лого  www.goldbiblioteca.ru


Loading

Скачать бесплатно

Читать онлайн Юнг.К.Г. Практическое исследование анализа сновидений

 

Навигация


Ссылки на книги и материалы предоставлены для ознакомления, с последующим обязательным удалением, авторские права на книги принадлежат исключительно авторам книг












































Яндекс цитирования

 

Карл-Густав Юнг

ПРАКТИЧЕСКОЕ ИСПОЛЬЗОВАНИЕ АНАЛИЗА СНОВИДЕНИЙ

Терапевтическая применимость анализа сновидений -все еще очень спорная тема. Многие считают анализ сновидений в лечении неврозов обязательным и тем самым поднимают сновидение до функции, эквивалент ной по психической важности сознанию. Другие, на против, оспаривают правомерность анализа сновидений и, следовательно, считают их маловажным, побочным психическим продуктом. Само собой разумеется, что всякая точка зрения, приписывающая бессознательному решающую роль в этиологии неврозов, одновременно признает важное практическое значение сновидений как непосредственного проявления бессознательного. Точно так же воззрения, отвергающие бессознательное или хотя бы считающие его этиологически незначимым, объявля ют и анализ снов необязательным. Можно было бы посчитать достойным сожаления, что в лето Господне 1931, более чем через полстолетия после того, как Карус (Carus) предложил понятие бессознательного, более чем столетием после того, как Кант говорил о "неизмеримом поле темных представлений", почти через 200 лет после того, как Лейбниц постулировал бессознательное психическое, не говоря уже о достижениях Жане, Флурнуа (Flournoy) и многих других, - что после всего этого существование бессознательного еще может быть предме том противоречий. Но я не собираюсь здесь, когда речь идет исключительно о практическом вопросе, провозгла шать апологию бессознательного, хотя специальная пробле ма анализа сновидений существует и рушится вместе с гипотезой бессознательного. Без нее сновидение всего лишь lususnaturae (Игра природы (лат.) - Прим. пер.), бессмысленный конгломерат рассыпавшихся остатков дня. Если бы это действительно было так, то для дискуссии о применимости анализа сновидений не было бы оправдания. Мы вообще можем обсуждать эту тему, только признав бессознательное реальным, так как цель анализа сновидений - не некое умственное упражнение, но выявление и осознание бес сознательных содержаний, представляющихся важными для объяснения или лечения невроза. Кому эта гипотеза представляется неприемлемой, для того не существует и вопроса применимости анализа сновидений.
Итак, поскольку наша гипотеза предполагает этиологическое значение бессознательного, и поскольку сновидения являются непосредственными проявлениями бессознательной психической деятельности, то попытка анализа и толкования сновидений, по крайне мере с научной точки зрения, теоретически оправданное предприятие. Если эта попытка удастся, то, помимо воз можного терапевтического эффекта, в первую очередь можно ожидать от нее научного объяснения структуры и этиологии душевных проявлений. Но так как для практика научные открытия могут означать разве что приятный побочный продукт терапевтической деятельности, то воз можность теоретического освещения этиологической подоплеки, пожалуй, вряд ли будет достаточным мотивом или даже показанием для практического использования анализа сновидений. Разве что врач ожидает тера певтического эффекта как раз от такого теоретического освещения. В этом случае он возводит применение анализа сновидений во врачебную обязанность. Как известно, фрейдовская школа в основном придерживает ся взгляда, что распознание и объяснение, т.е. полное осознание бессознательных этиологических факторов имеет величайшее терапевтическое значение.
Если мы согласимся с тем, что это ожидание подтвер ждается фактами, то остается только вопрос, исключительно или относительно (т.е. в комбинации с другими методами) пригоден анализ сновидений или же он вообще не годится для выявления бессознательной этиологии. Я могу, очевидно, исходить из того, что фрей довская позиция известна. Я также могу подтвердить эту позицию в той мере, в какой сны, особенно инициальные (т.е. в самом начале лечения) нередко недвусмысленно демонстрируют этиологически существенный фактор. Сле дующий пример может служить иллюстрацией сказанного.
Мужчина, занимающий руководящее положение, обращается ко мне за консультацией. Он страдает от страхов, неуверенности, головокружения (иногда до тош ноты), стеснения дыхания - состояние, очень напомина ющее горную болезнь. Пациент сделал чрезвычайно успеш ную карьеру. Он начал свою жизнь как честолюбивый сын бедного крестьянина и поднялся благодаря большому труду и хорошим способностям со ступени на ступень до руководящего положения, открывавшего колоссальные перспективы для продолжения социального взлета. Он действительно достиг того трамплина, с которого он мог бы начать полет ввысь, если бы ему неожиданно не помешал его невроз. Пациент не мог не произнести в этом месте сакраментальную фразу, начинающуюся стереотипными словами: "И как раз сейчас, когда ..." и т.д. Симптоматика горной болезни, пожалуй, особенно подходит для яркой характеристики своеобразной ситуации пациента. Он принес на консультацию два сновидения предыдущей ночи. Первый сон: "Я снова в маленькой деревне, где я родился. На улице стоят несколько кресть янских мальчишек, которые ходили со мной в школу. Я делаю вид, что не знаю их, и иду мимо. Тут я слышу, как один из них говорит, указывая на меня: "Этот тоже нечасто приезжает в нашу деревню".
Не нужна никакая акробатика, чтобы увидеть в этом сне указание на скромную исходную точку его карьеры и понять, что значит этот намек. Он, очевидно, хочет сказать: "Ты забываешь, как глубоко внизу ты начал".
Второй сон: "Я очень спешу, потому что хочу уехать. Собираю еще свой багаж, ничего не нахожу. Время поджимает, поезд скоро уйдет. Наконец мне удается собрать свои пожитки, я выбегаю на улицу, обна руживаю, что забыл папку с важными документами, запыхавшись, бегу назад, нахожу ее наконец, несусь к вокзалу, но почти не продвигаюсь вперед. Наконец, последним усилием, выбегаю на перрон, чтобы увидеть, как поезд выезжает из вокзала.Он длинный, идет по странной S-образной кривой, и я думаю: если машинист не будет внимателен и даст полный ход, выйдя на прямой участок, то задние вагоны поезда еще будут на развороте и при ускорении сойдут с рельсов. И точно, машинист дает полный ход, я пытаюсь кричать, задние вагоны, ужасно качаются и действительно сходят с рельсов. Страшная катастрофа. Я просыпаюсь в ужасе".
Здесь также нетрудно понять картину сновидения. Сначала оно рисует напрасную нервозную спешку в стремлении пойти еще дальше, несмотря ни на что. Но так как машинист все же безоглядно рвется вперед, то сзади возникает невроз, неустой чивость и срыв.
Пациент, очевидно, на нынешнем отрезке жизни достиг своего потолка, низкое происхождение и труды долгого подъема истощили его силы. Ему следовало бы удовлет вориться достигнутым, но вместо этого его честолюбие гонит его дальше, все выше, в слишком разреженную для него атмосферу, к которой он не приспособлен. Поэтому его настигает предостерегающий невроз.
По некоторым причинам я не мог продолжать лечение пациента, да и моя точка зрения ему не понравилась. Поэтому намеченная в этом сновидении судьба пошла своим чередом. Он тщеславно попытался использовать свой шанс, и при этом настолько "сошел с рельсов" в своей работе, что катастрофа стала реальностью.
То, что на основе анамнеза можно было только пред полагать, - горная болезнь, символизирующая невозмож ность подняться выше — подтверждается сновидениями как факт.
Здесь мы наталкиваемся на важный в использовании анализа сновидений факт: сон рисует внутреннюю ситуацию, реальность которой сознание вообще не признает или признает неохотно. Сознательно пациент не видит ни малейшего основания останавливаться, на против, он тщеславно рвется вверх и отрицает собствен ную несостоятельность, которая отчетливо проявилась в последующих событиях его жизни. Мы не можем быть точно уверены в анамнезе, полученные с его помощью сведения можно толковать двояко. В конце концов, и простой солдат носит маршальский жезл в своем ранце, и не один сын бедных родителей достиг высочайшего успеха. Почему здесь это невозможно? Мое суждение может быть ошибочным, более того, почему моя догадка должна быть лучше, чем у пациента? И вот тут-то всту пает сновидение как выражение непроизвольного, непод властного влиянию сознания, бессознательного психичес кого процесса, представляющего внутреннюю правду и действительность такой, как она есть; не потому что я предполагаю, что ее таковой, не желаемой, а такой, как есть. Поэтому я взял себе за правило рассматривать сновидения сначала как физиологические проявления: если в моче сахар, то там сахар, а не белок, мочевина или что-нибудь еще, что, возможно, больше соответствовало бы моим ожиданиям. То есть я вижу в сновидении диагностически полезный факт.
Мой маленький пример из сновидения дал больше, чем мы ожидали. Сон дал нам не только этиологию невроза, но и прогноз, более того: мы даже непосредственно узнали, где должна начинаться терапия. Мы должны помешать пациенту дать полный ход. Ведь он сам себе говорит это во сне.
Давайте пока удовлетворимся этим намеком и вернемся к нашим рассуждениям, пригодны ли сновидения для выявления этиологии неврозов. Мой пример показывает положительный в этом отношении случай. Но я без труда мог бы процитировать бесчисленные инициальные сны, в которых нельзя распознать и следа этиологического факто ра, даже если речь идет о снах весьма прозрачных. Дело в том, что я хотел бы пока оставить в стороне сновидения, требующие подробного анализа и толкования.
Как известно, есть неврозы, подлинная этиология ко торых выясняется только в самом конце, и есть также неврозы, этиология которых более или менее непринципиальна. Тут я возвращаюсь к гипотезе, из кото рой мы исходили, что осознание этиологического фактора обязательно. В этом предположении скрыта существенная часть старой травматической теории. Хоть я и не отрицаю совсем, что многие неврозы травматогенны, но не согла сен, что всеневрозы вызываются травмой (в смысле реша ющей роли детских переживаний). Такое представление обусловливает каузалистское, ориентированное в основ ном на прошлое внимание врача, всегда задающее только вопрос "почему" и не интересующееся не менее сущест венным "для чего" часто во вред пациенту, которого всем этим вынуждают иногда годами искать детское пережи вание, грубейшим образом пренебрегая вещами, которые были бы непосредственно важны. Чисто каузалистская установка слишком узка и не отвечает ни сущности сновидения, ни природе невроза. Поэтому подход, исполь зующий сновидения только для выявления этиологичес кого фактора, предвзят и игнорирует большую часть того, что может дать сон. Наш пример как раз мог бы показать, что, хотя этиология ясно выделена, но наряду с ней дан еще и прогноз или антиципация (Предвосхищение. -Прим. пер.), а также терапевтичес кая подсказка. К тому же бывает много инициальных сновидений, которые не затрагивают этиологию, а каса ются совершенно других вопросов, например, отношения к врачу.
В качестве примера я хочу привести три сновидения одной и той же пациентки, приснившиеся в начале лечения у трех различных аналитиков. Первый сон: "Мне надо бы перейти границу, но я нигде не нахожу ее и никто не может мне сказать, где она". Это лечение было вскоре прервано как безрезультатное. Второй сон: "Мне надо бы перейти границу. Темная ночь, и я не могу найти тамож ню. После длительных поисков я обнаруживаю ма ленький огонек вдали и предполагаю, что там граница. Но чтобы попасть туда, мне нужно пройти ложбину и темный лес, в котором я теряю ориентацию. Тут я замечаю, что рядом кто-то есть. Вдруг он как сумасшедший вцепляется в меня и я в ужасе просыпаюсь".
Это лечение было прервано через нескольких недель из-за того, что сложилась бессознательная идентичность аналитика и пациентки, вызвавшая полную дез ориентацию.
Третий сон приснился в начале лечения у меня. "Я должна перейти границу, то есть я ее уже перешла и нахожусь в швейцарской таможне. У меня только дамс кая сумочка и я думаю, что мне ничего не надо дек ларировать. Однако таможенник открывает мою сумку и, к моему удивлению, вытаскивает целых два матраца".
Пациентка вышла замуж во время моего лечения, которому она поначалу сильно сопротивлялась. Этиология этого невротического сопротивления стала ясна только через много месяцев, она совершенно не затрагивалась в инициальных снах. Все сны без исклю чения являются предвосхищением и касаются труднос тей, ожидаемых у соответствующего врача.
Я надеюсь, что эти примеры наряду с другими, подоб ными, показывают, что сновидения часто являются антиципациями, при чисто каузалистской интерпретации полностью теряющими свой истинный смысл. Эти сны дают ясную информацию об аналитической ситуации, правильная оценка которой имеет огромное терапевтическое значение. Врач номер один, правильно оценив ситуацию, направил пациентку к врачу номер два. У последнего пациентка сама сделала выводы из сна и ушла по своей воле. Мое толкование хоть и разочаровало ее, но тот факт, что сон изобразил переход границы состоявшимся, решительно помог ей выдер жать анализ, несмотря на все трудности.
Инициальные сновидения часто удивительно прозрачны и ясны. Но с продвижением анализа они вскоре теряют эту ясность. Если же в виде исключения она сохраняется, то можно быть уверенным, что анализ вообще не затронул существенную часть личности. Как правило, вскоре после начала лечения сны становятся менее прозрачными и четкими, что сильно затрудняет их толкование - в том числе и потому, что можно достигнуть уровня, на котором врач действительно больше не в силах охватить ситуацию. Доказательство этому - весьма субъективный (для врача) вывод о том, что сны становятся все непонят нее. Для сведущего нет ничего неясного, лишь непонима ющему вещи представляются запутанными и смутными. Природа снов сама по себе ясная, они точно соответствуют истинному положению дел. Взглянув на такие сны в последующей стадии лечения или даже спустя годы, часто хватаешься за голову: как можно было быть таким слепым? То есть если мы в ходе анализа натыкаемся на сны, которые, в отличие от ясных инициальных сновидений, явно темны, врачу следует не обвинять их в запутанности или пациента в намеренном сопротивлении, а вос принимать это как признак своего начинающегося непонимания. Точно так же психиатр, называющий пациента запутанным, должен распознать свою проекцию и назвать путаником самого себя, так как своеобразное поведение больного мешает пониманию его патологии. Кроме того, терапевтически чрезвычайно важно своевре менно дать себе в этом отчет, ведь ничто не вредит пациенту больше, чем постоянное (якобы) понимание. Он и так полагается на таинственное умение врача, про воцируя его профессиональное тщеславие, он буквально поселяется в самоуверенном "глубоком" понимании врача и теряет при этом всякое чувство реальности, что ста новится одной из существенных причин упорных перено сов и задержек в лечении.
Понимание, как известно, - очень субъективный процесс. Он может быть односторонним, когда врач понимает, а пациент нет. В этом случае врач считает своей обязанностью убедить пациента, а если тот вдруг не поддается убеждению, то врач упрекнет его в сопротивлении. В этом случае, то есть когда понимание односторонне, можно спокойно говорить о непонимании, потому что в принципе не важно, понимает ли врач; но все зависит от того, понимает ли пациент. Поэтому понимание должно быть, скорее, взаимопониманием как плодом совместных размышлений. Опасность при однос тороннем понимании состоит как раз в том, что врач составляет суждение о смысле сна на основании предвзя того мнения, соответствующего теории или даже истинного по существу. Но оно не вызовет добровольного согласия пациента и потому практически неверно; невер но еще и потому, что предвосхищает и тем самым парализует развитие пациента. Пациенту нельзя внушить истину, при этом мы обращаемся только к его голове, он должен сам дойти до этой истины - тогда мы достигнем сердца, что затрагивает глубже и действует сильнее.
Если же толкование врача соответствует только какой-либо теории или иному предвзятому мнению, то, даже если удастся убедить пациента или достичь известного успеха, причиной будет главным образом внушение, в отношении которого не следует тешиться иллюзиями. Конечно, в суггестивном воздействии нет ничего плохого, но его успех имеет свои пределы, оно также влияет на самостоятельность характера, что на длительную перс пективу нежелательно. Тот, кто занимается аналити ческим лечением, имплицитно верит в смысл и ценность сознавания, благодаря которому ранее бессознательные части личности подчиняются сознательному выбору и критике. Это ставит перед пациентом проблемы и требует сознательных оценок и решений. Но это означает, по существу, прямую провокацию этической функции и мобилизацию всей личности. Поэтому в отношении соз ревания личности аналитическое вмешательство стоит намного выше, чем внушение, представляющее собой нечто вроде волшебного средства, действующего во тьме и никогда не предъявляющего этических требований к личности. Внушение - всегда иллюзорное и лишь вспомо гательное средство, поэтому его по возможности следует избегать как несовместимого с принципом аналитическо го лечения. Конечно, во избежание суггестии врач до лжен осознавать ее возможность. Бессознательно же для него остается более чем достаточно суггестивного воз действия.
Если мы хотим не допустить сознательного внушения, то следует рассматривать толкование сновидения как не верное до тех пор, пока не найдена формула, с которой пациент будет согласен.
Эти правила обязательно надо учитывать в работе со сновидениями, неясными лишь потому, что ни врач, ни пациент их не понимают. Врач должен рассматривать такие сны как нечто совершенно новое, как информацию о неизвестных условиях, которые одинаково хорошо нужно понимать и ему, и пациенту. При этом само собой разумеется, что он отказывается от всяких теоретических предположений, и в каждом отдельном случае готов открыть новую теорию сновидений, ибо здесь необъят ное поле деятельности для первопроходческой работы. То, что сны представляют собой лишь исполнение вытес ненных желаний, - давно устаревшая точка зрения. Ко нечно, есть и сны, явно рисующие исполнившиеся желания или опасения. Но чего только в снах нет! Сны могут быть безжалостными истинами, философскими сен тенциями, иллюзиями, дикими фантазиями, вос поминаниями, планами, предвосхищением событий, даже телепатическими видениями, иррациональными переживаниями и Бог знает чем еще. Нельзя забывать: почти половина нашей жизни протекает в более или менее бессознательном состоянии. Специфическим про явлением бессознательного является сновидение. Как у души есть дневная сторона, сознание, так у нее есть и ночная сторона, бессознательная психическая жизнь, ко торую можно было бы представить себе как подобное сновидению фантазирование. И как в сознании есть не только желания и опасения, но и бесконечное множество других вещей, так существует и большая вероятность того, что наша сновидящая душа обладает таким же, а может, даже и намного большим богатством смыслов и возможностей, чем сознание, принципиальная природа которого заключается в концентрации, ограничении и исключительности.
При таком положении дел было бы не только оправда но, но настоятельно необходимо не допускать при анализе априорного доктринерского ограничения смысла сновидения. Нужно помнить, что нередко бывают пациенты, которые в духе старой сентенции даже в своих снах воспроизводят технический или теоретический жаргон соответствующего врача: Canis рапет somniat, piscator pisces (Собаке снится хлеб, рыбаку рыба (лат.). -Прим. пер.)
Причем это совсем не значит, что рыбы, которые снятся рыбаку - всегда только рыбы и ничего больше. Нет языка, который нельзя было бы использовать инос казательно. Нетрудно представить, как это может сбить врача с толку; бессознательное как будто даже имеет известную тенденцию "закручивать" врача в его собствен ной теории до изнеможения. Поэтому именно при анализе сновидений я стараюсь как можно больше отрешиться от теории (конечно, не совсем, ибо немного теории всегда необходимо), чтобы правильно понимать вещи. Теоретически мы ожидаем, что сон вообще имеет смысл. Это не всегда так, ведь есть сны, просто непонят ные - ни врачу, ни пациенту. Но это нужно допустить, чтобы вообще заниматься снами. Еще одна теория - что сон прибавляет сознательного понимания, а если это не так, то он недостаточно истолкован. Эту гипотезу мне приходится допускать, чтобы объяснить себе, почему я вообще анализирую сны. А вот все прочие теории, например, о функциях и структуре сновидения, - просто рабочие правила, подлежащие постоянной модификации. При этой работе ни на мгновение нельзя упускать из виду, что движешься по зыбкой почве, где единственной опорой является неуверенность. Так и хочется призвать толкователя снов: "Не думай, что понял!", чтобы он не спешил в своем толковании.
При неясном сне речь идет поначалу не о том, чтобы понять и истолковать, а о тщательном восстановлении контекста. Под этим я подразумеваю не безбрежное "свободное ассоциирование" по поводу образов сновиде ния, а тщательное сознательное освещение тех ассоциативных связей, которые объективно группируются вокруг них. Многих пациентов для этой работы еще нужно подготовить, потому что они, как и врач, имеют непреодолимую склонность сразу понимать и толковать, особенно под влиянием чтения или неудач ного анализа. В таких случаях первым делом ассоциируют теоретически, толкуя, а не понимая, и часто застре вают в этом. Как и врачу, пациенту хочется сразу "заглянуть за сон" в ошибочном допущении, что сон - просто фасад, скрывающий истинный смысл. Но так называемый фасад в большинстве домов совсем не иллюзия или обманчивое искажение, а соответствует содержанию дома и даже часто полностью выдает его. Поэтому картина сна и есть сам сон, она содержит весь смысл. Если я нахожу сахар в моче, то это сахар, а не просто фасад белка. То, что Фрейд называет "фасадом сновиде ния", это его неясность, являющаяся в действительности лишь проекцией непонимания. То есть о фасаде мы говорим только потому, что не понимаем сон. Поэтому лучше сказать, что речь идет о чем-то вроде непонятного текста, у которого вообще нет фасада, мы просто не можем его прочитать. Тогда не стоит толковать скрытое за ним сначала нужно попытаться его прочесть.
Как я уже сказал, лучше всего сделать это через восстановление контекста. Так называемое свободное ассоциирование не приведет к цели, как нельзя с его помощью расшифровать хеттскую надпись. Оно "выведет наружу" комплексы, но для этого сон не нужен, это с таким же успехом можно сделать на основании запреща ющей таблички или предложения в газете. Свободное ассоциирование извлекает комплексы, и только в исклю чительных случаях смысл сновидения. Чтобы понять смысл сна, надо как можно ближе придерживаться его образов. Если снится еловый стол, то недостаточно ассоциации с собственным письменным столом, - уже по той простой причине, что стол сновидца сделан не из елового дерева. Однако во сне однозначно имеется в виду еловый стол. Если предположить, что сновидцу больше ничего не приходит в голову, то это затруднение имеет объективное значение, потому что оно намекает, что в непосредственном окружении образа господствует особая тьма, которая должна бы заставить задуматься. В нор мальной ситуации возникли бы десятки ассоциаций с еловым столом, и то, что это не так, уже значительно. В этом случае следует вернуться к образу, и я тогда обычно говорю своим пациентам: "Представьте себе, что я вооб ще не знаю, что значат слова "еловый стол", и дайте мне такое описание предмета и его естественной истории, чтобы я понял, что это такое". Таким образом удается приблизительно выявить весь контекст образа сновиде ния. После того, как это сделано для всего сна, может начинаться риск толкования.
Каждое толкование есть лишь гипотеза, попытка проч тения незнакомого текста. Отдельный неясный сон редко можно истолковать сколь-нибудь надежно. Поэтому я придаю небольшое значение толкованию изолированных сновидений. Более или менее надежны только серии снов, когда последующие сновидения исправляют ошибки в толковании предыдущих. Да и основные содержания и мотивы в серии различимы намного лучше. Поэтому я советую своим пациентам тщательно записывать свои сны и толкования. Я прошу их именно так готовить сновидения, принося на консультацию уже записанный сон и контекст ный материал. На более поздних этапах я позволяю им самим разрабатывать толкования. Таким образом пациент учится правильно обращаться со своим бессознательным и без врача.
Если бы сны были только источником информации об этиологически важных моментах, то всю работу с ними можно было бы спокойно оставить врачу. Или если бы врач использовал сновидения только для того, чтобы извлечь из них полезные намеки или психологические выводы, то моя методика была бы избыточной. Но так как сновидения могут содержать больше того, что служит подспорьем в ремесле врача (как это показывают мои примеры), то анализу снов следует уделять особое внимание. Ведь иной раз речь идет даже об опасности для жизни. Среди многих случаев такого рода мне особенно запомнился следующий. Один из моих коллег-врачей, немного старше меня, имел обыкновение подтрунивать надо мной при встрече по поводу толкования снов. Встретившись со мной на улице, он как-то воскликнул:
"Ну, как дела? Все еще толкуем сны? Вот, кстати, мне недавно приснилось нечто идиотское. Это тоже что-нибудь значит?" Ему приснилось: "Я поднимаюсь на высокую гору по крутому склону. Поднимаюсь все выше, стоит чудесная погода. Чем выше взбираюсь тем мне радостнее, хочется вечно так подниматься. Когда я добираюсь до вершины, душевный подъем и ощущение счастья так. велики, что я чувствую, что мог бы подняться и дальше в космос. Я действительно могу это сделать и поднимаюсь в воздух. Просыпаюсь в полном экстазе".
На это я ему ответил: "Дорогой коллега, так как я знаю, что альпинизм Вы бросить не можете, то я хотел бы убедительно попросить Вас отказаться отныне от всех одиночных походов. Когда Вы идете в горы, берите двух проводников, которым под честное слово пообещаете абсо лютное повиновение". Он рассмеялся: "Вы неисправимы", и мы распрощались. Я больше никогда его не видел. Через два месяца после этого раздался первый звонок: в одиноч ном походе его накрыла лавина, но в последний момент откопал случайно находившийся неподалеку военный пат руль. Три месяца спустя наступил конец: во время восхож дения без проводника с молодым приятелем он, как видел стоявший ниже проводник, буквально шагнул в воздух при спуске по стене, рухнул на голову ожидавшего ниже приятеля и оба скатились в пропасть. Это был ekstasis (Восхищение (гр.) - крайняя степень восторга, исступленное состояние. — Прим. ред.) во всех отношениях.
При всем моем скепсисе и критичности я никогда не считал сновидения фактором, которым можно пренеб речь. Если они кажутся глупыми, то на самом деле глупы мы сами, ибо не обладаем способностью правильно прочитать загадочное послание нашей ночной стороны. Но тем тщательнее следовало бы клинической психологии изощрять свое восприятие систематической работой над снами, ведь по меньшей мере половина нашей душевной жизни проходит в ночной тьме. Так же, как сознание не полностью бездействует ночью, бессозна тельное проявляется в нашей дневной жизни. Никто не сомневается в важности сознательного переживания, с чего тогда сомневаться в значении бессознательной жизни? Это тоже наша жизнь, иногда даже более опас ная или полезная, чем дневная.
Поскольку сновидения дают информацию о скрытой внутренней жизни и выявляют компоненты личности, кото рые в дневной жизни означают лишь невротические симптомы, то пациента можно лечить не только сознатель но, но и бессознательно. Насколько позволяют судить наши нынешние знания, единственный путь для этого -ассимиляция сознанием содержаний бессознательного.
Под ассимиляцией в этом случае следует понимать взаимное проникновение сознательных и бессознатель ных содержаний, а не их одностороннюю оценку, перетол кование и переиначивание сознанием (как принято ду мать, да и практиковать). В этом отношении существуют очень далекие от истины представления о ценности и значении бессознательных содержаний. Как известно, фрейдовская теория видит бессознательное в абсолютно негативном свете, равно как и примитивный человек, по мнению этой школы, подлинное чудовище. Россказни об ужасном первобытном человеке вместе с учением об инфантильно-извращенно-криминальном бессознательном смогли представить естественный феномен, каковым, соб ственно, является бессознательное, опасным монстром. Как если бы все доброе, все разумное, все достойное жизни и прекрасное было прописано только в сознании! Неужели мировая война с ее ужасами еще не открыла нам глаза чуть пошире и мы все еще не видим, что наше сознание - вещь гораздо более дьявольская и извращен ная, чем естественная сущность (Naturwesen) бессозна тельного?
Недавно меня упрекнули в том, что моя теория ассимиляции бессознательного подрывает культуру и вве ряет примитивному наши величайшие ценности. Подоб ное мнение может основываться только на совершенно ошибочном представлении о бессознательном как о мон стре. Это представление проистекает из страха перед природой и реальной действительностью. Фрейдовская теория для спасения из воображаемых когтей бессозна тельного изобрела понятие сублимации. То, что реально и существует как таковое, не может быть алхимически сублимировано, а сублимированное вообще никогда не было тем, чем казалось неправильному толкованию.
Бессознательное не демоническое чудовище, а индиф ферентная в моральном, эстетическом и интеллектуаль ном отношении естественная сущность, опасная только при безнадежно неправильном сознательном отношении к ней. Опасность бессознательного возрастает по мере его вытеснения. Но в тот момент, когда пациент начинает ассимилировать свои бывшие неосознанными содержания, уменьшается и опасность. Диссоциация личности, боязливое разделение дневной и ночной стороны пре кращается с продвижением ассимиляции. То, чего опасает ся мой критик, затопление сознания бессознательным, случа ется всего скорее как раз тогда, когда бессознательное отрезается от участия в жизни вытеснением, ложным толкованием и недооценкой.
Основная ошибка по отношению к бессознательному заключается, пожалуй, в распространенном предполо жении, что его содержания однозначны и имеют неизмен ное значение. По моему скромному разумению, это пред ставление слишком наивно. Душа как саморегулирующа яся система сбалансирована, как и жизнь тела. Для всех эксцессов сразу же и неизбежно наступают компен сации, без них не было бы ни нормального обмена веществ, ни нормальной психики. В этом смысле теорию компенсации можно вообще объявить основным прави лом психической жизни. Недостаток здесьвызывает избыток там. Поэтому и отношения между сознанием и бессознательным - также компенсаторные. Это одно из самых обоснованных рабочих правил толкования снов. В практическом толковании мы всегда с пользой можем задать вопрос: какая сознательная установка ком пенсируется этим сном?
Компенсация, как правило, не просто иллюзорное исполнение желания, а реальность, которая становится тем сильнее, чем больше она вытесняется. Жажда, как известно, не проходит от того, что ее вытесняют. Поэтому содержание сна следует воспринимать всерьез, как реаль ность, и включать ее в сознательную установку как один из определяющих факторов. Если человек не делает этого, то он остается в плену той эксцентричной, однос торонне перекошенной сознательной установки, которая и потребовала бессознательной компенсации. При этом нельзя представить себе, как достичь правильного предс тавления о себе самом и сбалансированного поведения.
Если бы кому-нибудь пришло в голову поставить бес сознательное содержание на место сознательного (именно этого опасаются мои критики), то оно, конечно же, вытеснило бы последнее, и ранее сознательное содер жание взяло бы на себя компенсаторную роль. При этом бессознательное полностью изменило бы облик и стало бы боязливо разумным в резком контрасте с предшест вовавшим положением дел. Бессознательное обычно не считают способным на такое, хотя это происходит посто янно и является его исконной функцией. Каждый сон есть источник информации и контроля, а потому - эффективнейшее вспомогательное средство развития личности.
В бессознательном самом по себе нет взрывоопасных вещей, если только надменное или трусливое сознание не нагромоздило их там. Тем больше оснований не про ходить мимо без внимания!
По этим причинам я взял за правило задавать при каждом толковании вопрос: какая сознательная установ ка компенсируется этим сновидением? То есть я ставлю сон в тесную взаимосвязь с состоянием сознания, я Даже утверждаю, что без знания сознательной ситуации сон вообще нельзя истолковать сколь-нибудь надежно. Толь ко руководствуясь сознательной установкой, можно опре делить, какой знак следует придать бессознательным содержаниям. Ведь сон не изолированное событие, отре занное от дневной жизни и ее характера. Если он таким представляется, то это не более чем непонимание, субъ ективная иллюзия. В действительности между сознанием и сновидением существует строжайшая причинная связь и тончайшая взаимозависимость.
Я хотел бы пояснить эту важную процедуру оценки бессознательных содержаний на примере. Молодой чело век предложил мне следующий сон: "Мой отец уезжает из дому на своей новой машине. Он едет очень неловко, и я волнуюсь из-за его очевидной глупости. Отец вкривь и вкось едет задним ходом, подвергая опас ности автомобиль, и наконец врезается в стену, сильно повреждая машину. Я в ярости кричу ему, чтобы он вел себя по-человечески. Тут отец смеется, и я вижу, что он совершенно пьян". У сновидения нет реальной основы в виде действительного события такого рода. Пациент уверен, что его отец, даже будучи пьян, никогда не повел бы себя так. Он сам автомобилист, очень умеренный в потреблении спиртного, особенно за рулем; он может сильно рассердиться из-за неумелого вождения и незначительных повреждений машины. Отно шение к отцу положительное. Он восхищается им, пото му что тот, по его словам, необыкновенно удачлив. Без особых ухищрений в толковании можно сказать, что сон рисует отца в крайне неблагоприятном свете. Как же надо ответить на вопрос о значении сновидения для сына? Возможно, его отношение к отцу только внешне хорошее, а в действительности состоит из гипер компенсированных сопротивлений? В этом случае содер жанию сновидения следует приписать положительный знак, т.е. нужно было бы сказать: "Это Ваше истинное отношение к Вашему отцу". Но так как в реальном отношении сына к отцу нельзя найти ничего не вротически двусмысленного, неоправданно обременять чувства молодого человека столь уничижительным выво дом. Терапевтически это было бы просто ошибкой.
Но если его отношение к отцу действительно хорошее, зачем тогда сновидению специально изобретать столь невероятную историю, чтобы дискредитировать отца? В бессознательном сновидца должна быть тенденция, породившая этот сон. Может быть, у него все же есть сопротивления - из зависти или по другим мотивам неполноценности? Прежде чем упрекать, что неоправдан но и опасно, не лучше ли спросить - не почему, а зачем ему приснился такой сон? В этом случае ответ будет -его бессознательное, очевидно, хочет принизить отца. Если мы примем эту тенденцию как компенсаторный факт, то мы вынуждены сделать вывод, что его отношение к отцу не просто хорошее, но даже слишком хорошее. И действительно, он как раз тип, который французы назы вают fils a papa (Папенькин сынок (фр.) -Прим. пер.).
Отец в существенной мере гарантирует его жизнь, и сновидец еще живет как бы "начерно", ожиданиями буду щего. В этом заключается даже некоторая опасность: из-за отца он не видит своей собственной действитель ности; вот почему бессознательное нарочно обращается к кощунству, чтобы принизить отца и, тем самым, воз высить сновидца. Конечно, аморальная процедура! Неделикатный отец был бы возмущен, но это весьма целесообразная компенсация, ибо она заставляет сына противопоставить себя отцу, без чего он никогда не смог бы прийти к осознанию самого себя.
Это последнее толкование было правильным и потому подействовало, т.е. вызвало спонтанное согласие сновидца, и при этом ни одна действительно существовав шая ценность не была задета ни у отца, ни у сына. Но это толкование стало возможным только при тщательном осве щении всей сознательной феноменологии отношений между отцом и сыном. Без знания сознательной ситуации истинный смысл сна остался бы in suspensо (В подвешенном состоянии (лат.) — Прим. ред.).
Для ассимиляции содержаний сновидения очень важно бережно относиться к реальным ценностям сознательной личности, ведь иначе ассимиляция просто невозможна. Признание бессознательного - это не большевистский эксперимент, который ставит все с ног на голову и тем создает состояние, которое нужно исправить. Поэтому надо строго следить за тем, чтобы ценности сознательной личности были сохранены, ведь компенсация эффективна только тогда, когда она взаимодействует с целостным сознанием. При ассимиляции речь никогда не идет об "или-или", а всегда об "и - и".
Как для толкования сна необходимо иметь точное знание соответствующей установки сознания, так в отно шении символики сновидения важно учитывать фило софские, религиозные и моральные убеждения. Практически полезнее рассматривать символику сна не семиотически, т.е. как знак или симптом постоянного характера, а как подлинный символ, т.е. выражение еще не распознанного сознанием и понятийно не сфор мулированного содержания, соотносящегося с определен ной установкой сознания. Я говорю, что практически целесообразно действовать так, потому что теоретически есть сравнительно стабильные символы, при толковании которых, однако, не следует соотносить их с содержатель но известным и понятийно формулируемым. Если бы таких относительно постоянных символов не было, то о структуре бессознательного вообще ничего нельзя было бы сказать, поскольку не было бы ничего доступного выделению и обозначению.
Может показаться странным, что я придаю относительно постоянным символам неопределенный (в содержательном плане) характер. Если бы это было не так, то они были бы не символами, а знаками или симптомами. Как известно, фрейдовская школа предпола гает постоянные сексуальные символы, т.е. в данном случае знаки, и придает им определенный характер. К сожалению, как раз фрейдовское понятие сексуальности бесконечно растяжимо и до такой степени расплывчато, что в нем может поместиться почти все. Хоть слово и звучит знакомо, но обозначаемое им содержание это X, который колеблется, мерцающий и неопределенный, между крайностями физиологической функции и самыми возвышенными озарениями духа. Поэтому я предпочитаю исходить из того, что символ обозначает неизвестную, трудно познаваемую и, в конечном счете, никогда пол ностью не известную величину. Не стоит догматически предполагать, что знакомое слово обозначает знакомую вещь. Возьмем для примера так называемые фаллические символы, которые, якобы, обозначают исключительно membrum virile (Мужской половой член (лат.) - Прим. пер.).
Но с точки зрения психики и membrum является, как показывает Кранефельдт (Kranefeldt)1 в недавней работе, символом довольно обширного содержания; так, древним и примитивным народам, очень щедро пользовавшимся фаллическими символами, никогда не приходило в голову смешивать фаллос как ритуальный символ с пенисом. фаллос всегда означал созидательную мана, "чрезвычай но действенное", пользуясь выражением Леманна (Leh-mann),исцеляющую и оплодотворяющую силу, выражав шуюся, равным образом, также и быком, ослом, гранатом, йони, козлом, молнией, лошадиной подковой, танцем, магическим соитием на поле, menstruum (Менструальный цикл, -Прим. ред.) и многими другими аналогиями - точно как и в сновидении. То, что лежит в основе всех аналогий, в том числе и сексуаль ности, - это архетипический образ неопределенного характе ра, к которому психологически ближе всего, пожалуй, примитивный символ мана.
Все эти символы относительно постоянны, но при этом в каждом конкретном случае у нас нет априорной уверенности, что символ и практически должен истолковываться именно так.
Практическая необходимость может быть совсем дру гой. Конечно, если бы нашей задачей было бы теоретичес кое, т.е. научно исчерпывающее толкование, то мы долж ны были бы связать эти символы с архетипами. Но на практике это может быть просто ошибкой, потому что конкретная психологическая ситуация пациента может не требовать отвлечения на теорию сновидений. Поэтому in praxi (На практике (лат.) - Прим. пер.) лучше прежде всего посмотреть, каково зна чение символа относительно сознательной установки, т.е. не обращаться с символом как с чем-то жестким. Иначе говоря, следует отказаться от всякой предвзятости и авторитарности и исследовать (в первую очередь) зна чение символов для пациента. Само собой разумеется, что теоретическое толкование при этом останавливается на полдороги, а часто и вообще в самом начале. Если же практик слишком увлекается жесткими символами, то он впадает в бесплодную рутину и опасный догматизм, с которым он пройдет мимо пациента. К сожалению, я вы нужден отказаться от иллюстрации сказанного примером, потому что сам пример потребовал бы стольких подробнос тей, что мне не хватило бы времени. Кроме того, я уже опубликовал достаточно материала по этой проблеме.
Очень часто уже в начале лечения бывают сны, открывающие врачу всю программу бессознательного на далекую перспективу. Такое понимание обеспечивается знанием относительно устойчивой символики. Но реально совершенно невозможно объяснить пациенту глубинное значение сновидения. С этой стороны мы тоже ограничены практическими соображениями. Прогностически же и диагностически такая информация может иметь величай шее значение. Однажды ко мне обратились за консуль тацией по поводу семнадцатилетней девушки. Один из специалистов высказал предположение, что речь может идти о начале прогрессирующей мышечной атрофии, дру гой считал, что речь идет об истерии. В связи с этим последним мнением привлекли и меня. Это было похоже на соматическое расстройство, но были и истерические признаки. Я спросил о снах. Пациентка сразу же ответила:
"Да, мне снятся кошмарные сны. "Сегодня мне снилось, что я прихожу домой ночью. Повсюду мертвая тишина. Дверь в салон полуоткрыта, и я вижу, как моя мать, висящая на люстре, раскачивается на холодном ветру, дующем из открытых окон. Потом мне снилось, что ночью в доме поднимается страшный шум. Я иду пос мотреть и обнаруживаю, что по квартире мечется испуганная лошадь. Наконец она находит дверь в коридор и выпрыгивает из окна четвертого этажа на улицу. Я с ужасом видела, как она, разбившись, лежала там внизу".
Уже только зловещий характер сновидений заставляет насторожиться. Но и у других людей бывают кошмарные сны. Поэтому нам необходимо подробнее заняться зна чением двух основных символов "мать" и "лошадь". Речь, по-видимому, идет об эквивалентах, потому что обе они совершают одно и то же: суицид. "Мать" - это архетип, который намекает на первоисточник, природу, пассивно порождающее (вещество, materia), следовательно, материальную природу, лоно (матку) и вегетативные функции. Он указывает на бессознательное, естественное и инстинктивное, физиологическое, тело, в котором чело век живет или заключен, потому что "мать" - это и сосуд, полость (опять же лоно), несущая и питающая; психи чески выражает основы сознания. С включенностью и облекаемостью связано темное, ночное и страшное (тес нота). Все эти намеки передают большую часть мифологических и этимологических вариантов понятия матери или существенную часть понятия инь китайской философии. Это не индивидуальное приобретение 17-лет ней девушки, а коллективное наследие. С одной стороны оно еще живет в языке, а с другой - это наследственная структура психики, обнаруживаемая во все времена и у всех народов.
Слово "мать" относится, видимо, к хорошо знакомой индивидуальной матери, "моей матери", но как символ -к упорно сопротивляющейся понятийной формулировке, подоплеку которой очень неопределенно и на уровне предчувствия можно было бы обозначить как скрытую природную, телесную жизнь, - что опять слишком узко и исключает много обязательных побочных значений. Лежащий в основе образа первичный психический факт исключительно всеобъемлющ и может быть понят только при самом широком взгляде, да и то лишь на уровне предчувствия. Именно поэтому необходимы символы.
Если мы подставим найденное выражение в сон, то толкование будет следующим: бессознательная жизнь раз рушает сама себя. Это весть сознанию и всякому, кто имеет уши, чтобы слышать.
"Лошадь" - широко распространенный в мифологии и фольклоре архетип. Как животное она представляет не-чело-веческую психику, до-человеческое, животное, следователь но - бессознательно-психическое; поэтому лошади в фольклоре ясновидящи, и время от времени говорят. Как верхо вые животные они тесно связаны с архетипом матери (валькирии, несущие мертвых героев в Вальгаллу, тро янский конь и т.д.). В качестве находящихся под человеком они представляют лоно и встающий из него мир инстинктов. Лошадь есть dynamis (Движитель (греч.) - Прим. пер.) и средство передвижения, она несет человека, как инстинкт, но и подвержена панике, потому что ей не хватает высших качеств сознания. Она имеет отношение к магии, т.е. иррациональному, волшебному действию, особенно черные (ночные) лошади, предвещающие смерть.
Следовательно, "лошадь" - эквивалент "матери" с легким смещением оттенка значения с жизни-пер вопричины на просто животную, физическую жизнь. Если мы подставим это выражение в текст сновидения, то получим: животная жизнь разрушает сама себя.
То есть смысл обоих снов почти идентичен, причем второй, как это обычно и бывает, выражается более специфически. Нетрудно заметить особую тонкость сна: он не говорит о смерти индивида. Как известно, может сниться и собственная смерть, но тогда это не всерьез. Когда дело доходит до такого, сновидение говорит другим языком. Таким образом, оба сна указывают на тяжелое органическое заболевание с летальным исходом. Этот прогноз вскоре подтвердился.
Что 'же касается вопроса относительно устойчивых символов, то данный пример может дать некоторое представление об их природе. Их бесконечно много, все они отличаются тончайшими сдвигами оттенков значения. На учное определение их природы возможно только путем сравнительных мифологических, фольклорных, историко-религиозных и этимологических исследований. В сновидении филогенетически сложившаяся сущность психики проявляется намного больше, чем в сознании. Во сне говорят ее образы и побуждения, произрастающие из самой первобытной природы. Через ассимиляцию бессозна тельных содержаний жизнь сознания, легко отклоняющаяся от закона природы, может быть приближена к нему; тем самым мы возвращаем пациента к его природным внут ренним законам.
Я изложил здесь лишь элементарное. Рамки доклада не позволили собрать отдельные кирпичики и соорудить то здание, которое возводится бессознательным в каждом отдельном анализе и осуществляется до окончательного восстановления всей личности. Путь последовательных ассимиляции ведет далеко за пределы важного для врача успеха лечения и направлен к далекой цели, возможно, вызвавшей жизнь в качестве первопричины: к полной реализации целостного человека, к индивидуации. Мы, врачи, стали, пожалуй, первыми сознательными наблюда телями этого темного природного процесса. Правда, мы обычно видим лишь болезненно разлаженную часть развития и теряем пациента из виду, когда он исцелен. Но как раз после выздоровления предоставляется насто ящая возможность для изучения нормального процесса, идущего годы и десятилетия. Если бы мы хоть что-то знали о целях бессознательной тенденции развития и если бы врач черпал свою психологическую информацию не из патологической фазы расстройства, то, возможно, открывающиеся сознанию в сновидениях процессы производили бы менее запутанное впечатление и можно было бы яснее увидеть, на что нацелены символы в конечном счете. По моему мнению, каждый врач должен отдавать себе отчет в том, что любой психотера певтический метод, и особенно аналитический, вмешивается в целенаправленную систему и процесс то в одном, то в другом месте, и вскрывает их отдельные фазы, которые кажутся противоречивыми по своей направлен ности. Каждый анализ показывает лишь одну часть или один аспект лежащего в основе процесса, поэтому казуис тические сравнения могут поначалу вызвать лишь безнад ежную путаницу. Поэтому я охотно ограничился элемен тарным и практическим, так как только в непосредствен ной близости от повседневной практики возможно прийти к сколь-нибудь удовлетворительному взаимопониманию.

Дизайн 2010 - 2012 год     По всем вопросам и предложениям пишите на goldbiblioteca@yandex.ru