, яда не оказалось.
— Вы хотели задать вопрос, Никол?
— Скажите, Мицак, кто и где разливал бурбон по рюмкам?
— На Чанжи, охранник, находившийся при Хелиоте в тот вечер, дал Хажжису Да показания, согласно которым бурбон разливал охранник Рафики в кухонном помещении рядом с каютой дракского посла. Охранник землянин делал это под надзором охранника драка. Затем сам На Чанжи отнес полные бокалы в каюту.
Джоанн нахмурилась.
— Откуда взялись бокалы, то есть емкости?
— Из кухни Хелиота Ванта.
— Продолжайте.
— Хажжис Да полагает, что яд мог дать Хелиоту Ванту один из четырех людей и драков. Первая подозреваемая — сама посол Рафики.
— Как только стало известно о смерти Хелиота, Рафики отозвали, — пробормотал Тора Соам. — Кто следующий?
— Дежурный охранник драк, На Чанжи. Но его больше нет в живых: он покончил жизнь самоубийством вскоре после того, как дал показания своему начальнику.
Джоанн повернула голову туда, где должен был находиться Тора Соам.
— Это может указывать на чувство вины, угрызения совести...
— Или на горе. Продолжайте, Мицак.
— Третий — дежурный охранник из числа людей, Айвор Крог, рядовой военной полиции Соединенных Штатов Земли. — Мицак сделал паузу. — За неделю до нашего прибытия Крога отослали в распоряжение вооруженных сил на Амадине. Три дня назад он погиб в перестрелке в демилитаризованной зоне.
— Кто же четвертый?
— Четвертый — сам Хелиот Вант, овьетах. Версия самоубийства.
— Вероятность этого до смешного мала, Мицак, — заметил Тора Кия.
— Согласен, Тора Кия. Но вероятность и возможность — разные вещи.
Все смолкли. Тора Соам поднялся, походил по каюте, остановился.
— Есть ли противоречия в показаниях охранника драка и охранника землянина?
— Этого я не знаю, — ответил Мицак. — Сотрудников дракской службы безопасности не подпускали к Крогу. Точно так же глава подразделения военной полиции Соединенных Штатов Земли на орбитальной станции так и не был допущен к На Чанжи.
Тора Соам возобновил хождение по каюте.
— Участники игры прячут друг от друга свои кусочки головоломки. Любопытно: поведение обеих сторон позволяет предположить обоюдную вину.
— Параллелизм служб безопасности на станции препятствует расследованию, овьетах.
— Безусловно. Что ж, давайте положим начало талме, которая сдвинула бы расследование с мертвой точки. — Шаги прекратились. — Никол.
— Да?
— Вы договорились о следующей встрече?
— Мы с Муром предлагаем провести ее через три дня, если будут удовлетворены выдвинутые вами условиями.
— Хорошо. Но появятся еще два дополнительных условия. В ответ на аналогичное сотрудничество со стороны дракской группы безопасности военная полиция землян предоставит в распоряжение офицера четвертого разряда Хажжиса Да свои материалы касательно гибели Хелиота Ванта.
— Понятно. Каково второе условие?
— Отмена решения об отзыве посла Рафики. Пускай Рафики и дальше представляет на переговорах Соединенные Штаты Земли. Что нибудь еще? Вы, Мицак?
— Вот список лиц, находившихся на станции в момент гибели Хелиота, а также их личные дела — в той степени, в какой их удалось собрать Хажжису Да.
— Вы ввели эти данные в центральный компьютер миссии?
— Да.
— А информацию о станции, которую я требовал?
— Тоже.
— Дайте мне коды доступа. Я займусь всем этим позже. Сообщите также коды Никол. У вас есть что добавить, Никол?
Она сжала виски кончиками пальцев.
— Кажется, да. По вашим словам, Мицак, анализ указал на присутствие в напитке Хелиота Ванта пронида.
— Да.
— Кто брал анализы?
— Лонду Пег, личный врач Хелиота.
— Тот же самый Лонду Пег произвел вскрытие и выявил причину смерти Хелиота?
— Да. Вы предлагаете пятого подозреваемого?
— Все наши рассуждения опираются на слова этого Лонду — и по поводу причины смерти, и по поводу улик, указывающих на способ отравления.
— Зачем Лонду искажать правду?
— Разве есть закон Вселенной, который помешал бы Лонду исказить правду, а то и вообще самому убить Хелиота? Если мы подвергаем сомнению слова Лонду о причине смерти, то круг подозреваемых перестает ограничиваться упомянутыми лицами. Приходится усомниться даже в самом факте убийства. — Она повернулась к Торе Соаму. — Где тело Хелиота?
— В настоящее время оно находится на Драко, в Синдиеву. Сразу после вскрытия его отправили домой. — Овьетах помолчал. — М м м... Понимаю. Немедленно распоряжусь, чтобы в чирн ковахе Синдиеву произвели повторное вскрытие трупа. Теперь вы оба можете идти. А тебя, Кия, я попрошу остаться. Нам надо поговорить.
— О чем, родитель?
— О личном.
Джоанн встала.
— У меня есть еще одно соображение, Тора Соам.
— Прошу.
— Мы знаем, что у этой войны свои правила. По вашим собственным словам, моя задача состоит в том, чтобы выяснить, как работает эта заданность. Если я буду продолжать расследовать смерть вашего друга, то у меня не хватит времени на решение более важных задач.
— Разве есть закон Вселенной, который воспрепятствовал бы превращению знания об обстоятельствах смерти Хелиота в путь к достижению более обширной цели?
Джоанн вытянула руку.
— Прошу вас, Мицак, отведите меня в мою каюту. Я не была там с самого прилета и чувствую себя уставшей.
Тора Соам первым дотронулся до ее руки.
— Я смотрю на вещи не так узко, как вы подозреваете, Никол. Не отвергайте возможные пути только потому, что их хочет исследовать другой. Для этого у вас должны быть более веские причины.
— У вас тоже должны быть более веские причины, чем смерть друга, чтобы бросить все наши силы на прохождение одного единственного пути.
— Желаю вам радостно встретить утро, Джоанн Никол.
Она кивнула. Тора Соам убрал руку, и Мицак вывел ее из каюты овьетаха.

Очутившись в своей охраняемой каюте, она поспешно ощупала стены, запоминая расположение каждого выключателя, каждого предмета обстановки, а потом опустилась на возвышение для сна, вытянула ноги и заложила руки за голову. Сделав два глубоких вдоха и расслабив мышцы, она попыталась прогнать из головы все мысли и уснуть.
Однако сну мешало смутное беспокойство: многие ее вопросы оставались без ответов, и ее преследовал страх. Мысли не подчинялись рассудку: стоило ей попытаться изгнать из головы какую то особенно назойливую и тревожную мысль, как ее место занимала другая, еще более назойливая и тревожная.
Джетах Лита находил удовольствие в изобретении трудных ситуаций для своих учеников; каждая такая ситуация ставила цель — внушить им ко всему здоровое недоверие, позволяющее углядеть кончик истины. «Вечные ценности», в которых он заставлял их усомниться — благородство, право, честь, мораль, добро, любовь, долг, справедливость, свобода, — представляли собой гибкие понятия, зависящие от непостоянных правил...
Изобретатель...
«... И сказал ученик:
— Джетах, любовь не подчиняется правилам, ею руководят чувства.
— Разве ты не видишь, Фа Ней, — молвил Лита с улыбкой, — что и чувства подчиняются правилам?
— Не вижу, джетах.
— Ты любишь меня, Фа Ней?
— Конечно, джетах.
— Почему?
— Просто люблю.
— А если бы все, чему я тебя учил, оказалось ложью, если бы я нещадно бил тебя, поносил и унижал, ты бы все равно меня любил?
Ученик подумал и ответил:
— Нет.
— Итак, Фа Ней, твои чувства требуют неких условий: они оживают только тогда, когда я проявляю некие качества и совершаю некие поступки. Твоя любовь требует от меня соответствия определенным правилам, изобретателем которых выступаешь ты сам.
Фа Ней заплакал.
— Это значит, что я не люблю вас, джетах?
— Я соответствую твоим правилам, дитя мое, следовательно, ты меня любишь, а я люблю тебя. Но ты должен научиться понимать события и факты, управляющие чувствами, Фа Ней. Пойми свои чувства и правила, которым они подчиняются. Доверься такому пониманию, потому что оно позволит тебе понимать свои чувства.
Но никогда не верь словам».

Джоанн села, скрестила ноги, закрыла лицо ладонями. «Мир» — просто слово, за которым стоит понятие, определяемое гибким сводом правил. То же самое — «война». Когда бьются вооруженные силы Соединенных Штатов Земли и тзиен денведах — это именуется «войной», когда дерутся Фронт Амадина и Маведах — то это уже «терроризм», «гражданская война»...
Память подсказывала другие слова из прошлого: «полицейские акции», «беспорядки», «бунт»...
«Убийство» — тоже слово. Дети драки, погибшие в ковахе в Ве Бутаане, не были «жертвами убийства» — они числились среди «потерь». Их смерть подчинялась иным правилам, нежели смерть Хелиота Ванта.
Джоанн со вздохом свесила ноги, встала и подошла к терминалу. Как говорил Лита? «Все правила направлены на цели, а все цели — это правила, направленные на дальнейшие цели».
Круг, цепочка...
Как говорил Дитаар? «Дабы понять круг, разорви его и пропутешествуй в обоих направлениях вплоть до встречи с самим собой. Дабы понять цепочку, пойми ближайшее звено, а потом пропутешествуй в обоих направлениях, пока не кончатся звенья».
Она отошла от терминала. Какой цели послужила смерть Хелиота Ванта?
— Она предотвратила подписание Хелиотом и Рафики договора, — произнесла она вслух, — привела к возобновлению военных действий на Амадине и открыла возможность для выдвижения новых условий при возобновлении переговоров.
Все цели — это правила, направленные на дальнейшие цели...
Чему служит изменение условий договора?
Ее рука забегала по клавиатуре. Найдя нужную клавишу, она нажала на нее и произнесла:
— Джоанн Никол, прием голоса.
Компьютер издал писк, и Джоанн дала команду:
— Воспроизведение текста «Договор на орбите Амадина: первоначальный проект».
Она прослушала весь документ. В момент, когда вооруженные силы Соединенных Штатов Земли и дракский Флот стояли на пороге взаимного уничтожения, а Фронт Амадина и Маведах наводили друг на друга ужас и причиняли неописуемые страдания, Хелиот Вант и Ана Рафики достигли согласия.
Согласно договору, прекращался главный конфликт; учреждались постоянные совместные дракско земные институты с задачей обеспечить возврат захваченных территорий, колонизацию новых планет, решение территориальных споров на Амадине, наказание за военные преступления, выплату репараций, патрулирование демилитаризованной зоны на Амадине между территориями, принадлежавшими людям и дракам до начала войны...
Джоанн выключила компьютер. Договор не отвечал целям Фронта и Маведаха. Она уронила голову на грудь. Тора Кия изрек: «На Амадине царствует одна смерть».
Независимо от подписания такого договора на Амадине продолжились бы боевые действия. Договор всего лишь превратил бы в реальность — на какое то время — прекращение главного конфликта между основными силами Соединенных Штатов и дракского Флота. С Амадина были бы выведены регулярные войска, но война все равно продолжалась бы.
Ни Фронту, ни Маведаху ничего не давала ни смерть Хелиота, ни провал переговоров, ни их возобновление. Обе организации давно махнули рукой на дипломатию.
Тогда кто? Кому выгоден провал прежнего договора и успех другого? Ни Соединенные Штаты Земли, ни Палата драков ничего не приобретали от продолжения войны. Вся мощь, вся наука обеих рас служили перемалыванию друг друга и грозили взаимным уничтожением.
Успех договора служил дипломатическим целям Рафики и Хелиота, карьере обоих. Хелиот Вант не сам покончил счеты с жизнью, а Рафики его не убивала. Тут другое...
Как насчет экономических интересов на Амадине? ИМПЕКС землян, ЯЧЕ драков, тиман Назак, дюжина других компаний...
Джоанн покачала головой. Война никому из них не сулила прибылей. Окончание войны отвечало экономическим интересам Амадина, хотя предстояло еще замирение на самой планете. Получалось, что в смерти Хелиота Ванта не был заинтересован никто.
Вдруг это дело рук дежурного охранника Рафики: он — человек, а Хелиот — драк...
... Лита говорил: «Первым делом ищите ответ не на дальней горе и не в небе; сперва расчистите землю у себя под носом».
После смерти дракского посла Айвор Крог был переведен на планету...
Человек только разливал напитки, относил и подавал их драк, Чанжи. Если это дело рук Крога, то это были немыслимо ловкие руки: откуда ему было знать, что отравленное питье попадет именно к намеченной жертве? Или ему было все равно, кто погибнет? Кто бы из двух послов ни погиб, это так или иначе прервало бы мирный процесс.
Чанжи? Но ради чего? К тому же, будь это его рук дело, он бы торжествовал, а не накладывал на себя руки. Драки не кончают жизнь самоубийством из за поражения, вины, позора. Самоубийство для драка — это талма, позволяющая покончить с нестерпимой болью.
А если это не самоубийство? Если в преступлении замешаны оба — и Крог, и Чанжи? Но как? Зачем?
Она покачала головой. Амадинские террористы не обращали внимания ни на какие переговоры. Всем остальным успех переговоров был только выгоден; следовательно, выгодно было и сохранить Хелиота Ванта живым.
Она стала нащупывать рядом с терминалом блок связи.
— Черт!
Она отдернула руку и облизнула указательный палец правой руки. Кровь... Она снова стала шарить в том же месте. Рабочая пластмассовая поверхность оказалась шершавой от длительной эксплуатации. Она даже нашла заусенец, о который поцарапалась. Панель управления блоком связи находилась рядом.
Она застыла, чувствуя замешательство. Ей показалось, что в ее распоряжение поступил последний ингредиент сложного рецепта, недостающее звено, закрывавшее последнюю брешь сложнейшей головоломки...
Что это за рецепт, что за головоломка?
Она решила не копаться в себе и нажала на клавишу.
— Узел связи дракской миссии, — раздался голос. — Чем могу служить?
— Соедините меня с оператором земной миссии.
— Ваше имя?
— Джоанн Никол из группы овьетаха Торы Соама.
— Оператор миссии Соединенных Штатов Земли, — раздался новый голос, уже человеческий.
— Я хочу поговорить с полковником Ричардом Муром. Он выходит на связь?
— Ждите.
Щелчки, помехи. Мужской голос:
— Мур слушает.
— Полковник, с вами говорит Джоанн Никол.
Собеседник усмехнулся в микрофон.
— Чем могу быть вам полезен, майор?
Майор?!
— Вы не теряли времени даром, полковник.
— Если этой войне суждено окончиться, вам придется иметь дело с кучей неприятных бумаг. Так что готовьтесь. Чем могу быть вам полезен?
— Тора Соам велел мне передать вам два дополнительных условия, предшествующих новой встрече наших с вами шефов для обсуждения возобновления переговоров.
— Что это за требования?
— Первое — свободный обмен информацией о гибели Хелиота Ванта между Хажжисом Да и командиром службы безопасности землян на станции.
— Майором Харидаши? Так... А второе требование?
— Отмена отзыва посла Рафики.
— Так... Я передам ваши условия господину Эклиссия. Чем еще могу вам служить?
— Я бы хотела переговорить с майором Харидаши.
— Единственная разрешенная линия связи между двумя миссиями — та, которой мы с вами в данный момент пользуемся. Что вы хотели у него спросить?
— Почему после смерти Хелиота охранник Крог был переведен со станции на планету?
Мур поразмыслил.
— Думаю, на это могу ответить и я. Нам дали совет: если оставить Крога на станции, это только усилит враждебность со стороны драков. По этой же причине была отозвана посол Рафики. Мы стараемся не раздражать наших партнеров по переговорам.
— Вы только что сказали: «Нам дали совет».
— Именно.
— Кто был советчиком? — Задавая вопрос, Джоанн слизывала кровь с порезанного пальца.
— Совет дала окольными путями группа наблюдателей от Девятого Сектора. Совет показался дельным, и мы им воспользовались.
Порез! Она уставилась на свой кровоточащий палец и представила себе, как от него отходят в разные стороны нити пу тей талм, образуя паутину, которая...
— Спасибо, полковник.
Джоанн отключила связь и некоторое время сидела неподвижно. Потом она снова включила компьютерный терминал, задействовала звуковое общение и стала слушать предоставленную Мицаком информацию об орбитальном комплексе.
Станция являла собой комплекс по приему железной руды с планеты, обслуживаемый командой тиман. Ни драки, ни люди с Амадина никогда прежде здесь не бывали. Жилища для членов обеих делегаций то ли существовали изначально, то ли были оборудованы специально.
Джоанн выслушала информацию по составу делегаций Палаты драков, Соединенных Штатов Земли, Фронта Амадина и Маведаха, их служб охраны и обслуживания; настал черед группы наблюдателей от Федерации Девятого Сектора.
Ботоам Ру Сигаду с планеты Моаг.
Черрисин Хе Таам, представитель планеты Алурам.
Дарласс Ита, представитель планеты Аус.
Хиссиед до' Тиман, представитель планеты Тиман.
Джеррият а до Тиман, помощник Хиссиеда до.
Она остановила воспроизведение. Тиман... Орбитальный рудосборник принадлежал тиману Низаку. А «специальные жилые помещения для членов делегации» оказались видавшей виды гостиницей — об этом ярко свидетельствовал ее окровавленный палец.
Она вспомнила, как удивился однажды Мицак, читая новости у нее в палате чирн коваха.

— Вот странно!
— Что странно, Мицак?
— Комитет планирования Федерации Девятого Сектора отклонил при голосовании приглашение дракам и землянам вступить в Федерацию.
— Вы предсказывали, что так и будет.
— Странно то, что предложение чуть не было принято. При голосовании воздержался один единственный член комитета — Хиссиед до' Тиман, делегат с Тимана.
Мицак надолго умолк.
— О чем вы размышляете?
Мицак поерзал в кресле.
— Не пойму, почему он воздержался.
— Вы представляете себе тимана, Мицак? Все они так погрязли в разных кознях, что сами чаще всего не ведают, что творят.

... Они были одной из трех разумных рас с планеты Тиман. Тиманами их звали потому, что две другие расы, несмотря на большую численность и физическое превосходство, были истреблены.
Несмотря на свою по прежнему небольшую численность, тиманы превратились в одну из наиболее влиятельных рас в Федерации Девятого Сектора.
Тиманам было совершенно чуждо насилие; однако тиманы умели использовать себе во благо чужие правила...
Правила!
Джоанн еще раз ощупала рабочую поверхность вокруг терминала. Истертость и царапины говорили о длительной службе. До открытия переговоров дракам и людям было совершенно нечего делать на орбитальной станции. Здесь обитали только члены команды, составленной из одних тиманов. Тем не менее каюта была оборудована на дракский манер.
Джоанн постигала окружающую ее кромешную тьму.
Неужели мы настолько предсказуемы?
Каюта ждала пассажира очень долго, но пассажира драка, а не человека. Она улыбнулась. Тем более здесь не должна была появиться женщина, мысли которой нельзя назвать ни дракскими, ни человеческими. Тора Соам разорвал прочно сплетенную причинно следственную связь, привезя с собой землянку вместо драка.
Однако в сети зияла еще одна дыра. Джоанн усматривала в смерти Хелиота ошибку, а возможно, несчастный случай.
Чего достигнет Девятый Сектор, сорвав мирные переговоры? Война подобна заразной болезни. В Девятом Секторе нет желающих подхватить болезнь. Главная цель Девятого Сектора, как и всей Федерации Галактических Секторов, — мир.
Но «мир» — всего лишь слово, а слову доверять нельзя. Девятый Сектор жаждет мира, но еще больше он жаждет видеть Соединенные Штаты Земли и Палату драков среди своих членов...
Тем не менее едва дело дошло до голосования, комитет высказался против направления обеим державам приглашения о вступлении. Воздержавшегося звали Хиссиед до' Тиман. Тот же самый Хиссиед до' Тиман был сейчас членом группы наблюдателей от Девятого Сектора. Был в группе и другой тиман — Джеррият а до Тиман. Двое из пятерых наблюдателей...
Джоанн замерла; в ее голове постепенно вырисовывались контуры всеохватной талмы.
Какой размах, какая безжалостная целеустремленность, сколько бессмысленных смертей и разрушений, что за ужас...
Джоанн отмахнулась от своей догадки, как от причудливого, совершенно противоестественного порождения параноидального сознания, с каким впору очутиться в сумасшедшем доме. Но тут из глубины веков, с расстояния в девять с половиной тысячелетий, с ней заговорил Айдан, магистр запрещенного в эпоху Вековой войны Талмана:

«Если талма указывает на ответ, который ты отвергаешь потому, что он кажется тебе слишком ужасным, то и цель твоя, и инструмент ее достижения носят одно и то же имя — слепота. Любое величие — теории, плана, ужаса — не охватить ограниченным умом. Чтобы все понять, надо обладать способностью все принять».

Джоанн схватилась обеими руками за рукоятку своего «клинка Айдана» и стала размышлять о древнем магистре Талмана, превратившем войну в науку. Потом она включила блок связи и попросила соединить ее с Торой Соамом. Ей ответил Аал Тайя, слуга Торы Соама.
— Овьетах медитирует.
— Оторви его от медитации, Тайя! Кажется, я знаю кое какие из ответов, которые ищет овьетах.
— Подождите, пожалуйста.
Недолгую тишину разорвал голос Торы Соама.
— Джоанн Никол?
— Да, овьетах. Вы должны кое о чем распорядиться. Первое: наш корабль «Куэх» по прежнему находится на орбитальной станции?
— Да.
— В таком случае посол Рафики, джетах Индева, Тора Кия, Мицак, вы и я должны собраться на «Куэхе».
— Было бы проще устроить такое совещание здесь, на орбитальной станции, на нейтральной территории.
— Нейтральной территории не существует, овьетах.
— Не существует?!
— Нет. Далее. Соедините корабль с главными историческими и коммерческими компьютерами Талман коваха. Люди должны предоставить аналогичное информационное обеспечение.
— Рафики наверняка этому воспротивится. Тем не менее я попытаюсь все устроить. Вам уже известны причины гибели Хелиота Ванта?
— У меня есть гипотезы. Настал момент их проверить.
После паузы Джоанн услышала:
— Понятно... Желаю вам долгого благополучия, Джоанн Никол.
Тора Соам все знает!
— Это тоже гипотеза, подлежащая проверке, — сказала она напоследок и прервала связь. Выключив терминал, она погрузилась в раздумья.
Разговоры можно подслушивать, не боясь разоблачения. Следовательно, все, что произносится в каюте, все, что поступает на терминал и проходит по линиям связи, становится известно. Однако для визуального наблюдения требуется камера. Специалисты по безопасности из дракской команды обнаружили бы приспособления для визуального наблюдения, будь они установлены.
Джоанн встала, подошла к ближней стене и стала ее ощупывать. Наткнувшись на горячую осветительную трубку, она вскрикнула и вырвала ее из цоколя. Аккуратно положив трубку на пол, она двинулась к следующей.
Когда в каюте не осталось источников света, она передвинула платформу для сна так, чтобы она оказалась между ней и дверью в каюту, и взбила одеяла, кое как изобразив спящую фигуру. Потом, спрятавшись за платформой, она вынула из ножен «клинок Айдана» и проверила кончиком пальца, остро ли он заточен.

«Будь в готовности все принять. Но правду проверяй, принуждая ее солгать; ложь проверяй, принуждая ее к правдивости».

За дверью каюты раздались голоса, потом ожил блок связи.
— Джоанн Никол! Говорит офицер девятого разряда Еаатна, ваш дежурный охранник.
Джоанн дотянулась до кнопки.
— В чем дело?
— Я получил приказ явиться с докладом к командиру охраны. В коридоре есть другие охранники, ваша дверь заперта, а я скоро вернусь.
Джоанн облизнула губы.
— Хорошо.
Как только стихли шаги охранника, Джоанн отключила связь, присела за платформой и приготовилась ждать.
Слух, обоняние, осязание, память.
Час проходил за часом; Джоанн методично оценивала свои возможности: слышит ли она шорох тонкой материи, может ли уловить нюхом чье то присутствие, способна ли видеть в темноте мысленным взглядом острее, чем другие видят глазами при свете. Кто окажется сильнее в потемках?
В каюте почувствовалось какое то движение. Джоанн уже знала, что происходит. Слух снабжал рассудок исчерпывающей информацией, правая рука сжимала рукоятку клинка. Чужая рука шарила по стене в поисках выключателя. Потом послышались мягкие шаги, словно обувь незваного гостя была обернута тканью.
Скафандр! К тому же она не уловила, чтобы гость открывал дверь.
Раздалось шипение, в каюте запахло озоном. Над головой Джоанн полыхнуло жаром. Шаги двинулись к возвышению для сна; Джоанн почувствовала запах горелой материи.
— Эй!
Руки пришельца ворошили пепел, оставшийся от одеял.
Джоанн неслышно сместилась влево, обогнула платформу и замерла, очутившись совсем рядом с незнакомцем. Несильно обхватив его ногу левой рукой, она п