логотип сайта www.goldbiblioteca.ru

Читать книги он-лайн русская классика

 

Русская классика

Зарубежная классика

Некрасов Николай Алексеевич. Элегии и думы 

Элегии и думы




Элегии и думы


* 1. Говорун (Записки петербургского жителя А. Ф. Белопяткина)

* 2. Чиновник ("Как человек разумной середины...")

* 3. Отрывок ("Родился я в губернии...")

* 4. "Стишки! стишки! давно ль и я был гений?.."

* 5. Новости. Газетный фельетон ("Почтеннейшая публика! на днях...")

* 6. Современная ода ("Украшают тебя добродетели...")

* 7. "Я за то глубоко презираю себя..."

* 8. В дороге ("Скучно! скучно! .. Ямщик удалой...")

* 9. Пьяница ("Жизнь в трезвом положении...")

* 10. "Отрадно видеть, что находит..."

* 11. Колыбельная песня (Подражание Лермонтову) ("Спи, пострел, пока безвредный!..")

* 12. "Пускай мечтатели осмеяны давно..."

* 13. "Когда из мрака заблужденья..."

* 14. Перед дождем ("Заунывный ветер гонит...")

* 15. Огородник ("Не гулял с кистенем я в дремучем лесу...")

* 16. Тройка ("Что ты жадно глядишь на дорогу...")

* 17. Родина ("И вот они опять, знакомые места...")

* 18. Псовая охота ("Сторож вкруг дома господского ходит...")

* 19. (Подражание Лермонтову) ("В неведомой глуши, в деревне полудикой...")

* 20. "- Так, служба! сам ты в той войне..."

* 21. Нравственный человек ("Живя согласно с строгой моралью...")

* 22. "Если, мучимый страстью мятежной..."

* 23. "Еду ли ночью по улице темной..."

* 24. "Ты всегда хороша несравненно..."

* 25. Вино

* 26. "Поражена потерей невозвратной..."

* 27. "Вчерашний день, часу в шестом..."

* 28. "Так это шутка? Милая моя..."

* 29. "Да, наша жизнь текла мятежно..."

* 30. "Я не люблю иронии твоей."

* 31-34. На улице

* 31. Вор (Из цикла "На улице")

* 32. Проводы (Из цикла "На улице")

* 33. Гробок (Из цикла "На улице")

* 34. Ванька (Из цикла "На улице")

* 35. "Мы с тобой бестолковые люди..."

* 36. Мое разочарованье ("Говорят, что счастье наше скользко...")

* 37. Деловой разговор ("Вот почта новая. Какая груда дел!..")

* 38. Новый год ("Что новый год, то новых дум...")

* 39. За городом ("Смешно! нас веселит ручей, вдали журчащий...")

* 40. Старики ("Неизбежные напасти...")

* 41. Из Гейне ("Ах, были счастливые годы!..")

* 42. "Блажен незлобивый поэт..."

* 43. Муза ("Нет, Музы ласково поющей и прекрасной...")

* 44. Прекрасная партия ("У хладных невских берегов...")

* 45. "О письма женщины, нам милой!.."

* 46. Буря ("Долго не сдавалась Любушка-соседка...")

* 47. Памяти Белинского ("Наивная и страстная душа...")

* 48. Застенчивость ("Ах ты, страсть роковая, бесплодная...")

* 49. Отрывки из путевых записок графа Гаранского ("Я путешествовал недурно: русский край...")

* 50. Филантроп ("Частию по глупой честности...")

* 51. В деревне ("Право, не клуб ли вороньего рода...")

* 52. Признания труженика ("По моей громадной толщине...")

* 53. Несжатая полоса ("Поздняя осень. Грачи улетели...")

* 54. Влас ("В армяке с открытым воротом...")

* 55. "Чуть-чуть не говоря: "Ты сущая ничтожность!"..."

* 56. Маша ("Белый день занялся над столицей...")

* 57. Свадьба ("В сумерки в церковь вхожу. Малолюдно...")

* 58. "Давно - отвергнутый тобою..."

* 59. Памяти Асенковой "В тоске по юности моей...")

* 60. "Я сегодня так грустно настроен..."

* 61-63. Последние элегии

* 61. "Душа мрачна, мечты мои унылы..." (Последние элегии. 1.)

* 62. "Я рано встал, недолги были сборы..." (Последние элегии. 2.)

* 63. "Пышна в разливе гордая река..." (Последние элегии. 3.)

* 64. "Праздник жизни - молодости годы -..."

* 65. "Безвестен я. Я вами не стяжал..."

* 66. Извозчик ("Парень был Ванюха ражий...")

* 67. "Тяжелый крест достался ей на долю..."

* 68. Секрет ("В счастливой Москве, на Неглинной...")

* 69. На родине ("Роскошны вы, хлеба заповедные...")

* 70. В больнице ("Вот и больница. Светя показал...")

* 71. В. Г. Белинский ("В одном из переулков дальних...")

* 72. Гадающей невесте ("У него прекрасные манеры...")

* 73. Забытая деревня ("У бурмистра Власа бабушка Ненила...")

* 74. "Замолкни, Муза мести и печали!.."

* 75. Саша. Поэма.

* 76. Демону ("Где ты, мой старый мучитель...")

* 77. "Где твое личико смуглое..."

* 78. "Внимая ужасам войны..."

* 79. "Тяжелый год - сломил меня недуг..."

* 80. Влюбленному ("Как вести о дороге трудной...")

* 81. Княгиня ("Дом - дворец роскошный, длинный, двухэтажный...")

* 82. "Самодовольных болтунов..."

* 83. Поэт и гражданин ("Опять один, опять суров...")

* 84. Тургеневу ("Прощай! Завидую тебе...")

* 85. Прости ("Прости! Не помни дней паденья...")

* 86. Школьник ("- Ну, пошел же, ради бога!..")

* 87. "Как ты кротка, как ты послушна..."

* 88. "Я посетил твое кладбище..."

* 89. "Несчастные"

* Песня преступников ("Дружней! работа есть лопатам...")




1. Говорун


Записки петербургского жителя А.Ф. Белопяткина



<< Глава 1 >>




1



Да, Новый год!..

...

... Я предан сокрушенью

Не пьется мне, друзья:

Мир ближе к разрушенью,

К могиле ближе я.

Льдом жизненного холода

Не сковано еще,-

В вас сердце, други, молодо,

Свежо и горячо.

Еще вам свет корыстию

Рассудка не растлил,

И жизни черной кистию

Злой рок не зачернил.

За счастьем безбоязненно

Пока вы мчитесь вдаль,

И гостьей неприязненной

Не ходит к вам печаль.

Увы!.. Она пробудится,

Час близок роковой!

И с вами то же сбудется,

Что сталося со мной.

В дни возраста цветущего

Я так же был готов

Взять грудью у грядущего

И славу, и любовь.

Кипел чудесной силою

И рвался всё к тому,

Чего душой остылою

Теперь и не пойму.

В житейских треволнениях

Терпел и стыд и зло

И видел в сновидениях

В венке свое чело.

Любил - и имя чудное

В отчаяньи твердил,-

То было время трудное:

Насилу пережил!



2



Когда восторг лирический

В себе я пробужу,

Я вам биографический

Портрет свой напишу.

Тогда вы всё узнаете -

Как глуп я прежде был,

Мечтал, как вы мечтаете,

Душой в эфире жил,

Бежать хотел в Швейцарию -

И как родитель мой

С эфира в канцелярию

Столкнул меня клюкой.

Как горд преуморительно

Я в новом был кругу,

И как потом почтительно

Стал гнуть себя в дугу.

Как прежде, чем освоился

Со службой, всё краснел,

А после успокоился,

Окреп и потолстел.

Как гнаться стал за деньгами,

Изрядно нажился,

Детьми, и деревеньками,

И домом завелся...



3



Но счастье скоротечное

Изменчиво и зло!

Друзья мои сердечные,

Не вечно мне везло!

Терплю беду великую

С семейной стороны:

Я взял тигрицу дикую

Во образе жены...

Но что вперед печалиться?

Покуда погожу...

Наверно, всякий сжалится,

Как всё перескажу.

Большой портрет к изданию

Списать с себя велю,

И в Великобританию

Гравировать пошлю.

Как скоро он воротится,

Явлюсь на суд людской,

Без галстука, как водится,

С небритой бородой.



4



Чтоб дни мои смиренные

В несчастье коротать,

Записки современные

Решился я писать.

Дворянство и купечество

И всех других чинов

И званий человечество

Я видел без очков.

Как мир земной вращается,

Где тихо, где содом,-

Всё мною замечается,

Сужу я обо всем.

Болтать мне утешительно,

И публику прошу

Всё слушать снисходительно,

Что я ей расскажу.



5



Столица наша чудная

Богата через край,

Житье в ней нищим трудное,

Миллионерам - рай.

Здесь всюду наслаждения

Для сердца и очей.

Здесь всё без исключения

Возможно для людей:

При деньгах вдвое вырасти,

Чертовски разжиреть,

От голода и сырости

Без денег умереть.

(Где розы, там и тернии -

Таков закон судьбы!

Бедняк, живи в губернии:

Там дешевы грибы).

С большими здесь и с малыми

В одном дому живешь,

И рядом с генералами

По Невскому идешь.

Захочешь позабавиться -

Берешь газетный лист,

Задумаешь прославиться -

На то есть журналист:

Хвалы он всем славнейшие

Печатно раздает,

И как - душа добрейшая -

Недорого берет!

Чего б здесь не увидели,

Чего бы не нашли?

Портные, сочинители,

Купцы со всей земли,

Найлучшие сапожники,

Актеры, повара,

С шарманками художники

Такие, что - ура!

Я в них влюблен решительно,

И здесь их воспою...



6



Поют преуморительно

Они галиматью.

Прикрыв одеждой шкурочку

Для смеха и красы,

С мартышками мазурочку

Выплясывают псы.

И сам в минуту пьяную

По страсти иль нужде

Шарманщик с обезьяною

Танцует (падеде).

Всё скачет, всё волнуется,

Как будто маскарад.

А русский люд любуется:

"Вот немцы-то хитрят!"

Да, сильны их познания,

И ловкость мудрена...

Действительно, Германия -

Ученая страна!



(Захочешь продолжения

Описанных чудес -

Ступай на представления

Прославленных пиес .)



7



Придет охота страстная

За чтение засесть -

На то у нас прекрасная

Литература есть.

Цепями с модой скованный,

Изменчив человек.

Настал (иллюстрированный)

В литературе век.

С тех пор, как шутка с "Нашими"

Прошла и удалась,

Тьма книг с политипажами

В столице развилась.

Увидишь тут Суворова

(Известный был герой),

Историю которого

Состряпал Полевой.

Одетого как барина,

Во всей его красе,

Увидишь тут Булгарина

В бекеше, в картузе.

Различных тут по званию

Увидишь ты гуляк

И целую компанию

Салопниц и бродяг.

Рисунки чудно слажены,

В них каждый штрих хорош,

Иные и раскрашены:

Ну, нехотя возьмешь!

Изданья тоже славные -

Бумага так бела,-

Но часто презабавные

Выходят здесь дела.

Чем книга нашпигована,

Постигнуть нет ума:

В ней всё иллюминовано,

А в тексте мрак и тьма!

В рисунках отличаются

Клот, Тимм и Нетельгорст,

Все ими восхищаются...

Художественный перст!



8



Когда беда случилася,

И хочешь, чтоб в груди

Веселье пробудилося -

В Большой театр иди.

Так ножки разлетаются,

Так зала там блестит,

Так платья развеваются -

Величественный вид!..

Ох!.. много с трубкой зрительной

Тут можно увидать!

Ее бы "подозрительной"

Приличней называть.

Недавно там поставили

Чудесную "Жизель"

И в ней плясать заставили

Приезжую мамзель.

Прекрасно! восхитительно!

Виват, девица Гран!

В партере все решительно

Кричали: "(Се шарман)!"

Во мне зажглася заново

Поэзией душа...

А впрочем, Андреянова

Тут тоже хороша!



9



В душе моей остылую,

Лишенную всех сил,

"Русланом и Людмилою"

Жизнь Глинка разбудил.

Поэма музыкальная

Исполнена красот,

Но самое печальное

Либретто: уши рвет!

Отменно мне понравилась

Полкана голова:

Едва в театр уставилась

И горлом здорова!

Искусно всем украшена -

От глаз и до усов.

Как слышал я, посажено

В ней несколько певцов

(Должно быть, для политики,

Чтоб петь ее слова)-

Не скажут тут и критики:

"Пустая голова!.."



10



Извел бы десть бумаги я,

Чтоб только описать,

Какую Боско магию

Умеет представлять.

Ломал он вещи целые

На малые куски,

Вставлял середки белые

В пунцовые платки,

Бог весть, куда забрасывал

И кольца, и перстни,

И так смешно рассказывал,

Где явятся они.

Ну, словом, Боско рублики,

Как фокусник и враль,

Выманивал у публики

Так (ловко), что не жаль!



11



Взамен его приехали

Цыганы из Москвы -

Скажите, не потеха ли?..

Не знаю, как-то вы,

А я, когда их слушаю,

Дыханье затая,

Чуть сам невольно с (Грушею)

Не гаркну "Соловья".

Раз собственной персоною,

Забыв лета и класс,

Я с пляшущей (Матреною)

Пустился было в пляс!



12



Проехав мимо нашего

Гостиного двора,

Я чуть, задетый заживо,

Не закричал "ура!".

Бывало, день колотишься

На службе так и сяк,

А чуть домой воротишься,

Поешь - и день иссяк:

Нет входа в лавки русские!

Берешь жену и дочь

И едешь во французские,

Где грабят день и ночь.

Теперь - о восхищение

Для сердца и для глаз!-

В Гостином освещение:

Проводят в лавки газ!

Ликуй, всё человечество!.

Решилось, в пользу дам,

Российское купечество

Сидеть по вечерам -

И газ распространяется

Скорехонько с тех пор:

Ну точно, (просвещается)

У нас Гостиный двор!

Рука не разгибается,

Не вяжутся слова,

Умаялся!.. Кончается

Здесь первая глава..







<< Глава 2 >>




1

...

...

Недаром люди плакали,

Роптали на судьбу.

Сочувствую их ропоту

Растерзанной душой,

Я сам узнал по опыту:

Нет счастья под луной!

Какой предосторожности

В поступках ни держись,

Формально нет возможности

От жребия спастись.

Будь барин по сословию,

Приказчик, землемер,

Заставят плакать кровию,-

Я сам тому пример!



2



На днях у экзекутора,

Чтоб скуку разогнать,

Рублишка по полутора

Решили мы играть.

Довольно флегматически

Тянулся преферанс;

Вдруг в зале поэтический

Послышался романс;

Согрет одушевлением,

Был голос так хорош,

Я слушал с восхищением,

Забыл весь мир.. И что ж?

Ошибкою малейшею

Застигнутый врасплох,

В червях игру сквернейшую

Сыграл - и был без трех!

Хотя в душе нотацию

Себе я прочитал,

Но тут же консоляцию

Сосед с меня взыскал.

Другие два приятеля

Огромные кресты

На бедного мечтателя

Черкнули за висты.

В тот вечер уж малинника

В глаза я не видал.

Сто тридцать два полтинника

С походом проиграл!..

Ох, пылкие движения

Чувствительной души!

От вас мне нет спасения,

В убыток - барыши!

Пропетый восхитительно,

Сгубил меня романс,

Вперед играть решительно

Не буду в преферанс!

Пусть с ним кто хочет водится -

Я - правилами строг!

В нем взятки брать приходится,

Избави меня бог!

Занятьем этим втянешься,

Пожалуй, в грех такой,

Что, черт возьми! останешься

По службе без одной!



3



То ль дело, как ранехонько

Пробудишься, зевнешь -

На цыпочках, тихохонько

Из спальни улизнешь

(Пока еще пронзительно

Жена себе храпит),

Побреешься рачительно,

Приличный примешь вид.

Смирив свою амбицию,

За леностью слуги

Почистишь амуницию

И даже сапоги.

Жилетку и так далее

Наденешь, застегнешь,

Прицепишь все регалии,

Стакан чайку хлебнешь.

Дела, какие б ни были,

Захватишь, и как мышь,

Согнувшись в три погибели,

На службу побежишь...

Начальнику почтение,

Товарищам поклон,

И вмиг за отношение -

Ничем не развлечен!

Молчания степенного

День целый не прервешь,

Лишь кстати подчиненного

Прилично распечешь

Да разве снисходительно

Подшутит генерал,-

Тогда мы все решительно

Хохочем наповал!

(Уж так издавна водится,

Да так и должно быть:

Нам, право, не приходится

Пред старшими мудрить!)

Его превосходительство -

Добрейший генерал,

Он много покровительства

Мне в службе оказал...



4



Я с час пред умывальником

Мучительный провел,

Когда с своим начальником

Христосоваться шел,

Умылся так рачительно,

Чуть кожу не содрал,

Зато как снисходительно

Меня он лобызал!

Дал слово мной заботиться,

Жал руку горячо,

А я его, как водится,

И в брюхо, и в плечо!

Вот жизнь патриархальная,

Вот служба без химер.

О юность либеральная,

Бери с меня пример!



5



Я в пост, как был на станции

Задержанный, скучал,

Да, к счастию, из Франции

Рубини прискакал.

От чувства безотчетного

Вдруг всякий присмирел,

Как в зале Благородного

Собранья он запел.

На голову курчавую,

Во всех концах земли

Увенчанную славою,

Все взоры навели,

И звуки изумрудные

Впивали жадно в грудь.

То были звуки чудные:

Он пел не как-нибудь!

Высокое художество

И выразить нет слов!

Я слышал в жизни множество

Отличнейших певцов,

Съезжаются на старости

Сюда со всех сторон,

Ревут, как волки в ярости,

А всё не то, что он!

Начнет в четыре голоса,

Зальется, как река,

А кончит тоньше волоса,

Нежнее ветерка.

По свету благодарному

Об нем недаром гул:

Мне даже, титулярному,

Он душу шевельнул!



6



Идешь ли в канцелярию,

Уходишь ли от дел,

Поешь невольно арию,

Которую он пел.

Выходит бестолковица,

А думаешь, что так.

Другой приостановится

И скажет:"Вот дурак!"

(Отелло), мавра дикого,

Так чудно он сыграл,

Что им одним великого

Название стяжал!

Когда игралась "Лючия",

Я пролил реки слез:

На верх благополучия

Певец меня вознес!



7



(Как всё по службе сделаю -

Нарочно поспешу -

О Листе книгу целую

Тогда вам напишу.)



8



Как все, страстей игралище,

Покинув кучу дел,

На конское ристалище

Намедни я смотрел.

Шталмейстера турецкого

Заслуга велика:

Верхом он молодецкого

Танцует трепака.

Арабы взоры радуют

Отважностью своей,

Изрядно также падают

Мамзели с лошадей.

Ристалище престранное,

По новости своей,

А впрочем, балаганные

Их шутки веселей.

Начальник представления

Сулье, красив и прям,

Приводит в восхищение

В особенности дам.

Доныне свет штукмейстера

Такого не видал:

Достоинство шталмейстера

Недаром он стяжал.



9



Прилежно я окидывал

Заморского кита.

Немало в жизни видывал

Я всякого скота,

Но страшного, по совести,

Такого не видал,

Однажды только в повести

Брамбеуса читал.

Такой зверок - сокровище!

Аршинов сто длина,

Усищи у чудовища

Как будто два бревна,

Хвост длинный удивительно,

Башка, что целый дом,

Возможно всё решительно

В нем делать и на нем:

Плясать без затруднения

На брюхе контраданс,

А в брюхе без стеснения

Сражаться в преферанс!

Столь грузное животное

К нам трудно было ввезть,

Зато весьма доходное,

Да и не просит есть.

Дерут за рассмотрение

Полтинник, четвертак,

А взглянешь - наслаждение

Получишь на пятак!



10



Вот май... Все разъезжаются

По дачам, отдохнуть...

Больные собираются

К водам, в далекий путь.

Лишь я один, тревогою

Измученный, грущу.

Душевных ран не трогаю

И сердца не лечу.

Изведал уж немало я

Житейской суеты...

Ах, молодость удалая!

Куда исчезла ты?

Бывало, лето красное

Мне счастие несло:

На сердце радость ясная,

Безоблачно чело!

Светила мне незримая

Звезда издалека,

Грудь, страстью шевелимая,

Вздымалась, как река.

Тогда за что ни схватишься -

Всё с жаром; хоть порой

И дорого поплатишься,

Зато живешь душой!

Бывало, заиграешься -

Огромный ставишь куш,

Дадут - не отгибаешься,

Как будто триста душ!

Не мысля о погибели,

Рад сам себя на (пе),

Согнувшись в три погибели,

Пустить, назло судьбе.

Дотла пропонтируешься,

Повеся нос уйдешь,

На всех день целый дуешься,

А там - опять за то ж!

Бывало, за хорошенькой

Верст десять пробежишь,

Пристукиваешь ноженькой

Да в уши ей жужжишь:

"Куда идти изволите,

Куда вы, ангел мой?

Что пальцы вы мозолите,

Поедемте со мной?.."

Теперь... увы! безжизненно

На целый мир глядишь,

Живешь безукоризненно -

Страстями не кипишь,

Забывши и поэзию,

И карты, и дебош,

Поутру ешь магнезию,

Микстуру на ночь пьешь,

Нейдут на разум грации...



11



Кончаю, скромен, тих,

У Лерхе в ресторации

Остаток дней моих,

Из службы в биллиардную

Прямехонько иду,

Игру там не азартную,

Но скромную веду.

Там члены все отличные,

Хохочут и острят,

Истории различные

Друг другу говорят...

Никто там не заносится,

Играем чередой,

И гений Тюри носится

Над каждой головой...



12



Здесь будет заключение

Второй моей главы.

Итак, мое почтение,

Читатель добрый. Вы

Ценитель снисходительный,

Я знаю вас давно.

А впрочем, мне решительно,

Поверьте, всё равно.

За опыты в пиитике

Я не прошу похвал.

Пускай иные критики

Отхлещут наповал -

Ей-богу, не посетую!

Свое я получил:

Брамбеус сам с кометою

За ум меня сравнил.







<< Глава 3 >>




Мотивы итальянские

Мне не дают заснуть.

И страсти африканские

Волнуют кровь и грудь:

Всё грезятся балкончики,

И искры черных глаз

Сверкают, как червончики,

В день по сту тысяч раз!

Отбою нет от думушки:

Эх!.. жизнь моя!.. увы!

Зачем женили, кумушки,

Меня так рано вы!

На свете много водится

Красавиц, и каких!

А нам любить приходится

Курносых и рябых.

Что за красотка Боржия!..

Менялся весь в лице

И даже ( не топор же я! )

Заплакал при конце;

Во всем талант, гармония...

Видал не много лиц

Таких, как у Альбони, я -

Певица из певиц,

В уме производящая

Содом и кутерьму,

Так много говорящая

И сердцу и уму;

Высокая и белая,

Красива и ловка,

И уж заматерелая -

Не скажешь, что жидка!

Избытки даже лишние

Заметны в ней души,

И верхние, и нижние -

Все ноты хороши!..



Чтоб только петь, как Гарция,

И удивлять весь свет -

Не пожалел бы гарнца я

Серебряных монет.

На миг заботы вечные

Смолкают, не томят,

И струны все сердечные

В груди дрожат, звучат -

Звучат в ответ чудеснице.

Могуча и легка,

Душа как бы по лестнице

Восходит в облака.

А мира треволнения -

Служебный весь содом,

Начальник отделения

С запуганным лицом,

Скучнейшие нотации

Ревнующей жены,

Червонцы, ассигнации

И самые чины -

Всё в мелочь и ничтожество

Тотчас обращено...

Чего бы уж художество

И делать не должно!

Подобные влечения

В неведомый предел

Ввергают в упущения

Житейских наших дел.

От итальянской арии,

Исполненной красот,

К занятьям канцелярии

Трудненек переход;

Спокойствие сменяется

Тревогою души,

И вовсе страсть теряется

Сколачивать гроши.

Но лишь предосторожности

Вовремя стоит взять,-

Как не найти возможности

Всему противустать?

На то и волю твердую

Дал человеку бог,

Чтоб кстати душу гордую

Воздерживать он мог...

Вот мне ничто решительно

Не помешает спать,

Ни счет вести рачительно,

Ни даже... взятки брать

( Не то чтобы с просителей,

А в картах... Что сорвешь

С столичных наших жителей?

Голь продувная сплошь!")-

А всё же я признаюся,

Что Гарцией порой

Так сильно восхищаюся,

Что слезы лью рекой.

Растрогает татарина!

Так хорошо поет,

Что даже у Фиглярина

Ругательств не стает;

Глаза большие, черные,

И столько в них огня...

Жаль - силы стихотворные

Слабеньки у меня;

А будь-ка красноречие!..

Но про меня и так

Трубит давно злоречие,

Что будто я дурак.

Молчу! Где нам подобные

Предметы воспевать:

Мы дураки, способные

Взятчонки только брать!

Над нами сочинители

Смеются в повестях...

А чем мы их обидели?

Будь я в больших чинах,

Тотчас благоразумие

Внушил бы им, ей-ей!

Давай нам остроумие,

Но трогать нас не смей!

Чем хуже я профессора,

Художника, врача?

Коллежского асессора

Трудами получа,

Я никому не здравствую.

Небезызвестно вам,

Что я давно участвую

В литературе сам;

Но никогда решительно

( И бог храни вперед )

Не нападал презрительно

И на простой народ!

Без вздоров сатирических

Идет лишь Полевой

В пиесах драматических

Дорогою прямой.

В нас страсти благородные

Умеет возбуждать

И, лица взяв почетные,

Умеет уважать;

Всем похвалы горячие,

Почтенье... а писцы

И мелкие подьячие -

Глупцы и подлецы,

С уродливыми рожами ..

И тут ошибки нет

(Не всё же ведь хорошими

Людьми наполнен свет)...



1843 - 1845







2. Чиновник




Как человек разумной середины,

Он многого в сей жизни не желал:

Перед обедом пил настойку из рябины

И чихирем обед свой запивал.

У Кинчерфа заказывал одежду

И с давних пор (простительная страсть)

Питал в душе далекую надежду

В коллежские асессоры попасть, -

Затем, что был он крови не боярской

И не хотел, чтоб в жизни кто-нибудь

Детей его породой семинарской

Осмелился надменно попрекнуть.



Был с виду прост, держал себя сутуло,

Смиренно всё судьбе предоставлял,

Пред старшими подскакивал со стула

И в робость безотчетную впадал,

С начальником ни по каким причинам -

Где б ни было - не вмешивался в спор,

И было в нем всё соразмерно с чином -

Походка, взгляд, усмешка, разговор.

Внимательным, уступчиво-смиренным

Был при родных, при теще, при жене,

Но поддержать умел пред подчиненным

Достоинство чиновника вполне;

Мог и распечь при случае (распечь-то

Мы, впрочем, все большие мастера),

Имел даже значительное нечто

В бровях...



Теперь тяжелая пора!

С тех дней, как стал пытливостью рассудка

Тревожно-беспокойного наш век

Задерживать развитие желудка,

Уже не тот и русский человек.

Выводятся раскормленные туши,

Как ни едим геройски, как ни пьем,

И хоть теперь мы так же бьем баклуши,

Но в толщину от них уже нейдем.

И в наши дни, читатель мой любезный,

Лишь где-нибудь в коснеющей глуши

Найдете вы, по благости небесной,

Приличное вместилище души.



Но мой герой - хоть он и шел за веком -

Больных влияний века избежал

И был таким, как должно, человеком:

Ни тощ, ни толст. Торжественно лежал

Мясистый, двухэтажный подбородок

В воротничках, - но промежуток был

Меж головой и грудью так короток,

Что паралич - увы! - ему грозил.

Спина была - уж сказано - горбата,

И на ногах (шепну вам на ушко:

Кривых немножко - нянька виновата!)

Качалося солидное брюшко...



Сирот и вдов он не был благодетель,

Но нищим иногда давал гроши

И называл святую добродетель

Первейшим украшением души.

О ней твердил в семействе беспрерывно,

Но не во всем ей следовал подчас

И извинял грешки свои наивно

Женой, детьми, как многие из нас.



По службе вел дела свои примерно

И не бывал за взятки под судом,

Но (на жену, как водится) в Галерной

Купил давно пятиэтажный дом.

И радовал родительскую душу

Сей прочный дом - спокойствия залог.

И на Фому, Ванюшу и Феклушу

Без сладких слез он посмотреть не мог...



Вид нищеты, разительного блеска

Смущал его - приличье он любил.

От всяких слов, произносимых резко,

Он вздрагивал и тотчас уходил.

К писателям враждой - не беспричинной -

Пылал... бледнел и трясся сам не свой,

Когда из них какой-нибудь бесчинный

Ласкаем был чиновною рукой.

За лишнее считал их в мире бремя,

Звал книги побасенками: "Читать -

Не то ли же, что праздно тратить время?

А праздность - всех пороков наших мать" -

Так говорил ко благу подчиненных

(Мысль глубока, хоть и весьма стара)

И изо всех открытий современных

Знал только консоляцию....



Пора

Мне вам сказать, что, как чиновник дельный

И совершенно русский человек,

Он заражен был страстью той смертельно,

Которой все заражены в наш век,

Которая пустить успела корни

В обширном русском царстве глубоко

С тех пор, как вист в потеху нашей дворни

Мы отдали... "Приятно и легко

Бегут часы за преферансом; право,

Кто выдумал - был малый c головой" -

Так иногда, прищурившись лукаво,

Говаривал почтенный наш герой.

И выше он не ведал наслаждений...

Как он играл? .. Серьезная статья!

Решить вопрос сумел бы разве гений,

Но так и быть, попробую и я.



Когда обед оканчивался чинный,

Крестясь, гостям хозяин руки жал

И, приказав поставить стол в гостиной,

С улыбкой добродушной замечал:

"Что, господа, сразиться бы не дурно?

Жизнь коротка, а нам не десять лет!"

Над ним неслось тогда дыханье бурно,

И - вдохновен - он забывал весь свет,

Жену, детей; единой предан страсти,

Молчал как жрец, бровями шевеля,

И для него тогда в четыре масти

Сливалось всё - и небо и земля!



Вне карт не знал, не слышал и не видел

Он ничего, - но помнил каждый приз...

Прижимистых и робких ненавидел,

Но к храбрецам, готовым на ремиз,

Исполнен был глубокого почтенья.

При трех тузах, при даме сам-четверт

Козырной - в вист ходил без опасенья.

В несчастье был, как многие, нетверд:

Ощипанной подобен куропатке,

Угрюм, сердит, ворчал, повеся нос,

А в счастии любил при каждой взятке

Пристукивать и говорил: А что-с?"



Острил, как все острят или острили,

И замечал при выходе с бубен:

"Ну, Петр Кузмич! недаром вы служили

Пятнадцать лет - вы знаете закон!

Валетов, дам красивых, но холодных

Пушил слегка, как все; но никогда

Насчет тузов и прочих карт почетных

Не говорил ни слова...



Господа!

Быть может, здесь надменно вы зевнете

И повесть благонравную мою

В подробностях излишних упрекнете...

Ответ готов: не пустяки пою!



Пою, что Русь и тешит и чарует,

Что наши дни - как средние века

Крестовые походы - знаменует,

Чем наша жизнь полна и глубока

(Я не шучу - смотрите в оба глаза),

Чем от "Москвы родной" до Иртыша,

От"финских скал" до "грозного Кавказа"

Волнуется славянская душа!!.



Притом я сам страсть эту уважаю,-

Я ею сам восторженно киплю,

И хоть весьма несчастно прикупаю,

Но вечеров без карт я не терплю

И, где их нет, постыдно засыпаю...



Что ж делать нам?.. Блаженные отцы

И деды наши пировать любили,

Весной садили лук и огурцы,

Волков и зайцев осенью травили,

Их увлекал, их страсти шевелил

Паратый пес, статистый иноходец;

Их за столом и трогал и смешил

Какой-нибудь наряженный уродец.

Они сидеть любили за столом,

И было им и любо и доступно

Перепивать друг друга и потом,

Повздоривши по-русски, дружелюбно

Вдруг утихать и засыпать рядком.

Но мы забав отцов не понимаем

(Хоть мало, всё ж мы их переросли),

Что ж делать нам?.. Играть!.. И мы играем,

И благо, что занятие нашли,-

Сидеть грешно и вредно сложа руки...



В неделю раз, пресытившись игрой,

В театр Александринский, ради скуки,

Являлся наш почтеннейший герой.

Удвоенной ценой за бенефисы

Отечественный гений поощрял,

Но звание актера и актрисы

Постыдным, по преданию, считал.

Любил пальбу, кровавые сюжеты,

Где при конце карается порок...

И, слушая скоромные куплеты,

Толкал жену легонько под бочок.



Любил шепнуть в антракте плотной даме

(Всему научит хитрый Петербург),

Что страсти и движенье нужны в драме

И что Шекспир - великий драматург,-

Но, впрочем, не был твердо в том уверен

И через час другое подтверждал,-

По службе быв всегда благонамерен,

Он прочее другим предоставлял.



Зато, когда являлася сатира,

Где автор - тунеядец и нахал -

Честь общества и украшенье мира,

Чиновников, за взятки порицал,-

Свирепствовал он, не жалея груди,

Дивился, как допущена в печать

И как благонамеренные люди

Не совестятся видеть и читать.

С досады пил (сильна была досада!)

В удвоенном количестве чихирь

И говорил, что авторов бы надо

За дерзости подобные - в Сибирь! ..



1844







3. ОТРЫВОК




Родился я в губернии

Далекой и степной

И прямо встретил тернии

В юдоли сей земной.

Мне будущность счастливую

Отец приготовлял,

Но жизнь трудолюбивую

Сам в бедности скончал!

Немытый, неприглаженный,

Бежал я босиком,

Как в церковь гроб некрашеный

Везли большим селом;

Я слезы непритворные

Руками утирал,

И волосенки черные

Мне ветер развевал...

Запомнил я сердитую

Улыбку мертвеца

И мать мою, убитую

Кончиною отца.

Я помню, как шепталися,

Как в церковь гроб несли;

Как с мертвым целовалися,

Как бросили земли;

Как сами мы лопатушкой

Сравняли бугорок...

Нам дядя с бедной матушкой

Дал в доме уголок.

К настойке страсть великую

Сей человек питал,

Имел наружность дикую

И мне не потакал...

Он часто, как страшилище,

Пугал меня собой

И порешил в училище

Отправить с рук долой.

Мать плакала, томилася,

Не ела по три дня,

Вздыхала и молилася,

Просила за меня,

Пешком идти до Киева

Хотела, но слегла

И с просьбой: "Не губи его!" -

В могилу перешла.

Мир праху добродетельной!

Старик потосковал,

Но тщетно добродетельной

Я перемены ждал:

Не изменил решение!

Изрядно куликнул,

Дал мне благословение,

Полтинник в руку ткнул;

Влепил с немым рыданием

В уста мне поцелуй:

"Учися с прилежанием,

Не шляйся! не балуй!" -

Сердечно, наставительно

Сказал в последний раз,

Махнул рукой решительно -

И кляча поплелась...



1844 (?)







4.




Стишки! стишки! давно ль и я был гений?

Мечтал... не спал... пописывал стишки?

О вы, источник стольких наслаждений,

Мои литературные грешки!

Как дельно, как благоразумно-мило

На вас я годы лучшие убил!

В моей душе не много силы было,

А я и ту бесплодно расточил!

Увы!.. стихов слагатели младые,

С кем я делил и труд мой и досуг,

Вы, люди милые, поэты преплохие,

Вам изменил ваш недостойный друг!..

И вы... как много вас уж - слава небу - сгибло...

Того хандра, того жена зашибла,

Тот сам колотит бедную жену

И спину гнет дугой... а в старину?

Как гордо мы на будущность смотрели!

Как ревностно бездействовали мы!

"Избранники небес"мы пели, пели

И песнями пересоздать умы,

Перевернуть действительность хотели,

И мнилось нам, что труд наш - не пустой,

Не детский бред, что с нами сам всевышний

И близок час блаженно-роковой,

Когда наш труд благословит наш ближний!

А между тем действительность была

По-прежнему безвыходно пошла,

Не убыло ни горя, ни пороков -

Смешон и дик был петушиный бой

Не понимающих толпы пророков

С не внемлющей пророчествам толпой!

И "ближний наш" всё тем же глазом видел,

Всё так же близоруко понимал,

Любил корыстно, пошло ненавидел,

Бесславно и бессмысленно страдал.

Пустых страстей пустой и праздный грохот

По-прежнему движенье заменял,

И не смолкал тот сатанинский хохот,

Который в сень холодную могил

Отцов и дедов наших проводил!..



<Январь 1845>







5. НОВОСТИ


(Газетный фельетон)



Почтеннейшая публика! на днях

Случилося в столице нашей чудо:

Остался некто без пяти в червях,

Хоть - знают все - играет он не худо.

О том твердит теперь весь Петербург.

"Событие вне всякого другого!"

Трагедию какой-то драматург,

На пользу поколенья молодого,

Сбирается состряпать из него...

Разумный труд! Заслуги, удальство

Похвально петь; но всё же не мешает

Порою и сознание грехов,

Затем что прегрешение отцов

Для их детей спасительно бывает.

Притом для нас не стыдно и легко

В ошибках сознаваться - их немного,

А доблестей - как милостей у бога...



Из черного французского трико

Жилеты, шелком шитые, недавно

В чести и в моде - в самом деле славно!



Почтенный муж шестидесяти лет

Женился на девице в девятнадцать

(На днях у них парадный был обед,

Не мог я, к сожаленью, отказаться);

Немножко было грустно. Взор ея

Сверкал, казалось, скрытыми слезами

И будто что-то спрашивал. Но я

Отвык, к несчастью, тешиться мечтами,

И мне ее не жалко. Этот взор

Унылый, длинный; этот вздох глубокий -

Кому они? - Любезник и танцор,

Гремящий саблей, статный и высокий -

Таков был пансионный идеал

Моей девицы... Что ж! распорядился

Иначе случай...



Маскарад и бал

В собранье был и очень долго длился.

Люблю я наши маскарады; в них,

Не говоря о прелестях других,

Образчик жизни петербургско-русской,

Так ловко переделанной с французской.



Уныло мы проходим жизни путь,

Могло бы нас будить одно - искусство,

Но редко нам разогревает грудь

Из глубины поднявшееся чувство,

Затем что наши русские певцы

Всем хороши, да петь не молодцы,

Затем что наши русские мотивы,

Как наша жизнь, и бедны и сонливы,

И тяжело однообразье их,

Как вид степей пустынных и нагих.



О, скучен день и долог вечер наш!

Однообразны месяцы и годы,

Обеды, карты, дребезжанье чаш,

Визиты, поздравленья и разводы -

Вот наша жизнь. Ее постылый шум

С привычным равнодушьем ухо внемлет,

И в действии пустом кипящий ум

Суров и сух, а сердце глухо дремлет;

И свыкшись с положением таким,

Другого мы как будто не хотим,

Возможность исключений отвергаем

И, словно по профессии, зеваем...

Но - скучны отступления!



Чудак!

Знакомый мне, в прошедшую субботу

Сошел с ума... А был он не дурак

И тысяч сто в год получал доходу,

Спокойно жил, доволен и здоров,

Но обошли его по службе чином,

И вдруг - уныл, задумчив и суров -

Он стал страдать славяно-русским сплином;

И наконец, в один прекрасный день,

Тайком от всех, одевшись наизнанку

В отличия, несвойственные рангу,

Пошел бродить по улицам, как тень,

Да и пропал. Нашли на третьи сутки,

Когда сынком какой-то важной утки

Уж он себя в припадках величал

И в совершенстве кошкою кричал,

Стараясь всех уверить в то же время,

Что чин большой есть тягостное бремя,

И служит он, ей-ей, не для себя,

Но только благо общее любя...



История другая в том же роде

С одним примерным юношей была:

Женился он для денег на уроде,

Она - для денег за него пошла,

И что ж? - о срам! о горе! - оказалось,

Что им обоим только показалось;

Она была как нищая бедна,

И беден был он так же, как она.

Не вынес он нежданного удара

И впал в хандру; в чахотке слег в постель,

И не прожить ему пяти недель.

А нежный тесть, неравнодушно глядя

На муки завербованного зятя

И положенье дочери родной,

Винит во всем "натуришку гнилую"

И думает: "Для дочери другой

Я женишка покрепче завербую".



Собачка у старухи Хвастуновой

Пропала, а у скряги Сурмина

Бежала гувернантка - ищет новой.

О том и о другом извещена

Столица чрез известную газету;

Явилась тотчас разных свойств и лет

Тьма гувернанток, а собаки нет.



Почтенный и любимый господин,

Прославившийся емкостью желудка,

Безмерным истребленьем всяких вин

И исступленной тупостью рассудка,

Объелся и скончался... Был на днях

Весь город на его похоронах.

О доблестях покойника рыдая,

Какой-то друг три речи произнес,

И было много толков, много слез,

Потом была пирушка - и большая!

На голову обжоры непохож,

Был полон погреб дорогих бутылок.

И длился до заутрени кутеж...

При дребезге ножей, бокалов, вилок

Припоминали добрые дела

Покойника, хоть их, признаться, было

Весьма немного; но обычай милый

Святая Русь доныне сберегла:

Ко всякому почтенье за могилой -

Ведь мертвый нам не может сделать зла!

Считается напомнить неприличным,

Что там-то он ограбил сироту,

А вот тогда-то пойман был с поличным.

Зато добра малейшую черту

Тотчас с большой горячностью подхватят

И разовьют, так истинно скорбя,

Как будто тем скончавшемуся платят

За то, что их избавил от себя!

Поговорив - нечаянно напьются,

Напившися - слезами обольются,

И в эпитафии напишут: "Человек

Он был такой, какие ныне редки!"

И так у нас идет из века в век,

И с нами так поступят наши детки...



Литературный вечер был; на нем

Происходило чтенье. Важно, чинно

Сидели сочинители кружком

И наслаждались мудростью невинной

Отставшей знаменитости. Потом

Один весьма достойный сочинитель

Тетрадицу поспешно развернул

И три часа - о изверг, о мучитель! -

Читал, читал и - даже сам зевнул,

Не говоря о жертвах благосклонных,

С четвертой же страницы усыпленных.

Их разбудил восторженный поэт;

Он с места встал торжественно и строго,

Глаза горят, в руках тетради нет,

Но в голове так много, много, много...

Рекой лились гремучие стихи,

Руками он махал, как исступленный.

Слыхал я в жизни много чепухи

И много дичи видел во вселенной,

А потому я не был удивлен...

Ценителей толпа рукоплескала,

Младой поэт отвесил им поклон

И всё прочел торжественно с начала.

Затем как раз и к делу приступить

Пришла пора. К несчастью, есть и пить

В тот вечер я не чувствовал желанья,

И вон ушел тихонько из собранья.

А пили долго, говорят, потом,

И говорили горячо о том,

Что движемся мы быстро с каждым часом

И дурно, к сожаленью, в нас одно,

Что небрежем отечественным квасом

И любим иностранное вино.



На петербургских барынь и девиц

Напал недуг свирепый и великий:

Вскружился мир чиновниц полудикий

И мир ручных, но недоступных львиц.

Почто сия на лицах всех забота?

Почто сей шум, волнение умов?

От Невского до Козьего болота,

От Козьего болота до Песков,

От пестрой и роскошной Миллионной

До Выборгской унылой стороны -

Чем занят ум мужей неугомонно?

Чем души жен и дев потрясены??

Все женщины, от пресловутой Ольги

Васильевны, купчихи в сорок лет,

До той, которую воспел поэт

(Его уж нет), помешаны на польке!

Предчувствие явления ея

В атмосфере носилося заране.

Она теперь у всех на первом плане

И в жизни нашей главная статья;

О ней и меж великими мужами

Нередко пренья, жаркий спор кипит,

И старец, убеленный сединами,

О ней с одушевленьем говорит.

Она в одной сорочке гонит с ложа

Во тьме ночной прелестных наших дев,

И дева пляшет, общий сон тревожа,

А горничная, барышню раздев,

В своей каморке производит то же.

Достойнейший сын века своего,

Пустейший франт, исполнен гордой силой,

Ей предан без границ - и для него

Средины нет меж полькой и могилой!

Проникнувшись великостью труда

И важностью предпринятого дела,

Как гладиатор в древние года,

С ней борется он ревностно и смело...

Когда б вы не были, читатель мой,

Аристократ - и побывать в танцклассе

У Кессених решилися со мной,

Оттуда вы вернулись бы в экстазе,

С утешенной и бодрою душой.

О юношество милое! Тебя ли

За хилость и недвижность упрекнуть?

Не умерли в тебе и не увяли

Младые силы, не зачахла грудь,

И сила там кипит твоя просторно,

Где всё тебе по сердцу и покорно.

И, гордое могуществом своим,

Довольно ты своею скромной долей:

Твоим порывам смелым и живым

Такое нужно поприще - не боле,

И тратишь ты среди таких тревог

Души всю силу и всю силу ног...



20 февраля 1845







6. Современная ода




Украшают тебя добродетели,

До которых другим далеко,

И - беру небеса во свидетели -

Уважаю тебя глубоко...



Не обидишь ты даром и гадины,

Ты помочь и злодею готов,

И червонцы твои не украдены

У сирот беззащитных и вдов.



В дружбу к сильному влезть не желаешь ты,

Чтоб успеху делишек помочь,

И без умыслу с ним оставляешь ты

С глазу на глаз красавицу дочь.



Не гнушаешься темной породою:

"Братья нам по Христу мужички!"

И родню свою длиннобородую

Не гоняешь с порога в толчки.



Не спрошу я, откуда явилося

Что теперь в сундуках твоих есть;

Знаю: с неба тебе всё свалилося

За твою добродетель и честь!...



Украшают тебя добродетели,

До которых другим далеко,

И - беру небеса во свидетели -

Уважаю тебя глубоко...



(Начало 1846)







7.




Я за то глубоко презираю себя,

Что живу - день за днем бесполезно губя;



Что я, силы своей не пытав ни на чем,

Осудил сам себя беспощадным судом



И, лениво твердя: я ничтожен, я слаб! -

Добровольно всю жизнь пресмыкался как раб;



Что, доживши кой-как до тридцатой весны,

Не скопил я себе хоть богатой казны,



Чтоб глупцы у моих пресмыкалися ног,

Да и умник подчас позавидовать мог!



Я за то глубоко презираю себя,

Что потратил свой век, никого не любя,



Что любить я хочу... что люблю я весь мир,

А брожу дикарем - бесприютен и сир,



И что злоба во мне и сильна и дика,

А хватаясь за нож - замирает рука!



Июнь 1845







8. В ДОРОГЕ




"Скучно! скучно! .. Ямщик удалой,

Разгони чем-нибудь мою скуку!

Песню, что ли, приятель, запой

Про рекрутский набор и разлуку;

Небылицей какой посмеши

Или, что ты видал, расскажи -

Буду, братец, за всё благодарен".



- "Самому мне невесело, барин:

Сокрушила злодейка жена! ..

Слышь ты, смолоду, сударь, она

В барском доме была учена

Вместе с барышней разным наукам,

Понимаешь-ста, шить и вязать,

На варгане играть и читать -

Всем дворянским манерам и штукам.

Одевалась не то, что у нас

На селе сарафанницы наши,

А, примерно представить, в атлас;

Ела вдоволь и меду и каши.

Вид вальяжный имела такой,

Хоть бы барыне, слышь ты, природной,

И не то что наш брат крепостной,

Тоись, сватался к ней благородный

(Слышь, учитель-ста врезамшись был,

Баит кучер, Иваныч Торопка), -

Да, знать, счастья ей бог не судил:

Не нужна-ста в дворянстве холопка!



Вышла замуж господская дочь,

Да и в Питер... А справивши свадьбу,

Сам-ат, слышь ты, вернулся в усадьбу,

Захворал и на Троицу в ночь

Отдал богу господскую душу,

Сиротинкой оставивши Грушу...

Через месяц приехал зятек -

Перебрал по ревизии души

И с запашки ссадил на оброк,

А потом добрался и до Груши.

Знать, она согрубила ему

В чем-нибудь, али напросто тесно

Вместе жить показалось в дому,

Понимаешь-ста, нам неизвестно.

Воротил он ее на село -

Знай-де место свое ты, мужичка!

Взвыла девка - крутенько пришло:

Белоручка, вишь ты, белоличка!



Как на грех, девятнадцатый год

Мне в ту пору случись... посадили

На тягло - да на ней и женили...

Тоись, сколько я нажил хлопот!

Вид такой, понимаешь, суровый...

Ни косить, ни ходить за коровой! ..

Грех сказать, чтоб ленива была,

Да, вишь, дело в руках не спорилось!

Как дрова или воду несла,

Как на барщину шла - становилось

Инда жалко подчас... да куды! -

Не утешишь ее и обновкой:

То натерли ей ногу коты,

То, слышь, ей в сарафане неловко.

При чужих и туда и сюда,

А украдкой ревет как шальная...

Погубили ее господа,

А была бы бабенка лихая!



На какой-то патрет всё глядит

Да читает какую-то книжку...

Инда страх меня, слышь ты, щемит,

Что погубит она и сынишку:

Учит грамоте, моет, стрижет,

Словно барченка, каждый день чешет,

Бить не бьет - бить и мне не дает...

Да недолго пострела потешит!

Слышь, как щепка худа и бледна,

Ходит, тоись, совсем через силу,

В день двух ложек не съест толокна -

Чай, свалим через месяц в могилу...

А с чего? .. Видит бог, не томил

Я ее безустанной работой...

Одевал и кормил, без пути не бранил,

Уважал, тоись, вот как, с охотой...

А, слышь, бить - так почти не бивал,

Разве только под пьяную руку..."



- "Ну, довольно, ямщик! Разогнал

Ты мою неотвязную скуку! .."



1845







9. ПЬЯНИЦА




Жизнь в трезвом положении

Куда нехороша!

В томительном борении

Сама с собой душа,

А ум в тоске мучительной...

И хочется тогда

То славы соблазнительной,

То страсти, то труда.

Всё та же хата бедная -

Становится бедней,

И мать - старуха бледная -

Еще бледней, бледней.

Запуганный, задавленный,

С поникшей головой,

Идешь как обесславленный,

Гнушаясь сам собой;

Сгораешь злобой тайною...

На скудный твой наряд

С насмешкой неслучайною

Все, кажется, глядят.

Всё, что во сне мерещится,

Как будто бы назло,

В глаза вот так и мечется

Роскошно и светло!

Всё - повод к искушению,

Всё дразнит и язвит

И руку к преступлению

Нетвердую манит...

Ах! если б часть ничтожную!

Старушку полечить,

Сестрам бы не роскошную

Обновку подарить!

Стряхнуть ярмо тяжелого,

Гнетущего труда,

Быть может, буйну голову

Сносил бы я тогда!

Покинув путь губительный,

Нашел бы путь иной

И в труд иной - свежительный

Поник бы всей душой.

Но мгла отвсюду черная

Навстречу бедняку...

Одна открыта торная

Дорога к кабаку,



1845







10.




Отрадно видеть, что находит

Порой хандра и на глупца,

Что иногда в морщины сводит

Черты и пошлого лица

Бес благородный скуки тайной,

И на искривленных губах

Какой-то думы чрезвычайной

Печать ложится; что в сердцах

И тех, чьих дел позорных повесть

Пройдет лишь в поздних племенах,

Не всё же спит мертвецки совесть

И, чуждый нас, не дремлет страх.

Что всем одно в дали грядущей -

Идем к безвестному концу, -

Что ты, подлец, меня гнетущий,

Сам лижешь руки подлецу.

Что лопнуть можешь ты, обжора!

Что ты, великий человек,

Чьего презрительного взора

Не выносил никто вовек,

Ты, лоб; как говорится, медный,

К кому все завистью полны, -

Дрожишь, как лист на ветке бедной,

Под башмаком своей жены.



1845







11. КОЛЫБЕЛЬНАЯ ПЕСНЯ


(Подражание Лермонтову)



Спи, пострел, пока безвредный!

Баюшки-баю.

Тускло смотрит месяц медный

В колыбель твою,

Стану сказывать не сказки -

Правду пропою;

Ты ж дремли, закрывши глазки,

Баюшки-баю.



По губернии раздался

Всем отрадный клик:

Твой отец под суд попался -

Явных тьма улик.

Но отец твой - плут известный -

Знает роль свою.

Спи, пострел, покуда честный!

Баюшки-баю.



Подрастешь - и мир крещеный

Скоро сам поймешь,

Купишь фрак темно-зеленый

И перо возьмешь.

Скажешь: "Я благонамерен,

За добро стою!"

Спи - твой путь грядущий верен!

Баюшки-баю.



Будешь ты чиновник с виду

И подлец душой,

Провожать тебя я выду -

И махну рукой!

В день привыкнешь ты картинно

Спину гнуть свою...

Спи, пострел, пока невинный!

Баюшки-баю.



Тих и кроток, как овечка,

И крепонек лбом,

До хорошего местечка

Доползешь ужом -

И охулки не положишь

На руку свою.

Спи, покуда красть не можешь!

Баюшки-баю.



Купишь дом многоэтажный,

Схватишь крупный чин

И вдруг станешь барин важный,

Русский дворянин.

Заживешь - и мирно, ясно

Кончишь жизнь свою...

Спи, чиновник мой прекрасный!

Баюшки-баю.



1845







12.




Пускай мечтатели осмеяны давно,

Пускай в них многое действительно смешно,

Но всё же я скажу, что мне в часы разлуки

Отраднее всего, среди душевной муки,

Воспоминать о ней: усилием мечты

Из мрака вызывать знакомые черты,

В минуты горького раздумья и печали

Бродить по тем местам, где вместе мы гуляли, -

И даже иногда вечернею порой,

Любуясь бледною и грустною луной,

Припоминать тот сад, ту темную аллею,

Откуда мы луной пленялись вместе с нею,

Но, больше нашею любовию полны,

Чем тихим вечером и прелестью луны,

Влюбленные глаза друг к другу обращали

И в долгий поцелуй уста свои сливали...



1845







13.




Когда из мрака заблужденья

Горячим словом убежденья

Я душу падшую извлек

И, вся полна глубокой муки,

Ты прокляла, ломая руки,

Тебя опутавший порок;



Когда, забывчивую совесть

Воспоминанием казня,

Ты мне передавала повесть

Всего, что было до меня;



И вдруг, закрыв лицо руками,

Стыдом и ужасом полна,

Ты разрешилася слезами,

Возмущена, потрясена, -



Верь: я внимал не без участья,

Я жадно каждый звук ловил...

Я понял всё, дитя несчастья!

Я всё простил и всё забыл.



Зачем же тайному сомненью

Ты ежечасно предана?

Толпы бессмысленному мненью

Ужель и ты покорена?



Не верь толпе - пустой и лживой,

Забудь сомнения свои,

В душе болезненно-пугливой

Гнетущей мысли не таи!



Грустя напрасно и бесплодно,

Не пригревай змеи в груди

И в дом мой смело и свободно

Хозяйкой полною войди!



(1846)







14. ПЕРЕД ДОЖДЕМ




Заунывный ветер гонит

Стаю туч на край небес,

Ель надломленная стонет,

Глухо шепчет темный лес.



На ручей, рябой и пестрый,

За листком летит листок,

И струей сухой и острой

Набегает холодок.



Полумрак на всё ложится;

Налетев со всех сторон,

С криком в воздухе кружится

Стая галок и ворон.



Над проезжей таратайкой

Спущен верх, перед закрыт;

И "пошел!" - привстав с нагайкой,

Ямщику жандарм кричит...



(1846)







15. ОГОРОДНИК




Не гулял с кистенем я в дремучем лесу,

Не лежал я во рву в непроглядную ночь,

Я свой век загубил за девицу-красу,

За девицу-красу, за дворянскую дочь.



Я в немецком саду работал по весне,

Вот однажды сгребаю сучки да пою,

Глядь, хозяйская дочка стоит в стороне,

Смотрит в оба да слушает песню мою.



По торговым селам, по большим городам

Я недаром живал, огородник лихой,

Раскрасавиц девиц насмотрелся я там,

А такой не видал, да и нету другой.



Черноброва, статна, словно сахар бела! ..

Стало жутко, я песни своей не допел.

А она - ничего, постояла, прошла,

Оглянулась: за ней как шальной я глядел.



Я слыхал на селе от своих молодиц,

Что и сам я пригож, не уродом рожден, -

Словно сокол гляжу, круглолиц, белолиц,

У меня ль, молодца, кудри - чесаный лен..



Разыгралась душа на часок, на другой...

Да как глянул я вдруг на хоромы ее -

Посвистал и махнул молодецкой рукой,

Да скорей за мужицкое дело свое!



А частенько она приходила с тех пор

Погулять, посмотреть на работу мою

И смеялась со мной и вела разговор:

Отчего приуныл? что давно не пою?



Я кудрями тряхну, ничего не скажу,

Только буйную голову свешу на грудь...

"Дай-ка яблоньку я за тебя посажу,

Ты устал, - чай, пора уж тебе отдохнуть".



- "Ну, пожалуй, изволь, госпожа, поучись,

Пособи мужику, поработай часок".

Да как заступ брала у меня, смеючись,

Увидала на правой руке перстенек...



Очи стали темней непогодного дня,

На губах, на щеках разыгралася кровь.

"Что с тобой, госпожа? Отчего на меня

Неприветно глядишь, хмуришь черную бровь?"



- "От кого у тебя перстенек золотой?"

- "Скоро старость придет, коли будешь всё знать".

- "Дай-ка я погляжу, несговорный какой!" -

И за палец меня белой рученькой хвать!



Потемнело в глазах, душу кинуло в дрожь,

Я давал - не давал золотой перстенек...

Я вдруг вспомнил опять, что и сам я пригож,

Да не знаю уж как - в щеку девицу чмок!..



Много с ней скоротал невозвратных ночей

Огородник лихой... В ясны очи глядел,

Расплетал, заплетал русу косыньку ей,

Целовал-миловал, песни волжские пел.



Мигом лето прошло, ночи стали свежей,

А под утро мороз под ногами хрустит.

Вот однажды, как я крался в горенку к ней,

Кто-то цап за плечо: "Держи вора!" - кричит.



Со стыдом молодца на допрос привели,

Я стоял да молчал, говорить не хотел...

И красу с головы острой бритвой снесли,

И железный убор на ногах зазвенел.



Постегали плетьми, и уводят дружка

От родной стороны и от лапушки прочь

На печаль и страду!.. Знать, любить не рука

Мужику-вахлаку да дворянскую дочь!



1846







16. ТРОЙКА




Что ты жадно глядишь на дорогу

В стороне от веселых подруг?

Знать, забило сердечко тревогу -

Всё лицо твое вспыхнуло вдруг.



И зачем ты бежишь торопливо

За промчавшейся тройкой вослед? ..

На тебя, подбоченясь красиво,

Загляделся проезжий корнет.



На тебя заглядеться не диво,

Полюбить тебя всякий не прочь:

Вьется алая лента игриво

В волосах твоих; черных как ночь;



Сквозь румянец щеки твоей смуглой

Пробивается легкий пушок,

Из-под брови твоей полукруглой

Смотрит бойко лукавый глазок.



Взгляд один чернобровой дикарки,

Полный чар, зажигающих кровь,

Старика разорит на подарки,

В сердце юноши кинет любовь.



Поживешь и попразднуешь вволю,

Будет жизнь и полна и легка...

Да не то тебе пало на долю:

За неряху пойдешь мужика.



Завязавши под мышки передник,

Перетянешь уродливо грудь,

Будет бить тебя муж-привередник

И свекровь в три погибели гнуть.



От работы и черной и трудной

Отцветешь, не успевши расцвесть,

Погрузишься ты в сон непробудный,

Будешь нянчить, работать и есть.



И в лице твоем, полном движенья,

Полном жизни, - появится вдруг

Выраженье тупого терпенья

И бессмысленный, вечный испуг.



И схоронят в сырую могилу,

Как пройдешь ты тяжелый свой путь,

Бесполезно угасшую силу

И ничем не согретую грудь.



Не гляди же с тоской на дорогу

И за тройкой вослед не спеши,

И тоскливую в сердце тревогу

Поскорей навсегда заглуши!



Не нагнать тебе бешеной тройки:

Кони крепки, сыты и бойки, -

И ямщик под хмельком, и к другой

Мчится вихрем корнет молодой. . .



<1846>.







17. Родина




И вот они опять, знакомые места,

Где жизнь текла отцов моих, бесплодна и пуста,

Текла среди пиров, бессмысленного чванства,

Разврата грязного и мелкого тиранства;

Где рой подавленных и трепетных рабов

Завидовал житью последних барских псов,

Где было суждено мне божий свет увидеть,

Где научился я терпеть и ненавидеть,

Но, ненависть в душе постыдно притая,

Где иногда бывал помещиком и я;

Где от души моей, довременно растленной,

Так рано отлетел покой благословленный,

И неребяческих желаний и тревог

Огонь томительный до срока сердце жег. . .

Воспоминания дней юности - известных

Под громким именем роскошных и чудесных, -

Наполнив грудь мою и злобой и хандрой,

Во всей своей красе проходят предо мной. . .



Вот темный, темный сад. . . Чей лик в аллее дальной

Мелькает меж ветвей, болезненно-печальный?

Я знаю, отчего ты плачешь, мать моя!

Кто жизнь твою сгубил. . . о! знаю, знаю я! . .

Навеки отдана угрюмому невежде,

Не предавалась ты несбыточной надежде -

Тебя пугала мысль восстать против судьбы,

Ты жребий свой несла в молчании рабы. . .

Но знаю: не была душа твоя бесстрастна;

Она была горда, упорна и прекрасна,

И всё, что вынести в тебе достало сил,

Предсмертный шепот твой губителю простил! . .



И ты, делившая с страдалицей безгласной

И горе и позор ее судьбы ужасной,

Тебя уж также нет, сестра души моей!

Из дома крепостных любовниц и царей

Гонимая стыдом, ты жребий свой вручила

Тому, которого не знала, не любила. . .

Но, матери своей печальную судьбу

На свете повторив, лежала ты в гробу

С такой холодною и строгою улыбкой,

Что дрогнул сам палач, заплакавший ошибкой.



Вот серый, старый дом. . . Теперь он пуст и глух:

Ни женщин, ни собак, ни гаеров, ни слуг, -

А встарь? . . Но помню я: здесь что-то всех давило,

Здесь в малом и большом тоскливо сердце ныло.

Я к няне убегал. . . Ах, няня! сколько раз

Я слезы лил о ней в тяжелый сердцу час;

При имени ее впадая в умиленье,

Давно ли чувствовал я к ней благоговенье? . .



Ее бессмысленной и вредной доброты

На память мне пришли немногие черты,

И грудь моя полна враждой и злостью новой. . .

Нет! в юности моей, мятежной и суровой,

Отрадного душе воспоминанья нет;

Но всё, что, жизнь мою опутав с детских лет,

Проклятьем на меня легло неотразимым, -

Всему начало здесь, в краю моем родимом! . .



И с отвращением кругом кидая взор,

С отрадой вижу я, что срублен темный бор -

В томящий летний зной защита и прохлада, -

И нива выжжена, и праздно дремлет стадо,

Понурив голову над высохшим ручьем,

И набок валится пустой и мрачный дом,

Где вторил звону чаш и гласу ликованья

Глухой и вечный гул подавленных страданий,

И только тот один, кто всех собой давил,

Свободно и дышал, и действовал, и жил. . .



<1846>.







18. Псовая охота




Провидению было угодно создать человека так,

что ему нужны внезапные потрясенья, восторг,

порыв и хотя мгновенное забвенье от житейских

забот; иначе, в уединении, грубеет нрав и

вселяются разные пороки.

(Реутт. Псовая охота).



1.



Сторож вкруг дома господского ходит,

Злобно зевает и в доску колотит.



Мраком задернуты небо и даль,

Ветер осенний наводит печаль;



По небу тучи угрюмые гонит,

По полю листья - и жалобно стонет. . .



Барин проснулся, с постели вскочил,

В туфли обулся и в рог затрубил.



Вздрогнули сонные Ваньки и Гришки,

Вздрогнули все - до грудного мальчишки.



Вот, при дрожащем огне фонарей,

Движутся длинные тени псарей.



Крик, суматоха! . . ключи зазвенели,

Ржавые петли уныло запели;



С громом выводят, поят лошадей,

Время не терпит - седлай поскорей!



В синих венгерках на заячьих лапках,

В остроконечных, неслыханных шапках



Слуги толпой подъезжают к крыльцу.

Любо глядеть - молодец к молодцу!



Хоть и худеньки у многих подошвы -

Да в сертуках зато желтые прошвы,



Хоть с толокна животы подвело -

Да в позументах под каждым седло,



Конь - загляденье, собачек две своры,

Пояс черкесский, арапник да шпоры.



Вот и помещик! Долой картузы.

Молча он крутит седые усы,



Грозен осанкой и пышен нарядом,

Молча поводит властительным взглядом.



Слушает важно обычный доклад:

"Змейка издохла, в забойке Набат;



Сокол сбесился, Хандра захромала".

Гладит, нагнувшись, любимца Нахала,



И, сладострастно волнуясь, Нахал

На спину лег и хвостом завилял.



2.



В строгом порядке, ускоренным шагом

Едут псари по холмам и оврагам.



Стало светать; проезжают селом -

Дым поднимается к небу столбом,



Гонится стадо, с мучительным стоном

Очеп скрипит (запрещенный законом);



Бабы из окон пугливо глядят,

"Глянь-ко, собаки!" - ребята кричат. . .



Вот поднимаются медленно в гору.

Чудная даль открывается взору:



Речка внизу, под горою, бежит,

Инеем зелень долины блестит,



А за долиной, слегка беловатой,

Лес, освещенный зарей полосатой.



Но равнодушно встречают псари

Яркую ленту огнистой зари,



И пробужденной природы картиной

Не насладился из них не единый.



"В Банники, - крикнул помещик, - набрось!"

Борзовщики разъезжаются врозь,



А предводитель команды собачьей,

В острове скрылся крикун-доезжачий.



Горло завидное дал ему бог:

То затрубит оглушительно в рог,



То закричит: "Добирайся, собачки!"

Да не давай ему, вору, потачки!"



То заорет: "Го-го-го! - ту!-ту!!- ту!!!"

Вот и нашли - залились на следу.



Варом-варит закипевшая стая,

Внемлет помещик, восторженно тая,



В мощной груди занимается дух,

Дивной гармонией нежится слух!



Однопометников лай музыкальный

Душу уносит в тот мир идеальный,



Где ни уплат в Опекунский совет,

Ни беспокойных исправников нет!



Хор так певуч, мелодичен и ровен,

Что твой Россини! что твой Бетховен!



3.



Ближе и лай, и порсканье и крик -

Вылетел бойкий русак-материк!



Гикнул помещик и ринулся в поле. . .

То-то раздолье помещичьей воле!



Через ручьи, буераки и рвы

Бешено мчится, не жаль головы!



В бурных движеньях - величие власти,

Голос проникнут могуществом страсти,



Очи горят благородным огнем -

Чудное что-то свершилося в нем!



Здесь он не струсит, здесь не уступит,

Здесь его Крез за мильоны не купит!



Буйная удаль не знает преград,

Смерть иль победа - ни шагу назад!



Смерть иль победа! (Но где ж, как не в буре,

И развернуться славянской натуре?)



Зверь отседает - и в смертной тоске

Плачет помещик, припавший к луке.



Зверя поймали - он дико кричит,

Мигом отпазончил, сам торочит,



Гордый удачей любимой потехи,

В заячий хвост отирает доспехи



И замирает, главу преклоня

К шее покрытого пеной коня.



4.



Много травили, много скакали,

Гончих из острова в остров бросали,



Вдруг неудача: Свиреп и Терзай

Кинулись в стадо, за ними Ругай,



Следом за ними Угар и Ромашка -

И растерзали в минуту барашка!



Барин велел возмутителей сечь,

Сам же держал к ним суровую речь.



Прыгали псы, огрызались и выли

И разбежались, когда их пустили.



Ревма-ревет злополучный пастух,

За лесом кто-то ругается вслух.



Барин кричит: "Замолчи, животина!"

Не унимается бойкий детина.



Барин озлился и скачет на крик,

Струсил - и валится в ноги мужик.



Барин отъехал - мужик встрепенулся,

Снова ругается; барин вернулся,



Барин арапником злобно махнул -

Гаркнул буян: "Караул! Караул!"



Долго преследовал парень побитый

Барина бранью своей ядовитой:



"Мы-ста тебя взбутетеним дубьем

Вместе с горластым твоим холуем!"



Но уже барин сердитый не слушал,

К стогу подсевши, он рябчика кушал,



Кости Нахалу кидал, а псарям

Передал фляжку, отведавши сам.



Пили псари - и угрюмо молчали,

Лошади сено из стога жевали,



И в обагренные кровью усы

Зайцев лизали голодные псы.



5.



Так отдохнув, продолжают охоту,

Скачут, порскают и травят без счета.



Время меж тем незаметно идет,

Пес изменяет, и конь устает.



Падает сизый туман на долину,

Красное солнце зашло вполовину,



И показался с другой стороны

Очерк безжизненно-белой луны.



Слезли с коней; поджидают у стога,

Гончих сбивают, сзывают в три рога,



И повторяются эхом лесов

Дикие звуки нестройных рогов.



Скоро стемнеет. Ускоренным шагом

Едут домой по холмам и оврагам.



При переправе чрез мутный ручей,

Кинув поводья, поят лошадей -



Рады борзые, довольны тявкуши:

В воду залезли по самые уши!



В поле завидев табун лошадей,

Ржет жеребец под одним из псарей. . .



Вот наконец добрались до ночлега.

В сердце помещика радость и нега -



Много загублено заячьих душ.

Слава усердному гону тявкуш!



Из лесу робких зверей выбивая,

Честно служила ты, верная стая!



Слава тебя, неизменный Нахал, -

Ты словно ветер пустынный летал!



Слава тебе, резвоножка Победка!

Бойко скакала, ловила ты метко!



Слава усердным и буйным коням!

Слава выжлятнику, слава псарям!



6.



Выпив изрядно, поужинав плотно,

Барин отходит ко сну беззаботно,



Завтра велит себя раньше будить.

Чудное дело - скакать и травить!



Чуть не полмира в себе совмещая,

Русь широко протянулась, родная!



Много у нас и лесов и полей,

Много в отечестве нашем зверей!



Нет нам запрета по чистому полю

Тешить степную и буйную волю.



Благо тому, кто предастся во власть

Ратной забаве: он ведает страсть,



И до седин молодые порывы

В нем сохранятся, прекрасны и живы,



Черная дума к нему не зайдет,

В праздном покое душа не заснет.



Кто же охоты собачьей не любит,

Тот в себе душу заспит и погубит.



1846







19. (Подражание Лермонтову)




В неведомой глуши, в деревне полудикой

Я рос средь буйных дикарей,

И мне дала судьба, по милости великой,

В руководители псарей.

Вокруг меня кипел разврат волною грязной,

Боролись страсти нищеты,

И на душу мою той жизни безобразной

Ложились грубые черты.

И прежде, чем понять рассудком неразвитым,

Ребенок, мог я что-нибудь,

Проник уже порок дыханьем ядовитым

В мою младенческую грудь.

Застигнутый врасплох, стремительно и шумно

Я в мутный ринулся поток

И молодость мою постыдно и безумно

В разврате безобразном сжег...

Шли годы. Оторвав привычные объятья

От негодующих друзей,

Напрасно посылал я грозные проклятья

Безумству юности моей.

Не вспыхнули в груди растраченные силы -

Мой ропот их не пробудил;

Пустынной тишиной и холодом могилы

Сменился юношеский пыл,

И в новый путь, с хандрой, болезненно развитой,

Пошел без цели я тогда

И думал, что душе, довременно убитой,

Уж не воскреснуть никогда.

Но я тебя узнал... Для жизни и волнений

В груди проснулось сердце вновь:

Влиянье ранних бурь и мрачных впечатлений

С души изгладила любовь...

Во мне опять мечты, надежды и желанья...

И пусть меня не любишь ты,

Но мне избыток слез и жгучего страданья

Отрадней мертвой пустоты...



<1846>







20.




- Так, служба! сам ты в той войне

Дрался - тебе и книги в руки,

Да дай сказать словцо и мне:

Мы сами делывали штуки.



Как затесался к нам француз

Да увидал, что проку мало,

Пришел он, помнишь ты, в конфуз

И на попятный тотчас драло.

Поймали мы одну семью,

Отца да мать с тремя щенками.

Тотчас ухлопали мусью,

Не из фузеи - кулаками!

Жена давай вопить, стонать,

Рвет волоса, - глядим да тужим!

Жаль стало: топорищем хвать -

И протянулась рядом с мужем!

Глядь: дети! Нет на них лица:

Ломают руки, воют, скачут,

Лепечут - не поймешь словца -

И в голос, бедненькие, плачут.

Слеза прошибла нас, ей-ей!

Как быть? Мы долго толковали,

Пришибли бедных поскорей

Да вместе всех и закопали...



Так вот что, служба! верь же мне:

Мы не сидели сложа руки,

И хоть не бились на войне,

А сами делывали штуки!



1846







21. НРАВСТВЕННЫЙ ЧЕЛОВЕК




1



Живя согласно с строгой моралью,

Я никому не сделал в жизни зла.

Жена моя, закрыв лицо вуалью,

Под вечерок к любовнику пошла.

Я в дом к нему с полицией прокрался

И уличил... Он вызвал - я не дрался!

Она слегла в постель и умерла,

Истерзана позором и печалью...

Живя согласно с строгою моралью,

Я никому не сделал в жизни зла.



2



Приятель в срок мне долга не представил.

Я, намекнув по-дружески ему,

Закону рассудить нас предоставил;

Закон приговорил его в тюрьму.

В ней умер он, не заплатив алтына,

Но я не злюсь, хоть злиться есть причина!

Я долг ему простил того ж числа,

Почтив его слезами и печалью...

Живя согласно с строгою моралью,

Я никому не сделал в жизни зла.



3



Крестьянина я отдал в повара,

Он удался; хороший повар - счастье!

Но часто отлучался со двора

И званью неприличное пристрастье

Имел: любил читать и рассуждать.

Я, утомясь грозить и распекать,

Отечески посек его, каналью;

Он взял да утопился, дурь нашла!

Живя согласно с строгою моралью,

Я никому не сделал в жизни зла.



4



Имел я дочь; в учителя влюбилась

И с ним бежать хотела сгоряча.

Я погрозил проклятьем ей: смирилась

И вышла за седого богача.

И дом блестящ и полон был как чаша;

Но стала вдруг бледнеть и гаснуть Маша

И через год в чахотке умерла,

Сразив весь дом глубокою печалью...

Живя согласно с строгою моралью,

Я никому не сделал в жизни зла...



Январь или февраль 1847







22.




Если, мучимый страстью мятежной,

Позабылся ревнивый твой друг

И в душе твоей, кроткой и нежной,

Злое чувство проснулося вдруг -



Всё, что вызвано словом ревнивым,

Всё, что подняло бурю в груди,

Переполнена гневом правдивым,

Беспощадно ему возврати.



Отвечай негодующим взором,

Оправданья и слезы осмей,

Порази его жгучим укором -

Всю до капли досаду излей!



Но когда, отдохнув от волненья,

Ты поймешь его грустный недуг

И дождется минуты прощенья

Твой безумный, но любящий друг -



Позабудь ненавистное слово

И упреком своим не буди

Угрызений мучительных снова

У воскресшего друга в груди!



Верь: постыдный порыв подозренья

Без того ему много принес

Полных муки тревог сожаленья

И раскаянья позднего слез...



Первая половина 1847







23.




Еду ли ночью по улице темной,

Бури заслушаюсь в пасмурный день -

Друг беззащитный, больной и бездомный,

Вдруг предо мной промелькнет твоя тень!

Сердце сожмется мучительной думой.

С детства судьба невзлюбила тебя:

Беден и зол был отец твой угрюмый,

Замуж пошла ты - другого любя.

Муж тебе выпал недобрый на долю:

С бешеным нравом, с тяжелой рукой;

Не покорилась - ушла ты на волю,

Да не на радость сошлась и со мной...



Помнишь ли день, как, больной и голодный,

Я унывал, выбивался из сил?

В комнате нашей, пустой и холодной,

Пар от дыханья волнами ходил.

Помнишь ли труб заунывные звуки,

Брызги дождя, полусвет, полутьму?

Плакал твой сын, и холодные руки,

Ты согревала дыханьем ему.

Он не смолкал - и пронзительно звонок

Был его крик... Становилось темней;

Вдоволь поплакал и умер ребенок...

Бедная, слез безрассудных не лей!

С горя да с голоду завтра мы оба

Так же глубоко и сладко заснем;

Купит хозяин, с проклятьем, три гроба -

Вместе свезут и положат рядком...



В разных углах мы сидели угрюмо.

Помню, была ты бледна и слаба,

Зрела в тебе сокровенная дума,

В сердце твоем совершалась борьба.

Я задремал. Ты ушла молчаливо,

Принарядившись, как будто к венцу,

И через час принесла торопливо

Гробик ребенку и ужин отцу.

Голод мучительный мы утолили,

В комнате темной зажгли огонек,

Сына одели и в гроб положили...

Случай нас выручил? Бог ли с помог?

Ты не спешила печальным признаньем,

Я ничего не спросил,

Только мы оба глядели с рыданьем,

Только угрюм и озлоблен я был...



Где ты теперь? С нищетой горемычной

Злая тебя сокрушила борьба?

Или пошла ты дорогой обычной

И роковая свершится судьба?

Кто ж защитит тебя? Все без изъятья

Именем страшным тебе назовут,

Только во мне шевельнутся проклятья -

И бесполезно замрут!..



Август 1847







24.




Ты всегда хороша несравненно,

Но когда я уныл и угрюм,

Оживляется так вдохновенно

Твой веселый, насмешливый ум;



Ты хохочешь так бойко и мило,

Так врагов моих глупых бранишь,

То, понурив головку уныло,

Так лукаво меня ты смешишь;



Так добра ты, скупая на ласки,

Поцелуй твой так полон огня,

И твои ненаглядные глазки

Так голубят и гладят меня,-



Что с тобой настоящее горе

Я разумно и кротко сношу

И вперед - в это темное море -

Без обычного страха гляжу...



1847







25. ВИНО




1



Не водись-ка на свете вина,

Тошен был бы мне свет.

И пожалуй - силен сатана!-

Натворил бы я бед.



Без вины меня барин посек,

Сам не знаю, что сталось со мной?

Я не то чтоб большой человек,

Да, вишь, дело-то было впервой.

Как подумаю, весь задрожу,

На душе всё черней да черней.

Как теперь на людей погляжу?

Как приду к ненаглядной моей?

И я долго лежал на печи,

Всё молчал, не отведывал щей;

Нашептал мне нечистый в ночи

Неразумных и буйных речей,

И на утро я сумрачен встал;

Помолиться хотел, да не мог,

Ни словечка ни с кем не сказал

И пошел, не крестясь, за порог.

Вдруг: "Не хочешь ли, братик, вина?"-

Мне вослед закричала сестра.

Целый штоф осушил я до дна

И в тот день не ходил со двора.



2



Не водись-ка на свете вина,

Тошен был бы мне свет.

И пожалуй - силен сатана!-

Натворил бы я бед.



Зазнобила меня, молодца,

Степанида, соседская дочь,

Я посватал ее у отца -

И старик, да и девка не прочь.

Да, знать, старосте вплоть до земли

Поклонился другой молодец,

И с немилым ее повели

Мимо окон моих под венец.

Не из камня душа! Невтерпеж!

Расходилась, что буря, она,

Наточил я на старосту нож

И для смелости выпил вина.

Да попался Петруха, свой брат,

В кабаке: назвался угостить;

Даровому ленивый не рад -

Я остался полштофа распить.

А за первым - другой; в кураже

От души невзначай отлегло,

Позабыл я в тот день об ноже,

А на утро раздумье пришло...



3



Не водись-ка на свете вина,

Тошен был бы мне свет.

И пожалуй - силен сатана!-

Натворил бы я бед.



Я с артелью взялся у купца

Переделать все печи в дому,

В месяц дело довел до конца

И пришел за расчетом к нему.

Обсчитал, воровская душа!

Я корить, я судом угрожать;

"Так не будет тебе ни гроша!"-

И велел меня в шею прогнать.

Я ходил к нему восемь недель,

Да застать его дома не мог;

Рассчитать было нечем артель,

И меня, слышь, потянут в острог...

Наточивши широкий топор,

"Пропадай!"- сам себе я сказал;

Побежал, притаился, как вор,

У знакомого дома - и ждал.

Да прозяб, а напротив кабак,

Рассудил: Отчего не зайти?

На последний хватил четвертак,

Подрался - и проснулся в части...



(1848)







26.




Поражена потерей невозвратной,

Душа моя уныла и слаба:

Ни гордости, ни веры благодатной -

Постыдное бессилие раба!



Ей всё равно - холодный сумрак гроба,

Позор ли, слава, ненависть, любовь,-

Погасла и спасительная злоба,

Что долго так разогревала кровь.



Я жду... но ночь не близится к рассвету,

И мертвый мрак кругом... и та,

Которая воззвать могла бы к свету,-

Как будто смерть сковала ей уста!



Лицо без мысли, полное смятенья,

Сухие, напряженные глаза -

И, кажется, зарею обновленья

В них никогда не заблестит слеза.



(1848)







27.




Вчерашний день, часу в шестом,

Зашел я на Сенную;

Там били женщину кнутом,

Крестьянку молодую.



Ни звука из ее груди,

Лишь бич свистел, играя...

И Музе я сказал:"Гляди!

Сестра твоя родная!"



(1848)







28.




Так это шутка? Милая моя,

Как боязлив, как недогадлив я!

Я плакал над твоим рассчитано суровым,

Коротким и сухим письмом;

Ни лаской дружеской, ни откровенным словом

Ты сердца не порадовала в нем.

Я спрашивал: не демон ли раздора

Твоей рукой насмешливо водил?

Я говорил: "Когда б нас разлучила ссора -

Но так тяжел, так горек, так уныл,

Так нежен был последний час разлуки...

Еще твой друг забыть его не мог,

И вновь ему ты посылаешь муки

Сомнения, догадок и тревог,-

Скажи, зачем?.. Не ложью ли пустою,

Рассеянной досужей клеветою

Возмущена душа твоя была?

И, мучима томительным недугом,

Ты над своим отсутствующим другом

Без оправданья суд произнесла?

Или то был один каприз случайный,

Иль давний гнев?.." Неразрешимой тайной

Я мучился: я плакал и страдал,

В догадках ум испуганный блуждал,

Я жалок был в отчаянье суровом...



Всему конец! Своим единым словом

Душе моей ты возвратила вновь

И прежний мир, и прежнюю любовь;

И сердце шлет тебе благословенья,

Как вестнице нежданного спасенья...



Так няня в лес ребенка заведет

И спрячется сама за куст высокой;

Встревоженный, он ищет и зовет,

И мечется в тоске жестокой,

И падает, бессильный, на траву...

А няня вдруг: ау! ау!

В нем радостью внезапной сердце бьется,

Он всё забыл: он плачет и смеется,

И прыгает, и весело бежит,

И падает - и няню не бранит,

Но к сердцу жмет виновницу испуга,

Как от беды избавившего друга...



Апрель - сентябрь 1850







29.




Да, наша жизнь текла мятежно,

Полна тревог, полна утрат,

Расстаться было неизбежно -

И за тебя теперь я рад!

Но с той поры как всё кругом меня пустынно!

Отдаться не могу с любовью ничему,

И жизнь скучна, и время длинно,

И холоден я к делу своему.

Не знал бы я, зачем встаю с постели,

Когда б не мысль: авось и прилетели

Сегодня наконец заветные листы,

В которых мне расскажешь ты:

Здорова ли? что думаешь? легко ли

Под дальним небом дышится тебе,

Грустишь ли ты, жалея прежней доли,

Охотно ль повинуешься судьбе?

Желал бы я, чтоб сонное забвенье

На долгий срок мне на душу сошло,

Когда б мое воображенье

Блуждать в прошедшем не могло...



Прошедшее! его волшебной власти

Покорствуя, переживаю вновь

И первое движенье страсти,

Так бурно взволновавшей кровь,

И долгую борьбу самим с собою,

И не убитую борьбою,

Но с каждым днем сильней кипевшую любовь.

Как долго ты была сурова,

Как ты хотела верить мне,

И как ты верила, и колебалась снова,

И как поверила вполне!

(Счастливый день! Его я отличаю

В семье обычных дней;

С него я жизнь мою считаю,

Я праздную его в душе моей!)

Я вспомнил всё... одним воспоминаньем,

Одним прошедшим я живу -

И то, что в нем казалось нам страданьем,-

И то теперь я счастием зову...



А ты?.. ты так же ли печали предана?..

И так же ли в одни воспоминанья

Средь добровольного изгнанья

Твоя душа погружена?

Иль новая роскошная природа,

И жизнь кипящая, и полная свобода

Тебя невольно увлекли,

И позабыла ты вдали

Всё, чем мучительно и сладко так порою

Мы были счастливы с тобою?

Скажи! я должен знать... Как странно я люблю!

Я счастия тебе желаю и молю,

Но мысль, что и тебя гнетет тоска разлуки,

Души моей смягчает муки...



Апрель - сентябрь 1850







30.




Я не люблю иронии твоей.

Оставь ее отжившим и не жившим,

А нам с тобой, так горячо любившим,

Еще остаток чувства сохранившим,-

Нам рано предаваться ей!



Пока еще застенчиво и нежно

Свидание продлить желаешь ты,

Пока еще кипят во мне мятежно

Ревнивые тревоги и мечты -

Не торопи развязки неизбежной!



И без того она не далека:

Кипим сильней, последней жаждой полны,

Но в сердце тайный холод и тоска...

Так осенью бурливее река,

Но холодней бушующие волны...



(1850)







31-34. На улице




Вор




Спеша на званый пир по улице прегрязной,

Вчера был поражен я сценой безобразной:

Торгаш, у коего украден был калач,

Вздрогнув и побледнев, вдруг поднял вой и плач

И, бросясь от лотка, кричал: "Держите вора!"

И вор был окружен и остановлен скоро.

Закушенный калач дрожал в его руке;

Он был без сапогов, в дырявом сертуке;

Лицо являло след недавнего недуга,

Стыда, отчаянья, моленья и испуга...

Пришел городовой, подчаска подозвал,

По пунктам отобрал допрос отменно строгой,

И вора повели торжественно в квартал.

Я крикнул кучеру: "Пошел своей дорогой!"-

И богу поспешил молебствие принесть

За то, что у меня наследственное есть...





Проводы




Мать касатиком сына зовет,

Сын любовно глядит на старуху,

Молодая бабенка ревет

И всё просит остаться Ванюху,

А старик непреклонно молчит:

Напряженная строгость во взоре,

Словно сам на себя он сердит

За свое бесполезное горе.



Сивка дернул дровнишки слегка -

Чуть с дровней не свалилась старуха.

Ну! нагрел же он сивке бока,

Да помог старику и Ванюха...





Гробок




Вот идет солдат. Под мышкою

Детский гроб несет, детинушка.

На глаза его суровые

Слезы выжала кручинушка.



А как было живо дитятко,

То и дело говорилося:

"Чтоб ты лопнуло, проклятое!

Да зачем ты и родилося?"





Ванька




Смешная сцена! Ванька-дуралей,

Чтоб седока промыслить побогаче,

Украдкой чистит бляхи на своей

Ободранной и заморенной кляче.

Не так ли ты, продажная краса,

Себе придать желая блеск фальшивый,

Старательно взбиваешь волоса

На голове, давно полуплешивой?

Но оба вы - извозчик-дуралей

И ты, смешно причесанная дама,-

Вы пробуждаете не смех в душе моей -

Мерещится мне всюду драма.



(1850)







35.




Мы с тобой бестолковые люди:

Что минута, то вспышка готова!

Облегченье взволнованной груди,

Неразумное, резкое слово.



Говори же, когда ты сердита,

Всё, что душу волнует и мучит!

Будем, друг мой, сердиться открыто:

Легче мир - и скорее наскучит.



Если проза в любви неизбежна,

Так возьмем и с нее долю счастья:

После ссоры так полно, так нежно

Возвращенье любви и участья...







36. МОЕ РАЗОЧАРОВАНЬЕ




Говорят, что счастье наше скользко,-

Сам, увы! я то же испытал!

На границе Юрьевец-Повольска

В собственном селе я проживал.

Недостаток внешнего движенья

Заменив работой головы,

Приминал я в лето, без сомненья,

Десятин до двадцати травы;

Я лежал с утра до поздней ночи

При волшебном плеске ручейка

И мечтал, поднявши к небу очи,

Созерцая гордо облака.

Вереницей чудной и беспечной

Предо мной толпился ряд идей,

И витал я в сфере бесконечной,

Презирая мелкий труд людей.

Я лежал, гнушаясь их тревогой,

Не нуждаясь, к счастию, ни в чем,

Но зато широкою дорогой

В сфере мысли шел богатырем;

Гордый дух мой рос и расширялся,

Много тайн я совмещал в груди

И поведать миру собирался;

Но любовь сказала: погоди!

Я давно в созданье идеала

Погружен был страстною душой:

Я желал, чтоб женщина предстала

В виде мудрой Клии предо мной,

Чтоб и свет, и танцы, и наряды,

И балы не нужны были ей;

Чтоб она на всё бросала взгляды,

Добытые мыслию своей;

Чтоб она не плакала напрасно,

Не смеялась втуне никогда,

Говоря восторженно и страстно,

Вдохновенно действуя всегда;

Чтоб она не в рюмки и подносы,

Не в дела презренной суеты -

Чтоб она в великие вопросы

Погружала мысли и мечты...

И нашел, казалось, я такую.

Молода она еще была

И свою натуру молодую

Радостно развитью предала.

Я читал ей Гегеля, Жан-Поля,

Демосфена, Галича, Руссо,

Глинку, Ричардсона, Декандоля,

Волтера, Шекспира, Шамиссо,

Байрона, Мильтона, Соутэя,

Шеллинга, Клопштока, Дидеро...

В ком жила великая идея,

Кто любил науку и добро;

Всех она, казалось, понимала,

Слушала без скуки и тоски,

И сама уж на ночь начинала

Тацита читать, одев очки.

Правда, легче два десятка кегель

Разом сбить ей было, чем понять,

Как велик и плодотворен Гегель;

Но умел я вразумлять и ждать!

Видел я: не пропадет терпенье -

Даже мать красавицы моей,

Бросивши варенье и соленье,

Философских набралась идей.

Так мы шли в развитьи нашем дружно,

О высоком вечно говоря...

Но не то ей в жизни было нужно!

Раз, увы! в начале сентября

Прискакал я поутру к невесте.

Нет ее ни в зале, ни в саду.

Где ж она? "Они на кухне вместе

С маменькой" - и я туда иду.

Тут предстала страшная картина...

Разом столько горя и тоски!

Растерзав на клочья Ламартина,

На бумагу клала пирожки

И сажала в печь моя невеста!!

Я смотреть без ужаса не мог,

Как она рукой месила тесто,

Как потом отведала пирог.

Я не верил зрению и слуху,

Думал я, не перестать ли жить?

А у ней еще достало духу

Мне пирог проклятый предложить.

Вот они - великие идеи!

Вот они - развития плоды!

Где же вы, поэзии затеи?

Что из вас, усилья и плоды?

Я рыдал. Сконфузилися обе,

Видимо, перепугались вдруг;

Я ушел в невыразимой злобе,

Объявив, что больше им не друг.

С той поры я верю: счастье скользко,

Я без слез не проживаю дня;

От Москвы до Юрьевец-Повольска

Нет лица несчастнее меня!



(Март или апрель 1851)







37. ДЕЛОВОЙ РАЗГОВОР




<< Журналист >>

<< (выходя утром в свой кабинет и садясь, к рабочему столу) >>



Вот почта новая. Какая груда дел!

Куда деваться мне от писем и посылок?

В провинции народ взыскателен и пылок:

Чуть к первому числу с журналом не поспел.

Завалят письмами - тоска и разоренье!

Тот делает упрек, тому дай объясненье,

А тот с угрозами... досадная статья!

Посылки так же вздор, их ненавижу я!

Плохие вести, а чаще рифмотворство!..

Я, кажется, стихам не делаю потворства -

В них толку не ищи... Какая польза в том,

Что чувствовал поэт то дома, то на бале?..

Я положителен и в жизни и в журнале,

Девиз мой: интерес существенный во всем!

И как их различать? Хороших нет эстетик,

А практик я плохой - я больше теоретик...



<< Слуга >>

<< (входит и докладывает) >>



Помещик Свистунов - приезжий из Уфы.



<< Журналист >>



Проси его, проси: сегодня принимаю...



<< (слуга уходит) >>



Всю жизнь я разделил на ровные графы,

Как счетную тетрадь, и только отмечаю,

Куда который час и как употреблен...

В рот капли не беру и ем один бульон...



<< Подписчик >>

<< (входя) >>



Семь лет подписчиком и данником покорным

Я вашим был - и ныне состою.

Пылая к вам почтеньем непритворным

(Простите, батюшка, докучливость мою),

Священным долгом счел, прибыв в столицу нашу,

Сначала облететь ее во все концы,

Кунсткамеру взглянуть, потом особу вашу...

А там опять домой... чай, ждут мои птенцы!..



<< Журналист >>



Садитесь; очень рад. Как розы среди терний,

Как светлый ручеек во глубине степей -

Цветисто говоря, - так жители губерний

Приятны нам всегда. Вы, щедростью своей

Поддерживая нас, конечно, заслужили,

Чтоб полное мы к вам почтение хранили,-

И если в микроскоп рассматривать меня

Охота вам придет - я должен согласиться!



<< Подписчик >>



Поздненько, батюшка, мне оптике учиться:

Мне стукнет шестьдесят через четыре дня!



<< Журналист >>



Да я ведь пошутил. А говоря прямее,

Как дело всякое со стороны виднее,

То и доволен я, что завернули вы...

Трудами наших рук и нашей головы

Мы жертвуем для вас, журналы издавая...



<< Подписчик >>

<< (перебивая, с поклоном) >>



И благодарность вам, почтеннейший, большая...



<< Журналист >>



Мы пишем день и ночь; торопимся, спешим

Роман перевести; театр, литературу

За месяц обозреть, исправить корректуру -

Всё к первому числу... И еле мы дышим,

Оттиснув наконец и выдав книжку нашу...

Но какова она?.. Которые статьи

Охотно вы прочли в кругу своей семьи?

Какие усыпить успели милость вашу?

Не знаем ничего, и знать нам мудрено.

Конечно, судят нас собратья аккуратно;

Но замечать они умеют только пятна,

И в беспристрастии их упрекнуть грешно!

Купаясь в мелочной и тягостной борьбе,

Которая порой близка бывает к драке,

Увы! не знаем мы цены самим себе

И ощупью бредем в каком-то полумраке!

Кто ж может этот путь тернистый осветить?

Кто на дурное нам беззлобиво укажет?

Кто за хорошее нам благодарность скажет,

Умея покарать, умея и простить?



<< Подписчик >>



Конечно, публика...



<< Журналист >>



К тому и речь веду я.

Как умный человек и как подписчик мой,

Вы представителем явились предо мной

Всей нашей публики; и вас теперь спрошу я:

Довольны ли вы тем, что производим мы?

Интересуют ли читателей умы

"Словесность","Критика","Хозяйство","Смесь","Науки"?

Что любит публика? к чему негоряча?..



<< Подписчик >>



Благодаря всевластной силе скуки

И рьяности чтецов, читаются с плеча,

За исключением "Наук" и "Домоводства",

Все ваши рубрики...



<< Журналист >>



О стыд! о готтентотство!

Ужель еще читать не начали "Наук"?



<< Подписчик >>



Давно бы начали, но, батюшка , "Науки"

Так пишутся у вас, что просто вон из рук!

Охотно ставлю вам семью свою в поруки:

Изрядным наделен достатком - сыновей

Я дома воспитал, а дочек в пансионе,

Страсть к чтению развита у всех моих детей;

Засядем вечерком с журналом на балконе,

Читаем, и летят скорехонько часы...

Не спит моя жена; а как довольны дети!

Но чуть в "Науки" я - повесят все носы,

Как будто их поймал волшебник лютый в сети!

Стараюсь убеждать, доказываю им,

Что с пользою теперь мы время посвятим

Не басенке пустой, а дельному трактату,

И дети верят мне... Поближе к ним подсяду,

Читаю, горячусь... Но такова статья,

Что через час и сам спать начинаю я!

Ну, что вы скажете?..



<< Журналист >>



Еще бы малым детям

Читать вы начали ученые статьи!..



<< Подписчик >>



Нет, дети, батюшка, немалы уж мои,

И в нашей публике ученей вряд ли встретим:

Держал учителей, три года жил в Москве...

Прислушивался я частехонько к молве

И слышал всё одно:"Быть может, и прекрасно,

Да только тяжело, снотворно и неясно!"

Имейте, батюшка, слова мои в виду!..

Притом, какие вы трактуете предметы?

"Проказы домовых, пословицы, приметы,

О роли петуха в языческом быту,

Значенье кочерги, история ухвата..."

Нет, батюшка, таких статеек нам не надо!



<< Журналист >>



Но ежели вопрос нас к истине ведет,

Ученый помышлять обязан ли о скуке?



<< Подписчик >>



Не спорю, батюшка, полезно всё в науке,

И ваша кочерга с достоинством займет

В ученом сборнике достойные страницы...

Но если дилетант-читатель предпочтет

Ученой кочерге пустые небылицы,

Ужели он неправ?



<< Журналист >>



Да вы против наук?



<< Подписчик >>



Напротив, батюшка, я их всегдашний друг!

И в вашем и в других журналах, хоть нечасто,

Случалось мне встречать ученые статьи -

Я сам, жена моя, домашние мои

Читали жадно их, как повести... Нет, за сто

Изрядных повестей, поверьте, не отдам

Одной такой статьи: какое снисхожденье

К невинной публике! какое изложенье!

Не путешествуя, по дальним городам

С туристом я блуждал; талантливый ученый

Вопрос мне разъяснил в истории мудреный...

Вот этаких статей побольше надо нам!



<< Журналист >>

<< со вздохом >>



Ах, рады бы и мы всегда таким статьям,

Да где их доставать? Таланты так ленивы,

Что ежели статью в журнале в год прочли вы

С известным именем - благополучный год!

Но часто журналист и по три года ждет

Обещанной статьи; а в публике толкуют,

Что шарлатанит он...



<< Подписчик >>



Куда как негодуют,

Что обещаний вы не держите своих!



<< Журналист >>

<< махнув рукой >>



Мы нынче и давать уж перестали их!



<< Подписчик >>



Но прихотлив талант - в нем возбудить охоту

Полезно иногда - скупитесь, видно, вы?



<< Журналист >>



Помилуйте! платить готовы мы без счету!

Кто только прогремит, по милости молвы,

Тому наперехват и деньги и вниманье...

Ох, дорогонько мне пришлось соревнованье!

Набили цену так в последние года,

Что наши барыши не годны никуда!

Бог знает, из чего стараемся, хлопочем?

"Известности" теперь так дорого берут,

Что сбавил цену я своим чернорабочим...

Романы, например... поверьте, приведут

Мою и без того тщедушную особу

К сухотке злой они, а может, и ко гробу!

Спасение в одном - почаще перевод

Печатай, и конец...



<< Подписчик >>



По мне, так переводы

Пора бы выводить решительно из моды,

А много перевесть романа два-три в год...

Не спорю: хороши французские романы,

И в аглицких меня пленяет здравый ум...

Но мы читаем их, как дети, наобум:

Нас авторы ведут в неведомые страны;

Народности чужой неясные черты

Нам трудно понимать, не зная той среды,

В которой романист рисуется как дома...

То ль дело русский быт и русское житье?

Природа русская?.. Жизнь русская знакома

Так каждому из нас, так любим мы ее,

Что, как ни даровит роман ваш переводный,

Мы слабую ему статейку предпочтем,

В которой нам дохнет картиною народной,

И русской грустию, и русским удальством,

Где развернется нам знакомая природа,

Знакомые черты знакомого народа...



<< Журналист >>



Вы судите умно. Всё к сведенью приму.

Теперь же вам вопрос последний предлагаю:

Сужденье ваше знать о "Критике" желаю...



<< Подписчик >>



Позвольте умолчать.



<< Журналист >>



Скажите, почему?



<< Подписчик >>



Сегодня повод вам своей свободной речью

Я подал, сударь мой, и так к противоречью,

А если мнение о "Критике" скажу,

Название глупца, пожалуй, заслужу.



<< Журналист >>



Напротив, никогда! Ведь нет о вкусах спора!

Прошу вас, и клянусь, что яблоком раздора

Не будет никакой строжайший приговор.



<< Подписчик >>



Ну, если так, я рад! Полезно разговор,

О чем бы он ни шел, довесть до окончанья.

Я вашей "Критики" любитель небольшой:

Не то чтоб были в ней неверны замечанья,

Но многословием, надутой пустотой,

Самодовольствием, задором и педантством

Смущает нас она... а пуще шарлатанством!

Ну что хорошего? Как только летний жар

Немного поспадет и осенью суровой

Повеет над селом, над полем и дубровой,

Меж вами, так и жди, поднимется базар!

Забыв достоинство своей журнальной чести,

Из зависти, вражды, досады, мелкой мести

Спешите вы послать врагам своим стрелу.

Враги стремительно бросают вам перчатку -

И бурей роковой к известному числу

Всё разрешается... Ошибку, опечатку

С восторгом подхватив, готовы целый том

О ней вы сочинить... А публика? Мы ждем,

Когда окончится промышленная стычка,

Критический отдел наполнившая весь

И даже наконец забравшаяся в "Смесь",

И думаем свое: "Несчастная привычка,

Ошибка грустная испытанных умов,

К чему ты приведешь?.." О, выразить нет слов,

Как сами вы себя роняете жестоко,

Как оскорбляете вы публику глубоко -

И всё ведь из чего?.. Шумливая толпа

Газетных писунов, журнальных ратоборцев,

Напрасно мыслишь ты, что публика слепа!..

Я верю вам, когда бездарных стихотворцев

Преследуете вы, трактуя свысока

О рифме, о стихе, о формах языка,

Во имя Пушкина, Жуковского и Гете,

Доказывая им, что хуже в целом свете

Не писывал никто и что рубить дрова

Полезней, чем низать - "слова, слова, слова!"

(Привычка водится за всем ученым миром

Сужденье подкрепить то Данте, то Шекспиром).

Я верю вам, когда озлобленным пером

Вонзаетесь порой в нелепые романы,

Пигмеям нанося решительные раны,

В надежде щегольнуть и собственным умом;

Когда неловкий стих или хромую фразу,

Вдобавок исказив и, на потеху глазу,

Косыми буквами поставив мне на вид,

Кричите вы: "И вот что автор говорит!

Где мысль, где логика, где истинное чувство?

Тут попран здравый смысл, поругано искусство!

О муза русская! осиротела ты!.."

Горячность ваша мне хотя и непонятна

(Вы знаете, что есть и в самом солнце пятна),

Но верить я готов, что чувство правоты

Внушило вам и желчь, и едкие сарказмы

(Хотя противное видали и не раз мы!).

Я также верил вам, сочувствовал душой,

Когда в своих статьях, приличных и достойных,

Вы отзывалися с разумной похвалой

О Пушкине и о других покойных.

Язык красноречив, манера хороша:

Кто страстно так любил, так понимал искусство,

В том был глубокий ум, горело ярко чувство,

Светилася прекрасная душа!..

Когда авторитет, давно шумевший ложно,

Вы разрушаете - вам также верить можно;

Когда вы хвалите ученые труды,

Успех которых вам не сделает беды,

Я тоже верю вам (хоть страсть к литературе

Вас в равновесии не держит никогда:

То вдруг расходитесь, подобно грозной буре,

То так расхвалитесь, что новая беда).

Но иначе смотреть, иную думать думу

Привык я, господа, прислушиваясь к шуму,

Который иногда затеяв меж собой,

Вы разрешаетесь осеннею грозой;

Тоска меня берет, по телу дрожь проходит,

Когда один журнал, к другому подходя,

О совести своей журнальной речь заводит...



<< Журналист >>



Ужели, мой журнал внимательно следя,

И в нем открыли вы уловки самохвальства?



<< Подписчик >>



О, как же, батюшка, и даже до нахальства!..



<< Журналист >>

<< вскакивая >>



Но где ж? Помилуйте! еще подобных слов

Я сроду не слыхал...



<< Подписчик >>



Уж будто?



<< Слуга >>

<< докладывает >>



Хрипунов!



<< Журналист >>



А! нужный человек!



<< Подписчик >>

<< вставая >>



Так значит, до свиданья?

Оно и хорошо, а то, разгорячась,

До грубости свои довел я замечанья

И засиделся сам,- прощайте! третий час!

Простите, что мои сужденья были жестки

(А может, скажете, что даже просто плоски).

Но льстить не мастер я и спину гнуть в кольцо...

Не думайте, что мы трудов не ценим ваших:

Нет, дельный журналист - полезное лицо!

В вас благодетелей мы часто видим наших,

Мы благодарны вам за честные труды,

Которых видимы полезные плоды,-

Вы развиваете охоту к просвещенью,

Вы примиряете нас с собственною ленью,

И вам всегда открыт охотно наш карман -

Нас опыт научил, что без статей журнальных

Осенних вечеров, дождливых и печальных,

Нам некуда девать! Невежества туман

Рассеялся давно; смягчило время нравы;

Разгульные пиры и грубые забавы

Времен невежества сменило чередой

Стремленье к знанию, искусствам благородным,

И редкий дворянин - конечно, молодой -

Теперь не предпочтет собакам превосходным

Журнал ваш... Для чего ж грошовый интерес

Над правдою берет в вас часто перевес?

К чему хвастливый тон, осенние раздоры,

Зацепки, выходки, улики, желчь и споры?

К чему самих себя так глупо унижать?

Поверьте, публика поймет и без навета,

Что хорошо у вас, что дурно у соседа,

Да, право, и труда большого нет понять!

Поверьте, всё пойдет и тихо и прекрасно,

Когда вы станете трудиться, господа,

Самостоятельно, разумно и согласно -

И процветете все на многие года!..

Прощайте! надоел я вам своим болтаньем;

Но если речь мою почтили вы вниманьем,

Готов я забрести, пожалуй, и опять...



<< Журналист >>



Весьма обяжете... Прощайте! буду ждать!



<1851,1874>







38. Новый год




Что новый год, то новых дум,

Желаний и надежд

Исполнен легковерный ум

И Мудрых и невежд.

Лишь тот, кто под землей сокрыт,

Надежды в сердце не таит!..



Давно ли ликовал народ

И радовался мир,

Когда рождался прошлый год

При звуках чаш и лир?

И чье суровое чело

Лучом надежды не цвело?



Но меньше ль видел он могил,

Вражды и нищеты?

В нем каждый день убийцей был

Какой-нибудь мечты;

Не пощадил он никого

И не дал людям ничего!



При звуках тех же чаш и лир,

Обычной чередой

Бесстрастный гость вступает в мир

Бесстрастною стопой -

И в тех лишь нет надежды вновь,

В ком навсегда застыла кровь!



И благо!.. С чашами в руках

Да будет встречен гость,

Да разлетится горе в прах,

Да умирится злость -

И в обновленные сердца

Да снидет радость без конца!



Нас давит времени рука,

Нас изнуряет труд,

Всесилен случай, жизнь хрупка,

Живем мы для минут,

И то, что с жизни взято раз,

Не в силах рок отнять у нас!



Пускай кипит веселый рок

Мечтаний молодых -

Им предадимся всей душой...

А время скосит их?-

Что нужды! Снова в свой черед

В нас воскресит их новый год...



<1851>







39. За городом




"Смешно! нас веселит ручей, вдали журчащий,

И этот темный дуб, таинственно шумящий;

Нас тешит песнею задумчивой своей,

Как праздных юношей, вечерний соловей;

Далекий свод небес, усеянный звездами,

Нам кажется, простерт с любовию над нами;

Любуюсь месяцем, оглядывая даль,

Мы чувствуем в душе ту тихую печаль,

Что слаще радости... Откуда чувства эти?

Чем так довольны мы?.. Ведь мы уже не дети!

Ужель поденный труд наклонности к мечтам

Еще в нас не убил?.. И нам ли, беднякам,

На отвлеченные природой наслажденья

Свободы краткие истрачивать мгновенья?"



- Э! полно рассуждать! искать всему причин!

Деревня согнала с души давнишний сплин.

Забыта тяжкая, гнетущая работа,

Докучной бедности бессменная забота,-

И сердцу весело... И лучше поскорей

Судьбе воздать хвалу, что в нищете своей,

Лишенные даров довольства и свободы,

Мы живо чувствуем сокровища природы,

Которых сильные и сытые земли

Отнять у бедняков голодных не могли...



<1852>







40. Старики




Неизбежные напасти,

Бремя лет, трудов и зла

Унесли из нашей страсти

Много свету и тепла.



Сердце - времени послушно -

Бьется ровной чередой,

Расстаемся равнодушно,

Не торопимся домой.



Что таиться друг от друга?

Поседел я - видишь ты;

И в тебе, моя подруга,

Нету прежней красоты.



Что ж осталось в жизни нашей?

Ты молчишь... печальна ты...

Не случилось ли с Парашей -

Сохрани господь - беды?..



<1852>







41.


<< Из Гейне >>



Ах, были счастливые годы!

Жил шумно и весело я,

Имел я большие доходы,

Со мной пировали друзья;



Я с ними последним делился,

И не было дружбы нежней,

Но мой кошелек истощился -

И нет моих милых друзей!



Теперь у постели больного -

Как зимняя вьюга шумит -

В ночной своей кофте, сурово

Старуха-Забота сидит.



Скрипя, раздирает мне ухо

Ее табакерка порой.

Как страшно кивает старуха

Седою своей головой!



Случается, снова мне снится

То полное счастья житье,

И станет отраднее биться

Изнывшее сердце мое...



Вдруг скрип, раздирающий ухо,-

И мигом исчезла мечта!

Сморкается громко старуха,

Зевает и крестит уста.



<1851 или 1852>







42.




Блажен незлобивый поэт,

В ком мало желчи, много чувства:

Ему так искренен привет

Друзей спокойного искусства;



Ему сочувствие в толпе,

Как ропот волн, ласкает ухо;

Он чужд сомнения в себе -

Сей пытки творческого духа;



Любя беспечность и покой,

Гнушаясь дерзкою сатирой,

Он прочно властвует толпой

С своей миролюбивой лирой.



Дивясь великому уму,

Его не гонят, не злословят,

И современники ему

При жизни памятник готовят...



Но нет пощады у судьбы

Тому, чей благородный гений

Стал обличителем толпы,

Ее страстей и заблуждений.



Питая ненавистью грудь,

Уста вооружив сатирой,

Проходит он тернистый путь

С своей карающею лирой.



Его преследуют хулы:

Он ловит звуки одобренья

Не в сладком ропоте хвалы,

А в диких криках озлобленья.



И веря и не веря вновь

Мечте высокого призванья,

Он проповедует любовь

Враждебным словом отрицанья,-



И каждый звук его речей

Плодит ему врагов суровых,

И умных и пустых людей,

Равно клеймить его готовых.



Со всех сторон его клянут

И, только труп его увидя,

Как много сделал он, поймут,

И как любил он - ненавидя!



<конец февраля 1852>







43. Муза




Нет, Музы ласково поющей и прекрасной

Не помню над собой я песни сладкогласной!

В небесной красоте, неслышимо, как дух,

Слетая с высоты, младенческий мой слух

Она гармонии волшебной не учила,

В пеленках у меня свирели не забыла,

Среди забав моих и отроческих дум

Мечтой неясною не волновала ум

И не явилась вдруг восторженному взору

Подругой любящей в блаженную ту пору,

Когда томительно волнуют нашу кровь

Неразделимые и Муза и Любовь...



Но рано надо мной отяготели узы

Другой, неласковой и нелюбимой Музы,

Печальной спутницы печальных бедняков,

Рожденных для труда, страданья и оков,-

Той Музы, плачущей, скорбящей и болящей,

Всечасно жаждущей, униженно просящей,

Которой золото - единственный кумир...



В усладу нового пришельца в божий мир,

В убогой хижине, пред дымною лучиной,

Согбенная трудом, убитая кручиной,

Она певала мне - и полон был тоской

И вечной жалобой напев ее простой.

Случалось, не стерпев томительного горя,

Вдруг плакала она, моим рыданьям вторя,

Или тревожила младенческий мой сон

Разгульной песнею... Но тот же скорбный стон

Еще пронзительней звучал в разгуле шумном.

Всё слышалося в нем в смешении безумном:

Расчеты мелочной и грязной суеты,

И юношеских лет прекрасные мечты,

Погибшая любовь, подавленные слезы,

Проклятья, жалобы, бессильные угрозы.

В порыве радости, с неправдою людской

Безумная клялась начать упорный бой.

Предавшись дикому и мрачному веселью,

Играла бешено моею колыбелью,

Кричала: "Мщение!"- и буйным языком

В сообщники звала господень гром!



В душе озлобленной, но любящей и нежной

Непрочен был порыв жестокости мятежной.

Слабея медленно, томительный недуг

Смирялся, утихал... и выкупалось вдруг

Всё буйство дикое страстей и скорби лютой

Одной божественно-прекрасною минутой,

Когда страдалица, поникнув головой,

"Прощай врагам своим!" шептала надо мной...



Так вечно плачущей и непонятной девы

Лелеяли мой слух суровые напевы,

Покуда наконец обычной чередой

Я с нею не вступил в ожесточенный бой.

Но с детства прочного и кровного союза

Со мною разорвать не торопилась Муза:

Чрез бездны темные Насилия и Зла,

Труда и Голода она меня вела -

Почувствовать свои страданья научила

И свету возвестить о них благословила...



( 1852 )







44. ПРЕКРАСНАЯ ПАРТИЯ




1



У хладных невских берегов,

В туманном Петрограде,

Жил некто господин Долгов

С женой и дочкой Надей.



Простой и добрый семьянин,

Чиновник непродажный,

Он нажил только дом один -

Но дом пятиэтажный.



Учась на медные гроши,

Не ведал по-французски,

Был добр по слабости души,

Но как-то не по-русски:



Есть русских множество семей,

Они как будто добры,

Но им у крепостных людей

Считать не стыдно ребры.



Не отличался наш Долгов

Такой рукою бойкой

И только колотить тузов

Любил козырной двойкой.



Зато господь его взыскал

Своею благодатью:

Он город за женою взял

И породнился с знатью.



Итак, жена его была

Наклонна к этикету

И дом как следует вела,-

Под стать большому свету:



Сама не сходит на базар

И в кухню ни ногою;

У дома их стоял швейцар

С огромной булавою;



Лакеи чинною толпой

Теснилися в прихожей,

И между ними ни одной

Кривой и пьяной рожи.



Всегда сервирован обед

И чай весьма прилично,

В парадных комнатах паркет

Так вылощен отлично.



Они давали вечера

И даже в год два бала:

Играли старцы до утра,

А молодежь плясала;



Гремела музыка всю ночь,

По требованью глядя.

Царицей тут была их дочь -

Красивенькая Надя.



2



Ни преждевременным умом,

Ни красотой нимало

В невинном возрасте своем

Она не поражала.



Была ленивой в десять лет

И милою резвушкой:

Цветущ и ясен, божий свет

Казался ей игрушкой.



В семнадцать - сверстниц и сестриц

Всех красотой затмила,

Но наших чопорных девиц

Собой не повторила:



В глазах природный ум играл,

Румянец в коже смуглой,

Она любила шумный бал

И не была там куклой.



В веселом обществе гостей

Жеманно не молчала

И строгой маменьки своей

Глазами не искала.



Любила музыку она

Не потому, что в моде;

Не исключительно луна

Ей нравилась в природе.



Читать любила иногда

И с книгой не скучала,

Напротив, и гостей тогда

И танцы забывала;



Но также синего чулка

В ней не было приметы:

Не трактовала свысока

Ученые предметы,



Разбору строгому еще

Не предавала чувство

И не трещала горячо

О святости искусства.



Ну, словом, глядя на нее,

Поэт сказал бы с жаром:

"Цвети, цвети, дитя мое!

Ты создана недаром!.."



Уж ей врала про женихов

Услужливая няня.

Немало ей писал стихов

Кузен какой-то Ваня.



Мамаша повторяла ей:

"Уж ты давно невеста".

Но в сердце береглось у ней

Незанятое место.



Девичий сон еще был тих

И крепок благотворно.

А между тем давно жених

К ней сватался упорно...



3



То был гвардейский офицер,

Воитель черноокий.

Блистал он светскостью манер

И лоб имел высокий;



Был очень тонкого ума,

Воспитан превосходно,

Читал Фудраса и Дюма

И мыслил благородно;



Хоть книги редко покупал,

Но чтил литературу

И даже анекдоты знал

Про русскую цензуру.



В Шекспире признавал талант

За личность Дездемоны

И строго осуждал Жорж Санд,

Что носит панталоны;



Был от Рубини без ума,

Пел басом "Caro mio"

И к другу при конце письма

Приписывал: "addio".



Его любимый идеал

Был Александр Марлинский,

Но он всему предпочитал

Театр Александринский.



Здесь пищи он искал уму,

Отхлопывал ладони,

И были по сердцу ему

И Кукольник и Кони.



Когда главою помавал,

Как некий древний магик,

И диким зверем завывал

Широкоплечий трагик,



И вдруг влетала, как зефир,

Воздушная Сюзета -

Тогда он забывал весь мир,

Вникая в смысл куплета.



Следил за нею чуть дыша,

Не отрывая взора,

Казалось, вылетит душа

С его возгласом: "фора!"



В нем бурно поднимала кровь

Все силы молодые.

Счастливый юноша! любовь

Он познавал впервые!



Отрада юношеских лет,

Подруга идеалам,

О сцена, сцена! не поэт,

Кто не был театралом,



Кто не сдавался в милый плен,

Не рвался за кулисы

И не платил громадных цен

За кресла в бенефисы,



Кто по часам не поджидал

Зеленую карету

И водевилей не писал

На бенефис "предмету"!



Блажен, кто успокоил кровь

Обычной чередою:

Успехом увенчал любовь

И завелся семьею;



Но тот, кому не удались

Исканья,- не в накладе:

Прелестны грации кулис -

Покуда на эстраде,



Там вся поэзия души,

Там места нет для прозы.

А дома сплетни, барыши,

Упреки, зависть, слезы.



Так отдает внаймы другим

Свой дом владелец жадный,

А сам, нечист и нелюдим,

Живет в конуре смрадной.



Но ты, к кому души моей

Летят воспоминанья,-

Я бескорыстней и светлей

Не видывал созданья!



Блестящ и краток был твой путь...

Но я на эту тему

Вам напишу когда-нибудь

Особую поэму...



В младые годы наш герой

К театру был прикован,

Но ныне он отцвел душой -

Устал, разочарован!



Когда при тысяче огней

В великолепной зале,

Кумир девиц, гроза мужей,

Он танцевал на бале,



Когда являлся в маскарад

Во всей парадной форме,

Когда садился в первый ряд

И дико хлопал "Норме",



Когда по Невскому скакал

С усмешкой губ румяных

И кучер бешено кричал

На пару шведок рьяных, -



Никто б, конечно, не узнал

В нем нового Манфреда

Но ах! он жизнию скучал -

Пока лишь до обеда.



Являл он Байрона черты

В характере усталом:

Не верил в книги и мечты,

Не увлекался балом.



Он знал: фортуны колесо

Пленяет только младость;

Он в ресторации Дюсо

Давно утратил радость!



Не верил истине в друзьях -

Им верят лишь невежды, -

С кием и с картами в руках

Познал тщету надежды!



Он буйно молодость убил,

Взяв образец в Ловласе,

И рано сердце остудил

У Кессених в танцклассе!



Расстроил тысячу крестьян,

Чтоб как-нибудь забыться...

Пуста душа, и пуст карман -

Пора, пора жениться!



4



Недолго в деве молодой

Таилося раздумье...

"Прекрасной партией такой

Пренебрегать - безумье", -



Сказала плачущая мать,

Дочь по головке гладя,

И не могла ей отказать

Растроганная Надя.



Их сговорили чередой

И обвенчали вскоре.

Как думаешь, читатель мой,

На радость или горе? ..



1852







45.




О письма женщины, нам милой!

От вас восторгам нет числа,

Но в будущем душе унылой

Готовите вы больше зла.

Когда погаснет пламя страсти

Или послушаетесь вы

Благоразумья строгой власти

И чувству скажите: увы! -

Отдайте ей ее посланья

Иль не читайте их потом,

А то нет хуже наказанья,

Как задним горевать числом.

Начнешь с усмешкою ленивой,

Как бред невинный и пустой,

А кончишь злобою ревнивой

Или мучительной тоской...



О ты, чьих писем много, много

В моем портфеле берегу!

Подчас на них гляжу я строго,

Но бросить в печку не могу.

Пускай мне время доказало,

Что правды в них и проку мало,

Как в праздном лепете детей,

Но и теперь они мне милы -

Поблекшие цветы с могилы

Погибшей юности моей!



1852







46. БУРЯ




Долго не сдавалась Любушка-соседка,

Наконец шепнула: "Есть в саду беседка,



Как темнее станет - понимаешь ты? .."

Ждал я, исстрадался, ночки-темноты!



Кровь-то молодая: закипит - не шутка!

Да взглянул на небо - и поверить жутко!



Небо обложилось тучами кругом...

Полил дождь ручьями - прокатился гром!



Брови я нахмурил и пошел угрюмый -

"Свидеться сегодня лучше и не думай!



Люба белоручка, Любушка пуглива,

В бурю за ворота выбежать ей в диво.



Правда, не была бы буря ей страшна,

Если б... да настолько любит ли она?.."



Без надежды, скучен прихожу в беседку,

Прихожу и вижу - Любушку-соседку!



Промочила ножки и хоть выжми шубку...

Было мне заботы обсушить голубку!



Да зато с той ночи я бровей не хмурю

Только усмехаюсь, как заслышу бурю...



(1850,1853)







47. ПАМЯТИ БЕЛИНСКОГО




Наивная и страстная душа,

В ком помыслы прекрасные кипели,

Упорствуя, волнуясь и спеша,

Ты честно шел к одной высокой цели;

Кипел, горел - и быстро ты угас!

Ты нас любил, ты дружеству был верен -

И мы тебя почтили в добрый час!

Ты по судьбе печальной беспримерен:

Твой труд живет и долго не умрет,

А ты погиб, несчастлив и незнаем!

И с дерева неведомого плод,

Беспечные, беспечно мы вкушаем.

Нам дела нет, кто возрастил его,

Кто посвящал ему и труд и время,

И о тебе не скажет ничего

Своим потомкам сдержанное племя...

И, с каждым днем окружена тесней,

Затеряна давно твоя могила,

И память благодарная друзей

Дороги к ней не проторила...



(между 1851 и 1853)







48. ЗАСТЕНЧИВОСТЬ




Ах ты, страсть роковая, бесплодная,

Отвяжись, не тумань головы!

Осмеет нас красавица модная,

Вкруг нее увиваются львы:



Поступь гордая, голос уверенный,

Что ни скажут - их речь хороша,

А вот я-то войду как потерянный -

И ударится в пятки душа!



На ногах словно гири железные,

Как свинцом налита голова,

Странно руки торчат бесполезные,

На губах замирают слова.



Улыбнусь - непроворная, жесткая,

Не в улыбку улыбка моя,

Пошутить захочу - шутка плоская:

Покраснею мучительно я!



Помещусь, молчаливо досадуя,

В дальний угол... уныло смотрю

И сижу неподвижен, как статуя,

И судьбу потихоньку корю:



"Для чего-де меня, горемычного,

Дураком ты на свет создала?

Ни умишка, ни виду приличного,

Ни довольства собой не дала?.."



Ах! судьба ль меня, полно, обидела?

Отчего ж, как домой ворочусь

(Удивилась бы, если б увидела),

И умен и пригож становлюсь?



Всё припомню, что было ей сказано,

Вижу: сам бы сказал не глупей...

Нет! мне в божьих дарах не отказано,

И лицом я не хуже людей!



Малодушье пустое и детское,

Не хочу тебя знать с этих пор!

Я пойду в ее общество светское,

Я там буду умен и остер!



Пусть поймет, что свободно и молодо

В этом сердце волнуется кровь,

Что под маской наружного холода

Бесконечная скрыта любовь...



Полно роль-то играть сумасшедшего,

В сердце искру надежды беречь!

Не стряхнуть рокового прошедшего

Мне с моих невыносливых плеч!



Придавила меня бедность грозная,

Запугал меня с детства отец,

Бесталанная долюшка слезная

Извела, доконала вконец!



Знаю я: сожаленье постыдное,

Что как червь копошится в груди,

Да сознанье бессилья обидное

Мне осталось одно впереди...



(1852 или 1853)







49. ОТРЫВКИ ИЗ ПУТЕВЫХ ЗАПИСОК ГРАФА ГАРАНСКОГО
49. ОТРЫВКИ ИЗ ПУТЕВЫХ ЗАПИСОК ГРАФА ГАРАНСКОГО



Я путешествовал недурно: русский край

Оригинальности имеет отпечаток;

Не то чтоб в деревнях трактиры были - рай,

Не то чтоб в городах писцы не брали взяток -

Природа нравится громадностью своей.

Такой громадности не встретите нигде вы:

Пространства широко раскинутых степей

Лугами здесь зовут; начнутся ли посевы -

Не ждите им конца! подобно островам,

Зеленые леса и серые селенья

Пестрят равнину их, и любо видеть вам

Картину сельского обычного движенья...

Подобно муравью, трудолюбив мужик:

Ни грубости их рук, ни лицам загорелым

Я больше не дивлюсь: я видеть их привык

В работах полевых чуть не по суткам целым.

Не только мужики здесь преданы труду,

Но даже дети их, беременные бабы -

Все терпят общую, по их словам, "страду",

И грустно видеть, как иные бледны, слабы!

Я думаю земель избыток и лесов

Способствует к труду всегдашней их охоте,

Но должно б вразумлять корыстных мужиков,

Что изнурительно излишество в работе.

Не такова ли цель - в немецких сертуках

Особенных фигур, бродящих между ними?

Нагайки у иных заметил я в руках...

Как быть! не вразумишь их средствами другими:

Натуры грубые!..



Какие реки здесь!

Какие здесь леса! Пейзаж природы русской

Со временем собьет, я вам ручаюсь, спесь

С природы реинской, но только не с французской!

Во Франции провел я молодость свою;

Пред ней, как говорят в стихах, всё клонит выю,

Но всё ж, по совести и громко признаю,

Что я не ожидал найти такой Россию!

Природа не дурна: в том отдаю ей честь,-

Я славно ел и спал, подьячим не дал штрафа...

Да, средство странствовать и по России есть -

С французской кухнею и с русским титлом графа!..



Но только худо то, что каждый здесь мужик

Дворянский гонор мой, спокойствие и совесть

Безбожно возмущал; одну и ту же повесть

Бормочет каждому негодный их язык:

Помещик - лиходей! а если управитель,

То, верно,- живодер, отъявленный грабитель!

Спрошу ли ямщика: "Чей, братец, виден дом?"

- "Помещика..."- "Что, добр?" - "Нешто, хороший барин,

Да только... " - "Что, мой друг?" - "С тяжелым кулаком,

Как хватит - год хворай". - "Неужто? вот татарин!"

- "Э, нету, ничего! маненечко ретив,

А добрая душа, не тяготит оброком,

Почасту с мужиком и ласков и правдив,

А то скулу свернет, вестимо ненароком!

Куда б еще не шло за барином таким,

А то и хуже есть. Вот памятное место:

Тут славно мужички расправились с одним..."

- А что ?" - "Да сделали из барина-то тесто ".

- "Как тесто ?" - "Да в куски живого изрубил

Его один мужик... попал такому в лапы..."

- "За что же?" - "Да за то что барин лаком был

На свой, примерно, гвоздь чужие вешать шляпы".

- "Как так ?" - "Да так , сударь : как женится мужик,

Веди к нему жену; проспит с ней перву ночку,

А там и к мужу в дом... да наш народец дик

Сначала потерпел - не всяко лыко в строчку,-

А после и того... А вот, примерно, тут,

Извольте посмотреть - домок на косогоре,

Четыре барышни-сестрицы в нем живут,

Так мужикам от них уж просто смех и горе

Именья - семь дворов; так бедно, что с трудом

Дай бог своих детей прохарчить мужичонку,

А тут еще беда: что год, то в каждый дом

Сестрицы-барышни подкинут по ребенку".

- "Как, что ты говоришь?" - А то , что в восемь лет

Так тридцать три души прибавилось в именье.

Убытку барышням, известно дело, нет,

Да, сударь, мужичкам какое разоренье !"



Ну, словом, всё одно: тот с дворней выезжал

Разбойничать, тот затравил мальчишку ,-

Таких рассказов здесь так много я слыхал,

Что скучно, наконец, записывать их в книжку.

Ужель помещики в России таковы?

Я к многим заезжал; иные, точно, грубы -

Муж ты своей жене, жена супругу вы,

Сивуха, грязь, и вонь, овчинные тулупы.

Но есть премилые: прилично убран дом,

У дочерей рояль, а чаще фортeпьяно,

Хозяин с Францией и с Англией знаком,

Хозяйка не заснет без модного романа,

Ну, всё, как водится у развитых людей,

Которые глядят прилично на предметы

И вряд ли мужиков трактуют, как свиней...



Я также наблюдал - в окно моей кареты -

И быт крестьянина: он нищеты далек!

По собственным моим владеньям проезжая,

Созвал я мужиков: составили кружок

И гаркнули: "Ура!.." С балкона наблюдая,

Спросил: довольны ли?.. Кричат: "Довольны всем! "

- "И управляющим ?"- "Довольны "... О работах

Я с ними говорил, поил их - и затем,

Бекаса подстрелив в наследственных болотах,

Поехал далее... Я мало с ними был,

Но видел, что мужик свободно ел и пил,

Плясал и песни пел; а немец-управитель

Казался между них отец и покровитель...



Чего же им еще?.. А если точно есть

Любители кнута, поборники тиранства,

Которые, забыв гуманность, долг и честь,

Пятнают родину и русское дворянство -

Чего же медлишь ты, сатиры грозный бич?..

Я книги русские перебирал всё лето:

Пустейшая мораль, напыщенная дичь -

И лучшие темны, как стертая монета!

Жаль, дремлет русский ум. А то чего б верней?

Правительство казнит открытого злодея,

Сатира действует и шире и смелей,

Как пуля находить виновного умея.

Сатире уж не раз обязана была

Европа (кажется, отчасти и Россия)

Услугой важною . . . . . . . . . . .



(1853)







50. ФИЛАНТРОП




Частию по глупой честности,

Частию по простоте,

Пропадаю в неизвестности,

Пресмыкаюсь в нищете.

Место я имел доходное,

А доходу не имел:

Бескорыстье благородное!

Да и брать-то не умел.

В провиантскую комиссию

Поступивши, например,

Покупал свою провизию -

Вот какой миллионер!

Не взыщите! честность ярая

Одолела до ногтей;

Даже стыдно вспомнить старое -

Ведь имел уж и детей!

Сожалели по Житомиру:

"Ты-де нищим кончишь век

И семейство пустишь по миру,

Беспокойный человек!"

Я не слушал. Сожаления

В недовольство перешли,

Оказались упущения,

Подвели - и упекли!

Совершилося пророчество

Благомыслящих людей:

Холод, голод, одиночество,

Переменчивость друзей -

Всё мы, бедные, изведали,

Чашу выпили до дна:

Плачут дети - не обедали,-

Убивается жена,

Проклинает поведение,

Гордость глупую мою;

Я брожу как приведение,

Но - свидетель бог - не пью!

Каждый день встаю ранехонько,

Достаю насущный хлеб...

Так мы десять лет, ровнехонько

Бились, волею судеб.



Вдруг - известье незабвенное!-

Получаю письмецо,

Что в столице есть отменное,

Благородное лицо;

Муж, которому подобного,

Может быть, не знали вы,

Сердца ангельски незлобного

И умнейшей головы.

Славен не короной графскою,

Не приездом ко двору,

Не звездою станиславскою,

А любовию к добру, -

О народном просвещении

Соревнуя, генерал

В популярном изложении

Восемь томов написал.

Продавал в большом количестве

Их дешевле пятака,

Вразумить об электричестве

В них стараясь мужика.

Словно с равными беседуя,

Он и с нищими учтив,

Нам терпенье проповедуя,

Как Сократ красноречив.



Он мое же поведение

Мне как будто объяснил,

И ко взяткам отвращение

Я тогда благословил;

Перестал стыдиться бедности:

Да! лохмотья нищеты

Не свидетельство зловредности,

А скорее правоты!

Снова благородной гордости

(Человек самолюбив),

Упования и твердости

Я почувствовал прилив.

"Нам господь послал спасителя,-

Говорю тогда жене,-

Нашим крошкам покровителя!"

И бедняжка верит мне.

Горе мы забвенью предали,

Сколотили сто рублей,

Всё как следует разведали

И в столицу поскорей.

Прикатили прямо к сроднику,

Не пустил - я в нумера...

Вся семья моя угоднику

В ночь молилась. Со двора

Вышел я чем свет. Дорогою,

Чтоб участие привлечь,

Я всю жизнь свою убогую

Совместил в такую речь:

"Оттого-де ныне с голоду

Умираю словно тварь,

Что был глуп и честен смолоду,

Знал, что значит бог и царь.

Не скажу: по справедливости

(Невелик я генерал),

По ребяческой стыдливости

Даже с правого не брал -

И погиб... Я горе мыкаю,

Я работаю за двух,

Но не чаркой - вашей книгою

Подкрепляю старый дух,

Защитите!.."

Не заставили

Ждать минуты не одной.

Вот в приемную поставили,

Доложили чередой.

Вот идут - остановилися,

Я сробел, чуть жив стою;

Замер дух, виски забилися,

И забыл я речь свою!

Тер и лоб и переносицу,

В потолок косил глаза,

Бормотал лишь околесицу,

А о деле - ни аза!

Изумились, брови сдвинули:

"Что вам нужно?" - говорят.

"Нужно мне..." Тут слезы хлынули

Совершенно невпопад.

Просто вещь непостижимая

Приключилася со мой:

Грусть, печаль неудержимая

Овладела всей душой.

Всё, чем жизнь богата с младости

Даже в нищенском быту -

Той поры счастливой радости,

Попросту сказать: мечту -

Всё, что кануло и сгинуло

В треволненьях жизни сей,

Всё я вспомнил, всё прихлынуло

К сердцу... Жалкий дуралей!

Под влиянием прошедшего,

В грудь ударив кулаком,

Взвыл я вроде сумасшедшего

Пред сиятельным лицом!..



Все такие обстоятельства

И в мундиришке изъян

Привели его сиятельство

К заключенью, что я пьян.

Экзекутора, холопа ли

Попрекнули, что пустил,

И ногами так затопали...

Я лишился чувств и сил!

Жаль, одним не осчастливили -

Сами не дали пинка...

Пьяницу с почетом вывели

Два огромных гайдука.

Словно кипятком ошпаренный,

Я бежал, не слыша ног,

Мимо лавки пивоваренной,

Мимо погребальных дрог,

Мимо магазина швейного,

Мимо бань, церквей и школ,

Вплоть до здания питейного -

И уж дальше не пошел!



Дальше нечего рассказывать!

Минет сорок лет зимой,

Как я щеку стал подвязывать,

Отморозивши хмельной.

Чувства словно как заржавели,

Одолела страсть к вину;.

Дети пьяницу оставили,

Схоронил давно жену.

При отшествии к родителям,

Хоть кротка была весь век,

Попрекнула покровителем.

Точно: странный человек!

Верст на тысячу в окружности

Повестят свой добрый нрав,

А осудят по наружности:

Неказист - так и неправ!

Пишут как бы свет весь заново

К общей пользе изменить,

А голодного от пьяного

Не умеют отличить...



(Ноябрь 1853)







51. В ДЕРЕВНЕ




1



Право, не клуб ли вороньего рода

Около нашего нынче прихода?

Вот и сегодня... ну, просто беда!

Глупое карканье, дикие стоны...

Кажется с целого света вороны

По вечерам прилетают сюда.

Вот и еще, и еще эскадроны...

Рядышком сели на купол, на крест,

На колокольне, на ближней избушке,-

Вон у плетня покачнувшийся шест:

Две уместились на самой верхушке,

Крыльями машут... Всё то же опять,

Что и вчера... посидят, и в дорогу!

Полно лениться! ворон наблюдать!

Черные тучи ушли, слава богу,

Ветер смирился: пройдусь до полей.

С самого утра унылый, дождливый,

Выдался нынче денек несчастливый:

Даром в болоте промок до костей,

Вздумал работать, да труд не дается,

Глядь, уж и вечер - вороны летят...

Две старушонки сошлись у колодца,

Дай-ка послушаю, что говорят...



2



"Здравствуй родная".- "Как можется, кумушка?

Всё еще плачешь, никак?

Ходит знать по сердцу горькая думушка,

Словно хозяин-большак?"

-"Как же не плакать? Пропала я, грешная!

Душенька ноет, болит...

Умер, Касьяновна, умер, сердешная,

Умер и в землю зарыт!



Ведь наскочил же на экую гадину!

Сын ли мой не был удал?

Сорок медведей поддел на рогатину -

На сорок первом сплошал!

Росту большого, рука что железная,

Плечи - косая сажень;

Умер, Касьяновна, умер, болезная,-

Вот уж тринадцатый день!



Шкуру с медведя-то содрали, продали;

Деньги - семнадцать рублей -

За душу бедного Савушки подали,

Царство небесное ей!

Добрая барыня Марья Романовна

На панихиду дала...

Умер, голубушка, умер, Касьяновна,-

Чуть я домой добрела.



Ветер шатает избенку убогую,

Весь развалился овин...

Словно шальная пошла я дорогою:

Не попадется ли сын?

Взял бы топорик - беда поправимая,-

Мать бы утешил свою...

Умер, Касьяновна, умер, родимая,-

Надо ль? топор продаю.



Кто приголубит старуху безродную?

Вся обнищала вконец!

В осень ненастную, в зиму холодную

Кто запасет мне дровец?

Кто, как доносится теплая шубушка,

Зайчиков новых набьет?

Умер, Касьяновна, умер, голубушка,-

Даром ружье пропадет!



Веришь родная: с тоской да с заботами

Так опостылел мне свет!

Лягу в каморку, покроюсь тенетами,

Словно как саваном... Нет!

Смерть не приходит... Брожу нелюдимая,

Попусту жалоблю всех...

Умер, Касьяновна, умер, родимая,-

Эх! кабы только не грех...



Ну, да и так... дай бог зиму промаяться,-

Свежей травы мне не мять!

Скоро избенка совсем расшатается,

Некому поле вспахать.

В город сбирается Марья Романовна,

По миру сил нет ходить...

Умер, голубушка, умер, Касьяновна,

И не велел долго жить!"



3



Плачет старуха. А мне что за дело?

Что и жалеть, коли нечем помочь?..

Слабо мое изнуренное тело,

Время ко сну. Недолга моя ночь:

Завтра раненько пойду на охоту,

До свету надо крепче уснуть...

Вот и вороны готовы к отлету,

Кончился раут... Ну, трогайся в путь!

Вот поднялись и закаркали разом.

- Слушай, равняйся! - Вся стая летит:

Кажется будто меж небом и глазом

Черная сетка висит.



(Весна 1854)







52. ПРИЗНАНИЯ ТРУЖЕНИКА




По моей громадной толщине

Люди ложно судят обо мне.

Помню, раз четыре господина

Говорили:"Вот идет скотина!

Видно, нет заботы никакой -

С каждым годом прет его горой!"

Я совсем не так благополучен,

Как румян и шаровидно тучен;

Дочитав рассказ мой до конца,

Содрогнутся многие сердца!

Для поддержки бренной плоти нужен

Мне обед достаточный и ужин,

И чтоб к ним себя приготовлять,

Должен я - гулять, гулять, гулять!

Чуть проснусь, не выпив чашки чаю,

"Одевай!" - командую Минаю

(Адски луп и копотлив Минай,

Да зато повязывать мне шею

Допускать его я не робею:

Предан мне безмерно негодяй...)

Как пройду я первые ступени,

Подогнутся слабые колени;

Стукотня ужасная в висках,

Пот на лбу и слезы на глазах.

Словно кто свистит и дует в ухо,

И, как волны в бурю, ходит брюхо!

Отошедши несколько шагов,

Я совсем разбит и нездоров;

Сел бы в грязь, так жутко и так тяжко,

Да грозит чудовище Кондрашка

И твердит, как Вечному Жиду,

Всё: "Иди, иди, иди!.." Иду..



Кажется, я очень авантажен:

Хорошо одет и напомажен,

Трость в руке и шляпа набекрень...

А терплю насмешки целый день!

Из кареты высунется дама

И в лицо мне засмеется прямо,

Крикнет школьник с хохотом :"Ура!

Посмотрите: катится гора!.."

А дурак лакей, за мной шагая,

Уваженье к барину теряя,

Так и прыснет!.. Праздный балагур

Срисовать в альбом карикатур

Норовит, рекомендуя дамам

Любоваться "сим гиппопотамом"!

Кучера по-своему острят:

"Этому, - мерзавцы говорят,-

Если б в брюхо и попало дышло,

Так насквозь, оно бы, чай, не вышло?.."

Так, извне, насмешками язвим,

Изнутри изжогою палим,

Я бреду... Пальто, бурнусы, шляпки,

Смех мужчин и дам нарядных тряпки,

Экипажи, вывески, - друзья,

Ничего не замечаю я!..

Наконец.. Счастливая минута!..

Скоро пять - неведомо откуда

Силы вдруг возьмутся... Как зефир,

Я лечу домой, или в трактир,

Или в клуб... Теперь я жив и молод,

Я легок: я ощущаю голод!..

Ах, поверьте, счастие не в том,

Чтоб блистать чинами и умом,

Наше счастье бродит меж холмами

В бурой шкуре, с дюжими рогами!..

Впрочем, мне распространяться лень...

Дней моих хранительная сень,

Здравствуй, клуб!.. Почти еще ребенок,

В первый раз, и сухощав и тонок,

По твоим ступеням я всходил:

Ты меня взлелеял и вскормил!

Честь тебе, твоим здоровым блюдам! ..

Если кто тебя помянет худом,

Не сердись, не уличай во лжи:

На меня безмолвно укажи!

Уголок спокойный и отрадный!

Сколько раз, в час бури беспощадной,

Думал я, дремля у камелька:

"Жизнь моя приятна и легка.

Кто-нибудь теперь от стужи стонет,

Кто-нибудь в сердитом море тонет,

Кто-нибудь дрожит... а надо мной

Ветерок не пролетит сквозной...

Скольких ты пригрел и успокоил

И в объеме, как меня, утроил!

Для какого множества людей

Заменил семейство и друзей!..."

.........................



Октябрь 1854, 1874







53. НЕСЖАТАЯ ПОЛОСА




Поздняя осень. Грачи улетели,

Лес обнажился, поля опустели,



Только не сжата полоска одна ..

Грустную думу наводит она.



Кажется, шепчут колосья друг другу:

"Скучно нам слушать осеннюю вьюгу,



Скучно склоняться до самой земли,

Тучные зерна купая в пыли!



Нас, что ни ночь, разоряют станицы

Всякой пролетной прожорливой птицы,



Заяц нас топчет, и буря нас бьет...

Где же наш пахарь? чего еще ждет?



Или мы хуже других уродились?

Или не дружно цвели-колосились?



Нет! мы не хуже других - и давно

В нас налилось и созрело зерно.



Не для того же пахал он и сеял,

Чтобы нас ветер осенний развеял? .."



Ветер несет им печальный ответ:

"Вашему пахарю моченьки нет.



Знал, для чего и пахал он и сеял,

Да не по силам работу затеял.



Плохо бедняге - не ест и не пьет,

Червь ему сердце больное сосет,



Руки, что вывели борозды эти,

Высохли в щепку, повисли как плети,



Очи потускли, и голос пропал,

Что заунывную песню певал,



Как, на соху налегая рукою,

Пахарь задумчиво шел полосою".



22 - 25 ноября 1854







54. ВЛАС




В армяке с открытым воротом,

С обнаженной головой,

Медленно проходит городом

Дядя Влас - старик седой.



На груди икона медная:

Просит он на божий храм, -

Весь в веригах, обувь бедная,

На щеке глубокий шрам;



Да с железным наконешником

Палка длинная в руке...

Говорят, великим грешником

Был он прежде. В мужике



Бога не было: побоями

В гроб жену свою вогнал;

Промышляющих разбоями,

Конокрадов укрывал;



У всего соседства бедного

Скупит хлеб, а в черный год

Не поверит гроша медного,

Втрое с нищего сдерет!



Брал с родного, брал с убогого,

Слыл кащеем-мужиком;

Нрава был крутого, строгого...

Наконец и грянул гром!



Власу худо; кличет знахаря -

Да поможешь ли тому,

Кто снимал рубашку с пахаря,

Крал у нищего суму?



Только пуще всё неможется.

Год прошел - а Влас лежит,

И построить церковь божится,

Если смерти избежит.



Говорят, ему видение

Всё мерещилось в бреду:

Видел света преставление,

Видел грешников в аду,



Мучат бесы их проворные,

Жалит ведьма-егоза.

Ефиопы - видом черные

И как углие глаза,



Крокодилы, змии, скорпии

Припекают, режут, жгут ..

Воют грешники в прискорбии,

Цепи ржавые грызут.



Гром глушит их вечным грохотом,

Удушает лютый смрад,

И кружит над ними с хохотом

Черный тигр шестокрылат.



Те на длинный шест нанизаны,

Те горячий лижут пол...

Там, на хартиях написаны,

Влас грехи свои прочел...



Влас увидел тьму кромешную

И последний дал обет...

Внял господь - и душу грешную

Воротил на вольный свет.



Роздал Влас свое имение,

Сам остался бос и гол

И сбирать на построение

Храма божьего пошел.



С той поры мужик скитается

Вот уж скоро тридцать лет,

Подаянием питается -

Строго держит свой обет.



Сила вся души великая

В дело божие ушла,

Словно сроду жадность дикая

Непричастна ей была...



Полон скорбью неутешною,

Смуглолиц, высок и прям,

Ходит он стопой неспешною

По селеньям, городам.



Нет ему пути далекого:

Был у матушки Москвы,

И у Каспия широкого,

И у царственной Невы.



Ходит с образом и с книгою,

Сам с собой всё говорит

И железною веригою

Тихо на ходу звенит.



Ходит в зимушку студеную,

Ходит в летние жары,

Вызывая Русь крещеную

На посильные дары; -



И дают, дают прохожие...

Так из лепты трудовой

Вырастают храмы божии

По лицу земли родной...



(1855)







55.




Чуть-чуть не говоря: "Ты сущая ничтожность!",

Стихов моих печатный судия

Советует большую осторожность

В употребленьи буквы "я".

Винюсь: ты прав, усердный мой ценитель

И общих мест присяжный расточитель, -

Против твоей я публики грешу,

Но только я не для нее пишу.

Увы! писать для публики, для света -

Удел не русского поэта...

Друзья мои по тяжкому труду,

По Музе гордой и несчастной,

Кипящей злобою безгласной!

Мою тоску, мою беду

Пою для вас... Не правда ли, отрадно

Несчастному несчастие в другом?

Кто болен сам, тот весело и жадно

Внимает вести о больном...



(1855)







56. МАША




Белый день занялся над столицей,

Сладко спит молодая жена,

Только труженик муж бледнолицый

Не ложится - ему не до сна!



Завтра Маше подруга покажет

Дорогой и красивый наряд...

Ничего ему Маша не скажет,

Только взглянет... убийственный взгляд!



В ней одной его жизни отрада,

Так пускай в нем не видит врага:

Два таких он ей купит наряда.

А столичная жизнь дорога!



Есть, конечно, прекрасное средство:

Под рукою казенный сундук;

Но испорчен он был с малолетства

Изученьем опасных наук.



Человек он был новой породы:

Исключительно честь понимал

И безгрешные даже доходы

Называл воровством, либерал!



Лучше жить бы хотел он попроще,

Не франтить, не тянуться бы в свет,-

Да обидно покажется теще,

Да осудит богатый сосед!



Всё бы вздор... только с Машей не сладишь,

Не втолкуешь - глупа, молода!

Скажет: "Так за любовь мою платишь!"

Нет! упреки тошнее труда!



И кипит-поспевает работа,

И болит-надрывается грудь...

Наконец наступила суббота:

Вот и праздник - пора отдохнуть!



Он лелеет красавицу Машу,

Выпив полную чашу труда,

Наслаждения полную чашу

Жадно пьет... и он счастлив тогда!



Если дни его полны печали,

То минуты порой хороши,

Но и самая радость едва ли

Не вредна для усталой души.



Скоро в гроб его Маша уложит,

Проклянет свой сиротский удел

И, бедняжка! ума не приложит:

Отчего он так скоро сгорел?



(Начало 1855)







57. СВАДЬБА




В сумерки в церковь вхожу. Малолюдно,

Светят лампады печально и скудно,

Темны просторного храма углы;

Длинные окна, то полные мглы,

То озаренные беглым мерцаньем,

Тихо колеблются с робким бряцаньем.

В куполе темень такая висит,

Что поглядеть туда - дрожь пробежит!

С каменных плит и со стен полутемных

Сыростью веет: на петлях огромных

Словно заплакана тяжкая дверь...



Нет богомольцев, не служба теперь -

Свадьба. Венчаются люди простые.

Вот у налоя стоят молодые:

Парень-ремесленник фертом глядит,

Красен с лица и с затылка подбрит -

Видно: разгульного сорта детина!

Рядом невеста: такая кручина

В бледном лице, что глядеть тяжело...

Бедная женщина! Что вас свело?



Вижу я, стан твой немного полнее,

Чем бы... Я понял! Стыдливо краснея

И нагибаясь, свой длинный платок

Ты на него потянула... Увлек,

Видно, гуляка подарком да лаской,

Песней, гитарой, да честною маской?

Ты ему сердце свое отдала...

Сколько ночей ты потом не спала!

Сколько ты плакала!.. Он не оставил,

Волей ли, нет ли, он дело поправил -

Бог не без милости - ты спасена...

Что же ты так безнадежно грустна?



Ждет тебя много попреков жестоких,

Дней трудовых, вечеров одиноких:

Будешь ребенка больного качать,

Буйного мужа домой поджидать,

Плакать, работать - да думать уныло,

Что тебе жизнь молодая сулила,

Чем подарила, что даст впереди...

Бедная! лучше вперед не гляди!



(29 марта, 23 апреля 1855)







58.




Давно - отвергнутый тобою,

Я шел по этим берегам

И, полон думой роковою,

Мгновенно кинулся к волнам.

Они приветливо яснели.

На край обрыва я ступил -

Вдруг волны грозно потемнели,

И страх меня остановил!

Поздней - любви и счастья полны,

Ходили часто мы сюда,

И ты благословляла волны,

Меня отвергшие тогда.

Теперь - один, забыт тобою,

Чрез много роковых годов,

Брожу с убитою душою

Опять у этих берегов.

И та же мысль приходит снова -

И на обрыве я стою,

Но волны не грозят сурово,

А манят в глубину свою...



(24-25 апреля 1855)







59. ПАМЯТИ АСЕНКОВОЙ




В тоске по юности моей

И в муках разрушенья

Прошедших невозвратных дней

Припомнив впечатленья.



Одно из них я полюбил

Будить в душе суровой,

Одну из множества могил

Оплакал скорбью новой...



Я помню: занавесь взвилась,

Толпа угомонилась -

И ты на сцену в первый раз,

Как светлый день, явилась.



Театр гремел: и дилетант,

И скептик хладнокровный

Твое искусство, твой талант

Почтили данью ровной.



И точно, мало я видал

Красивее головок;

Твой голос ласково звучал,

Твой каждый шаг был ловок;



Дышали милые черты

Счастливым детским смехом...

Но лучше б воротилась ты

Со сцены с неуспехом!



Увы, наивна ты была,

Вступая за кулисы,-

Ты благородно поняла

Призвание актрисы:



Исканья старых богачей

И молодых нахалов

Куплеты бледных рифмачей

И вздохи театралов -



Ты всё отвергла... Заперлась

Ты феей недоступной -

И вся искусству предалась

Душою неподкупной.



И что ж? обижены тобой,

Лишенные надежды,

Отмстить решились клеветой

Бездушные невежды!



Переходя из уст в уста,

Коварна и бесчестна,

Крылатым змеем клевета

Носилась повсеместно -



И всё заговорило вдруг...

Посыпались упреки,

Стихи и письма, и подруг

Нетонкие намеки...



Душа твоя была нежна,

Прекрасна, как и тело,

Клевет не вынесла она,

Врагов не одолела!



Их говор лишь тогда затих,

Как смерть тебя сразила...

Ты до последних дней своих

Со сцены не сходила.



В сознаньи светлой красоты

И творческого чувства

Восторг толпы любила ты,

Любила ты искусство,



Любила славу... Твой закат

Был странен и прекрасен:

Горел огнем глубокий взгляд,

Пронзителен и ясен;



Пылали щеки; голос стал

Богаче страстью нежной...

Увы! Театр рукоплескал

С тоскою безнадежной!



Сама ты знала свой удел,

Но до конца, как прежде

Твой голос, погасая, пел

О счастье и надежде.



Не так ли звездочка в ночи,

Срываясь, упадает

И на лету свои лучи

Последние роняет?..



(Ноябрь 1854, апрель 1855)







60.




Я сегодня так грустно настроен,

Так устал от мучительных дум,

Так глубоко, глубоко спокоен

Мой истерзанный пыткою ум,-



Что недуг, мое сердце гнетущий,

Как-то горько меня веселит -

Встречу смерти, грозящей, идущей,

Сам пошел бы... Но сон освежит -



Завтра встану и выбегу жадно

Встречу первому солнца лучу:

Вся душа встрепенется отрадно,

И мучительно жить захочу!



А недуг, сокрушающий силы,

Будет так же и завтра томить

И о близости темной могилы

Так же внятно душе говорить...



( Апрель 1855)








61-63. ПОСЛЕДНИЕ ЭЛЕГИИ



1




Душа мрачна, мечты мои унылы,

Грядущее рисуется темно.

Привычки, прежде милые, постыли,

И горек дым сигары. Решено!

Не ты горька, любимая подруга

Ночных трудов и одиноких дум,-

Мой жребий горек. Жадного недуга

Я не избег. Еще мой светел ум,

Еще в надежде глупой и послушной

Не ищет он отрады малодушной,

Я вижу всё... А рано смерть идет,

И жизни жаль мучительно. Я молод,

Теперь поменьше мелочных забот

И реже в дверь мою стучится голод:

Теперь бы мог я сделать что-нибудь.

Но поздно!.. Я, как путник безрассудный,

Пустившийся в далекий, долгий путь,

Не соразмерив сил с дорогой трудной:

Кругом всё чуждо, негде отдохнуть,

Стоит он, бледный, средь большой дороги.

Никто его не призрел, не подвез:

Промчалась тройка, проскрипел обоз -

Всё мимо, мимо!.. Подкосились ноги,

И он упал... Тогда к нему толпой

Сойдутся люди - смущены, унылы,

Почтят его ненужною слезой

И подвезут охотно - до могилы...



(январь или февраль 1853 г.)







2




Я рано встал, недолги были сборы,

Я вышел в путь, чуть занялась заря;

Переходил я пропасти и горы,

Переплывал я реки и моря;

Боролся я, один и безоружен,

С толпой врагов; не унывал в беде

И не роптал. Но стал мне отдых нужен -

И не нашел приюта я нигде!

Не раз, упав лицом в сырую землю,

С отчаяньем, голодный, я твердил:

"По силам ли, о боже! труд подъемлю?"-

И снова шел, собрав остаток сил.

Всё ближе и знакомее дорога,

И пройдено всё трудное в пути!

Главы церквей сияют впереди -

Недалеко до отчего порога!

Насмешливо сгибаясь и кряхтя

Под тяжестью сумы своей дырявой,

Алчбы и жажды бедное дитя,

Голодный труд, попутчик мой лукавый,

Уж прочь идет: теперь нам розный путь.

Вперед, вперед! Но изменили силы -

Очнулся я на рубеже могилы...



И некому и нечем помянуть!

Настанет утро - солнышко осветит

Бездушный труп... Всё будет решено!

И в целом мире сердце лишь одно -

И то едва ли - смерть мою заметит...



(между 1853 и 1855)







3




Пышна в разливе гордая река,

Плывут суда, колеблясь величаво,

Просмолены их черные бока,

Над ними флаг, на флаге надпись: слава!

Толпы народа берегом бегут,

К ним приковав досужее вниманье,

И, шляпами размахивая, шлют

Пловцы родному берегу прощанье,-

И вмиг оно подхвачено толпой,

И дружно берег весь ему ответит.

Но тут же, опрокинутый волной,

Погибни челн - и кто его заметит?

А если и раздастся дикий стон

На берегу - внезапный, одинокой,

За криками не будет слышен он

И не дойдет до дна реки глубокой...

Подруга темной участи моей!

Оставь скорее берег, озаренный

Горячим блеском солнечных лучей

И пестрою толпою оживленный,-

Чем солнце ярче, люди веселей,

Тем сердцу сокрушенному больней!



(между 21 мая и 7 июня 1855)







64.




Праздник жизни - молодости годы -

Я убил под тяжестью труда

И поэтом, баловнем свободы,

Другом лени - не был никогда.



Если долго сдержанные муки,

Накипев, под сердце подойдут,

Я пишу: рифмованные звуки

Нарушают мой обычный труд.



Всё ж они не хуже плоской прозы

И волнуют мягкие сердца,

Как внезапно хлынувшие слезы

С огорченного лица.



Но не льстясь, чтоб в памяти народной

Уцелело что-нибудь из них...

Нет в тебе поэзии свободной,

Мой суровый, неуклюжий стих!



Нет в тебе творящего искусства...

Но кипит в тебе живая кровь,

Торжествует мстительное чувство,

Догорая, теплится любовь,-



Та любовь, что добрых прославляет,

Что клеймит злодея и глупца

И венком терновым наделяет

Беззащитного певца...



(Весна 1855)







65.




Безвестен я. Я вами не стяжал

Ни почестей, ни денег, ни похвал,

Стихи мои - плод жизни несчастливой,

У отдыха похищенных часов,

Сокрытых слез и думы боязливой;

Но вами я не восхвалял глупцов,

Но с подлостью не заключал союза,

Нет! свой венец терновый приняла,

Не дрогнув, обесславленная Муза

И под кнутом без звука умерла.



(Весна 1855)







66. Извозчик




1



Парень был Ванюха ражий,

Рослый человек,-

Не поддайся силе вражей,

Жил бы долгий век.

Полусонный по природе,

Знай зевал в кулак

И название в народе

Получил: вахлак!

Правда, с ним случилось диво,

Как в Грязной стоял:

Ел он мало и лениво,

По ночам не спал...

Всё глядит, бывало в оба

В супротивный дом:

Там жила его зазноба -

Кралечка лицом!

Под ворота словно птичка

Вылетит с гнезда,

Белоручка, белоличка...

Жаль одно: горда!

Прокатив ее, учтиво

Он ей раз сказал:

"Вишь, ты больно тороплива",-

И за ручку взял...

Рассердилась: "Не позволю!

Полно - не замай!

Прежде выкупись на волю,

Да потом хватай!"

Поглядел за нею Ваня,

Головой тряхнул:

"Не про нас ты, - молвил,- Таня",-

И рукой махнул...

Скоро лето наступило,

С барыней своей

Таня в Тулу укатила.

Ванька стал умней:

Он по прежнему порядку

Полюбил чаек,

Наблюдал свою лошадку,

Добывал оброк,

Пил умеренно горелку,

Знал копейке вес,

Да какую же проделку

Сочинил с ним!..



2



Раз купец ему попался

Из родимых мест;

Ванька с ним с утра катался

До вечерних звезд.

А потом наелся плотно,

Обрядил коня

И улегся беззаботно

До другого дня...

Спит и слышит стук в ворота.

Чу! шумят, встают...

Не пожар ли? вот забота!

Чу! к нему идут.

Он вскочил, как заяц сгонный

Видит: с фонарем

Перед ним хозяин сонный

С седоком-купцом.

"Санки где твои, детина?

Покажи ступай!"-

Говорит ему купчина -

И ведет в сарай...

Помутился ум у Вани,

Он как лист дрожал...

Поглядел купчина в сани

И, крестясь, сказал:

"Слава богу! слава богу!

Цел мешок-то мой!

Не взыщите за тревогу -

Капитал большой.

Понимаете, с походом

Будет тысяч пять..."

И купец перед народом

Деньги стал считать...

И пока рубли звенели,

Поднялся весь дом -

Ваньки сонные глядели,

Оступя кругом.

"Цело всё!" - сказал купчина,

Парня подозвал:

"Вот на чай тебе полтина!

Благо ты не знал:

Серебро-то не бумажки,

Нет приметы, брат;

Мне ходить бы без рубашки,

Ты бы стал богат -

Да господь-то справедливый

Попугал шутя..."

И ушел купец счастливый,

Под мешком кряхтя...

Над разиней поглумились

И опять легли,

А как утром пробудились

И в сарай пришли,

Глядь - и обмерли с испугу...

Ни гугу - молчат;

Показали вверх друг другу

И пошли назад...

Прибежал хозяин бледный,

Вся сошлась семья:

"Что такое?.." Ванька бедный -

Бог ему судья!-

Совладать с лукавым бесом,

Видно, не сумел:

Над санями под навесом

На вожжах висел!

А ведь был детина ражий,

Рослый человек,-

Не поддайся силе вражей,

Жил бы долгий век...



(Весна 1855)







67.




Тяжелый крест достался ей на долю:

Страдай, молчи, притворствуй и не плачь;

Кому и страсть, и молодость, и волю -

Всё отдала, - тот стал ее палач!



Давно ни с кем она не знает встречи;

Угнетена, пуглива и грустна,

Безумные, язвительные речи

Безропотно выслушивать должна:



"Не говори, что молодость сгубила

Ты, ревностью истерзана моей;

Не говори!.. близка моя могила,

А ты цветка весеннего свежей!



Тот день, когда меня ты полюбила

И от меня услышала: люблю -

Не проклинай! близка моя могила:

Поправлю всё, всё смертью искуплю!



Не говори, что дни твои унылы,

Тюремщиком больного не зови:

Передо мной - холодный мрак могилы,

Перед тобой - объятия любви!



Я знаю: ты другого полюбила,

Щадить и ждать наскучило тебе...

О, погоди! близка моя могила -

Начатое и кончить дай судьбе!.."



Ужасные, убийственные звуки!..

Как статуя прекрасна и бледна,

Она молчит, свои ломая руки...

И что сказать могла б ему она?..



(Весна 1855)







68. Секрет


(Опыт современной баллады)



1



В счастливой Москве, на Неглинной,

Со львами, с решеткой кругом,

Стоит одиноко старинный,

Гербами украшенный дом.



Он с роскошью барской построен,

Как будто векам напоказ;

А ныне в нем несколько боен

И с юфтью просторный лабаз.



Картофель да кочни капусты

Растут перед ним на грядах;

В нем лучшие комнаты пусты,

И мебель, и бронза - в чехлах.



Не ведает мудрый владелец

Тщеславья и роскоши нег;

Он в собственном доме пришелец

Занявший в конуре ночлег.



В его деревянной пристройке

Свеча одиноко горит;

Скупец умирает на койке

И детям своим говорит:



2



"Огни зажигались вечерние,

Выл ветер и дождик мочил,

Когда из Полтавской губернии

Я в город столичный входил.



В руках была палка предлинная,

Котомка пустая на ней,

На плечах шубенка овчинная,

В кармане пятнадцать грошей.



Ни денег, ни званья, ни племени,

Мал ростом и с виду смешон,

Да сорок лет минуло времени -

В кармане моем миллион!



И сам я теперь благоденствую,

И счастье вокруг себя лью:

Я нравы людей совершенствую,

Полезный пример подаю.



Я сделался важной персоною,

Пожертвовав тысячу в год:

Имею и Анну с короною,

И звание друга сирот.



Но дни наступили унылые,

Смерть близко - спасения нет!

И время вам, детушки милые,

Узнать мой великий секрет.



Квартиру я нанял у дворника,

Дрова к постояльцам таскал;

Подбился к дочери шорника

И с нею отца обокрал;



Потом и ее, бестолковую,

За нужное счел обокрасть

И в практику бросился новую -

Запрегся в питейную часть.



Потом..."



3



Вдруг лицо потемнело,

Раздался мучительный крик -

Лежит, словно мертвое тело,

И больше ни слова старик!



Но, видно секрет был угадан,

Сынки угодили в отца:

Старик еще дышит на ладан

И ждет боязливо конца,



А дети гуляют с ключами.

Вот старший в шкатулку проник!

Старик осадил бы словами -

Нет слов: непокорен язык!



В меньшом родилось подозренье,

И ссора кипит о ключах -

Не слух бы тут нужен, не зренье,

А сила в руках и ногах:



Воспрянул бы, словно из гроба,

И словом и делом могуч -

Смирились бы дерзкие оба

И отдали б старому ключ.



Но брат поднимает на брата

Преступную руку свою...

И вот тебе, коршун, награда

За жизнь воровскую твою!



<1851>, весна 1855







69. НА РОДИНЕ




Роскошны вы, хлеба заповедные

Родимых нив,-

Цветут, растут колосья наливные,

А я чуть жив!

Ах, странно так я создан небесами,

Таков мой рок,

Что хлеб полей, возделанных рабами,

Нейдет мне впрок!



Лето 1855







70. В БОЛЬНИЦЕ




Вот и больница. Светя показал

В угол нам сонный смотритель.

Трудно и медленно там угасал

Честный бедняк сочинитель.

Мы попрекнули невольно его,

Что, заблуждавшись в столице,

Не известил он друзей никого,

А приютился в больнице...



"Что за беда, - он шутя отвечал:-

Мне и в больнице покойно.

Я всё соседей моих наблюдал:

Многое, право, достойно

Гоголя кисти. Вот этот субъект,

Что меж кроватями бродит,-

Есть у него превосходный проект,

Только - беда!- не находит

Денег... а то бы давно превращал

Он в бриллианты крапиву.

Он покровительство мне обещал

И миллион на разживу!



Вот старикашка актер: на людей

И на судьбу негодует;

Перевирая, из старых ролей

Всюду двустишия сует;

Он добродушен, задорен и мил

Жалко - уснул (или умер?),

А то бы, верно, он вас посмешил...

Смолк и семнадцатый нумер!

А как он бредил деревней своей,

Как, о семействе тоскуя,

Ласки последней просил у детей,

А у жены поцелуя!



Не просыпайся же, бедный больной!

Так в забытьи и умри ты...

Очи твои не любимой рукой -

Сторожем будут закрыты!

Завтра дежурные нас обойдут,

Саваном мертвых накроют,

Счетом в мертвецкий покой отнесут,

Счетом в могилу зароют.

И уж тогда не являйся жена,

Чуткая сердцем, в больницу -

Бедного мужа не сыщет она,

Хоть раскопай всю столицу!



Случай недавно ужасный тут был:

Пастор какой-то немецкий

К сыну приехал - и долго ходил...

"Вы поищите в мертвецкой",-

Сторож ему равнодушно сказал;

Бедный старик пошатнулся,

В страшном испуге туда побежал,

Да, говорят, и рехнулся!

Слезы ручьями текут по лицу,

Он между трупами бродит:

Молча заглянет в лицо мертвецу,

Молча к другому подходит...



Впрочем, не вечно чужою рукой

Здесь закрываются очи.

Помню: с прошибленной в кровь головой

К нам привели среди ночи

Старого вора - в остроге его

Буйный товарищ изранил.

Он не хотел исполнять ничего,

Только грозил и буянил.

Наша сиделка к нему подошла,

Вздрогнула вдруг - и ни слова...

В странном молчаньи минута прошла:

Смотрят один на другого!

Кончилось тем, что угрюмый злодей,

Пьяный, обрызганный кровью,

Вдруг зарыдал - перед первой своей,

Светлой и честной любовью.

(Смолоду знали друг друга они...)

Круто старик изменился:

Плачет да молится целые дни,

Перед врачами смирился.

Не было средства, однако, помочь...

Час его смерти был странен

(Помню я эту печальную ночь):

Он уже был бездыханен,

А всепрощающий голос любви,

Полный мольбы бесконечной,

Тихо над ним раздавался: "Живи,

Милый, желанный, сердечный!"

Всё, что имела она, продала -

С честью его схоронила.

Бедная! как она мало жила!

Как она много любила!

А что любовь ей дала, кроме бед,

Кроме печали и муки?

Смолоду - стыд, а на старости лет -

Ужас последней разлуки!..



Есть и писатели здесь, господа.

Вот, посмотрите: украдкой,

Бледен и робок, подходит сюда

Юноша с толстой тетрадкой.

С юга пешком привела его страсть

В дальнюю нашу столицу -

Думал бедняга в храм славы попасть -

Рад, что попал и в больницу!

Всем он читал свой ребяческий бред

Было тут смеху и шуму!

Я лишь один не смеялся... о, нет!

Думал я горькую думу.

Братья-писатели! в нашей судьбе

Что-то лежит роковое:

Если бы все мы, не веря себе,

Выбрали дело другое -

Не было б, точно, согласен и я,

Жалких писак и педантов -

Только бы не было также, друзья,

Скоттов, Шекспиров и Дантов!

Чтоб одного возвеличить, борьба

Тысячи слабых уносит -

Даром ничто не дается: судьба

Жертв искупительных просит".



Тут наш приятель глубоко вздохнул,

Начал метаться тревожно;

Мы посидели, пока он уснул,-

И разошлись осторожно...



<Первая половина 1855>







71. В. Г. БЕЛИНСКИЙ




В одном из переулков дальних

Среди друзей своих печальных

Поэт в подвале умирал

И перед смертью им сказал:



"Как я назад тому семь лет

Другой бедняк покинул свет,

Таким же сокрушен недугом.

Я был его ближайшим другом

И братом по судьбе. Мы шли

Одной тернистою дорогой

И пересилить не могли

Судьбы, равно к обоим строгой.

Он честно истине служил,

Он духом был смелей и чище,

Зато и раньше проложил

Себе дорогу на кладбище...

А ныне очередь моя...

Его я пережил не много;

Я сделал мало, волей бога

Погибла даром жизнь моя,

Мои страданья были люты,

Но многих был я сам виной;

Теперь, в последние минуты,

Хочу я долг исполнить мой,

Хочу сказать о бедном друге

Всё, что я видел, что я знал

И что в мучительном недуге

Он честным людям завещал...



Родился он почти плебеем

(Что мы бесславьем разумеем,

Что он иначе понимал).

Его отец был лекарь жалкой,

Он только пить любил, да палкой

К ученью сына поощрял.

Процесс развития - в России

Не чуждый многим - проходя,

Книжонки дельные, пустые

Читало с жадностью дитя,

Притом, как водится, украдкой...

Тоска мечтательности сладкой

Им овладела с малых лет...

Какой прозаик иль поэт

Помог душе его развиться,

К добру и славе прилепиться -

Не знаю я. Но в нем кипел

Родник богатых сил природных -

Источник мыслей благородных

И честных, бескорыстных дел!..



С кончиной лекаря, на свете

Остался он убог и мал;

Попал в Москву, учиться стал

В московском университете;

Но выгнан был, не доказав

Каких-то о рожденьи прав,

Не удостоенный патентом,-

И оставался целый век

Недоучившимся студентом.

(Один ученый человек

Колол его неоднократно

Таким прозванием печатно,

Но, впрочем бог ему судья!..)

Бедняк, терпя нужду и горе,

В подвале жил - и начал вскоре

Писать в журналах. Помню я:

Писал он много... Мыслью новой,

Стремленьем к истине суровой

Горячий труд его дышал,-

Его заметили... В ту пору

Пришла охота прожектеру,

Который барышей желал,

Обширный основать журнал...

Вникая в дело неглубоко,

Искал он одного, чтоб тот,

Кто место главное займет,

Писал разборчиво - и срока

В доставке своего труда

Не нарушал бы никогда.

Белинский как-то с ним списался

И жить на Север перебрался...



Тогда всё глухо и мертво

В литературе нашей было:

Скончался Пушкин; без него

Любовь к ней в публике остыла...

В бореньи пошлых мелочей

Она погрязнув поглупела...

До общества, до жизни ей

Как будто не было и дела.

В то время как в родном краю

Открыто зло торжествовало,

Ему лишь "баюшки-баю"

Литература распевала.

Ничья могучая рука

Ее не направляла к цели;

Лишь два задорных поляка

На первом плане в ней шумели.

Уж новый гений подымал

Тогда главу свою меж нами,

Но он один изнемогал,

Тесним бесстыдными врагами;

К нему под знамя приносил

Запас идей, надежд и сил

Кружок еще несмелый, тесный...

Потребность сильная была

В могучем слове правды честной,

В открытом обличенье зла...



И он пришел, плебей безвестный!..

Не пощадил он ни льстецов,

Ни подлецов, ни идиотов,

Ни в маске жарких патриотов

Благонамеренных воров!

Он все предания проверил,

Без ложного стыда измерил

Всю бездну дикости и зла,

Куда, заснув под говор лести,

В забвеньи истины и чести,

Отчизна бедная зашла!

Он расточал ей укоризны

За рабство - вековой недуг,-

И прокричал врагом отчизны

Его - отчизны ложный друг.

Над ним уж тучи собирались,

Враги шумели, ополчались.

Но дикий вопль клеветника

Не помешал ему пока...

В нем силы пуще разгорались,

И между тем как перед ним

Его соратники редели,

Смирялись, пятились, немели,

Он шел один неколебим!..



О! сколько есть душой свободных

Сынов у родины моей,

Великодушных, благородных

И неподкупно верных ей,

Кто в человеке брата видит,

Кто зло клеймит и ненавидит,

Чей светел ум и ясен взгляд,

Кому рассудок не теснят

Преданья ржавые оковы,-

Не все ль они признать готовы

Его учителем своим?..



Судьбой и случаем храним,

Трудился долго он - и много

(Конечно, не без воли бога)

Сказать полезного успел

И может быть бы уцелел...

Но поднялась тогда тревога

В Париже буйном - и у нас

По-своему отозвалась...

Скрутили бедную цензуру -

Послушав наконец клевет,

И разбирать литературу

Созвали целый комитет.

По счастью, в нем сидели люди

Честней, чем был из них один,

Фанатик ярый Бутурлин,

Который, не жалея груди,

Беснуясь, повторял одно:

"Закройте университеты,

И будет зло пресечено!.."

(О муж бессмертный! не воспеты

Еще никем твои слова,

Но твердо помнит их молва!

Пусть червь тебя могильный гложет,

Но сей совет тебе поможет

В потомство перейти верней,

Чем том истории твоей...)



Почти полгода нас судили,

Читали, справки наводили -

И не остался прав никто...

Как быть! спасибо и за то,

Что не был суд бесчеловечен...

Настала грустная пора,

И честный сеятель Добра

Как враг отчизны был отмечен;

За ним следили, и тюрьму

Враги пророчили ему...

Но тут услужливо могила

Ему объятья растворила:

Замучен жизнью трудовой

И постоянной нищетой,

Он умер... Помянуть печатно

Его не смели... Так о нем

Слабеет память с каждым днем

И скоро сгибнет невозвратно!.."



Поэт умолк. А через день

Скончался он. Друзья сложились

И над усопшим согласились

Поставить памятник, но лень

Исполнить помешала вскоре

Благое дело, а потом

Могила заросла кругом:

Не сыщешь... Не велико горе!

Живой печется о живом,

А мертвый спи глубоким сном...



(Первая половина 1855)







72. Гадающей невесте




У него прекрасные манеры,

Он не глуп, не беден и хорош,

Что гадать? ты влюблена без меры

И судьбы своей ты не уйдешь.



Я могу сказать и без гаданья:

Если сердце есть в его груди -

Ждут тебя, быть может, испытанья,

Но и счастье будет впереди...



Не из тех ли только он бездушных,

Что в столице много встретишь ты,

Одному лишь голосу послушных -

Голосу тщеславной суеты?



Что гордятся ровностью пробора,

Щегольски обутою ногой,

Потеряв сознание позора

Жизни дикой, праздной и пустой?



Если так - плоха порука счастью!

Как бы чудно ты не расцвела,

Ни умом, ни красотой, ни страстью

Не поправишь рокового зла.



Он твои пленительные взоры,

Нежность сердца, музыку речей -

Всё отдаст за плоские рессоры

И за пару кровных лошадей!



(8 сентября 1855)







73. Забытая деревня




1



У бурмистра Власа бабушка Ненила

Починить избенку лесу попросила.

Отвечал: "Нет лесу, и не жди - не будет!"

-"Вот приедет барин - барин нас рассудит,

Барин сам увидит, что плоха избушка,

И велит дать лесу", - думает старушка.



2



Кто-то по соседству, лихоимец жадный,

У крестьян землицы косячок изрядный

Оттягал, отрезал плутовским манером.

"Вот приедет барин: будет землемерам!-

Думают крестьяне.- Скажет барин слово -

И землицу нашу отдадут нам снова".



3



Полюбил Наташу хлебопашец вольный,

Да перечит девке немец сердобольный,

Главный управитель."Погодим, Игнаша,

Вот приедет барин!" - говорит Наташа.

Малые, большие - дело чуть за спором -

"Вот приедет барин!" - повторяют хором...



4



Умерла Ненила; на чужой землице

У соседа-плута - урожай сторицей;

Прежние парнишки ходят бородаты

Хлебопашец вольный угодил в солдаты,

И сама Наташа свадьбой уж не бредит...

Барина всё нету... барин всё не едет!



5



Наконец однажды середи дороги

Шестернею цугом показались дроги:

На дрогах высокий гроб стоит дубовый,

А в гробу-то барин; а за гробом - новый.

Старого отпели, новый слезы вытер,

Сел в свою карету - и уехал в Питер.



(2 сентября 1855)







74.




Замолкни, Муза мести и печали!

Я сон чужой тревожить не хочу,

Довольно мы с тобою проклинали.

Один я умираю - и молчу



К чему хандрить, оплакивать потери?

Когда б хоть легче было от того!

Мне самому, как скрип тюремной двери,

Противны стоны сердца моего.



Всему конец. Ненастьем и грозою

Мой темный путь недаром омрача,

Не просветлеет небо надо мною,

Не бросит в душу теплого луча...



Волшебный луч любви и возрожденья!

Я звал тебя - во сне и наяву,

В труде, в борьбе, на рубеже паденья

Я звал тебя, - теперь уж не зову!



Той бездны сам я не хотел бы видеть,

Которую ты можешь осветить...

То сердце не научится любить,

Которое устало ненавидеть.



(3 декабря 1855)







75. Саша




1



Словно как мать над сыновней могилой,

Стонет кулик над равниной унылой,



Пахарь ли песню вдали запоет -

Долгая песня за сердце берет;



Лес ли начнется - сосна да осина...

Не весела ты, родная картина!



Что же молчит мой озлобленный ум?..

Сладок мне леса знакомого шум,



Любо мне видеть знакомую ниву -

Дам же я волю благому порыву



И на родимую землю мою

Все накипевшие слезы пролью!



Злобою сердце питаться устало -

Много в ней правды, да радости мало;



Спящих в могилах виновных теней

Не разбужу я враждою моей.



Родина-мать! я душою смирился,

Любящим сыном к тебе воротился.



Сколько б на нивах бесплодных твоих

Даром не сгинуло сил молодых,



Сколько бы ранней тоски и печали

Вечные бури твои не нагнали



На боязливую душу мою -

Я побежден пред тобою стою!



Силу сломили могучие страсти,

Гордую волю погнули напасти,



И про убитою Музу мою

Я похоронные песни пою.



Перед тобою мне плакать не стыдно,

Ласку твою мне принять не обидно -



Дай мне отраду объятий родных,

Дай мне забвенье страданий моих!



Жизнью измят я... и скоро я сгину...

Мать не враждебна и к блудному сыну:



Только что я ей объятья раскрыл -

Хлынули слезы, прибавилось сил.



Чудо свершилось: убогая нива

Вдруг просветлела, пышна и красива,



Ласковей машет вершинами лес,

Солнце приветливей смотрит с небес.



Весело въехал я в дом тот угрюмый,

Что, осенив сокрушительной думой,



Некогда стих мне суровый внушил...

Как он печален, запущен и хил!



Скучно в нем будет. Нет, лучше поеду,

Благо не поздно, теперь же к соседу



И поселюсь среди мирной семьи.

Славные люди - соседи мои,



Славные люди! Радушье их честно,

Лесть им противна, а спесь неизвестна.



Как-то они доживают свой век?

Он уже дряхлый, седой человек,



Да и старушка не многим моложе.

Весело будет увидеть мне тоже



Сашу, их дочь... Недалеко их дом.

Всё ли застану по-прежнему в нем?



2



Добрые люди, спокойно вы жили,

Милую дочь свою нежно любили.



Дико росла, как цветок полевой,

Смуглая Саша в деревне степной.



Всем окружив ее тихое детство,

Что позволяли убогие средства,



Только развить воспитаньем, увы!

Эту головку не думали вы.



Книги ребенку - напрасная мука,

Ум деревенский пугает наука;



Но сохраняется дольше в глуши

Первоначальная ясность души,



Рдеет румянец и ярче и краше...

Мило и молодо дитятко ваше,-



Бегает живо, горит, как алмаз,

Черный и влажный смеющийся глаз,



Щеки румяны, и полны, и смуглы,

Брови так тонки, а плечи так смуглы!



Саша не знает забот и страстей,

А уж шестнадцать исполнилось ей...



Выспится Саша, поднимется рано,

Черные косы завяжет у стана



И убежит, и в просторе полей

Сладко и вольно так дышится ей.



Та ли, другая пред нею дорожка -

Смело ей вверится бойкая ножка;



Да и чего побоится она?..

Всё так спокойно; кругом тишина,



Сосны вершинами машут приветно,-

Кажется, шепчут, струясь незаметно,



Волны над сводом зеленых ветвей:

"Путник усталый! бросайся скорей



В наши объятья: мы добры и рады

Дать тебе, сколько ты хочешь, прохлады".



Полем идешь - всё цветы да цветы,

В небо глядишь - с голубой высоты



Солнце смеется... Ликует природа!

Всюду приволье, покой и свобода;



Только у мельницы злится река:

Нет ей простора... неволя горька!



Бедная! как она вырваться хочет!

Брызжется пеной, бурлит и клокочет,



Но не прорвать ей плотины своей.

"Не суждена, видно, волюшка ей,-



Думает Саша, - безумно роптанье..."

Жизни кругом разлитой ликованье



Саше порукой, что милостив бог...

Саша не знает сомненья тревог.



Вот по распаханной, черной поляне,

Землю взрывая, бредут поселяне -



Саша в них видит довольных судьбой

Мирных хранителей жизни простой:



Знает она, что недаром с любовью

Землю польют они потом и кровью...



Весело видеть семью поселян,

В землю бросающих горсти семян;



Дорого-любо, кормилица-нива

Видеть, как ты колосишься красиво,



Как ты, янтарным зерном налита

Гордо стоишь высока и густа!



Но веселей нет поры обмолота:

Легкая дружно спорится работа;



Вторит ей эхо лесов и полей,

Словно кричит:"Поскорей! поскорей!"



Звук благодатный! Кого он разбудит,

Верно, весь день тому весело будет!



Саша проснется - бежит на гумно

Солнышка нет - ни светло, ни темно,



Только что шумное стадо прогнали.

Как на подмерзлой грязи натоптали



Лошади, овцы!.. Парным молоком

В воздухе пахнет. Мотая хвостом,



За нагруженной снопами телегой

Чинно идет жеребеночек пегой,



Пар из отворенной риги валит,

Кто-то в огне там у печки сидит.



А на гумне только руки мелькают

Да высоко молотила взлетают,



Не успевает улечься их тень.

Солнце взошло - начинается день...



Саша сбирала цветы полевые,

С детства любимые, сердцу родные,



Каждую травку соседних полей

Знала по имени. Нравилось ей



В пестром смещении звуков знакомых

Птиц различать, узнавать насекомых.



Время к полудню, а Саши всё нет.

"Где же ты, Саша? простынет обед,



Сашенька! Саша!.." С желтеющей нивы

Слышатся песни простой переливы;



Вот раздалося "ау" вдалеке;

Вот над колосьями в синем венке



Черная быстро мелькнула головка...

"Вишь ты, куда забежала, плутовка!



Э!... да никак колосистую рожь

Переросла наша дочка!" - "Так что ж?"



- "Что? ничего! понимай как умеешь!

Что теперь надо, сама разумеешь:



Спелому колосу - серп удалой

Девице взрослой - жених молодой!"



_ "Вот еще выдумал, старый проказник!"

- "Думай не думай, а будет нам праздник!"



Так рассуждая, идут старики

Саше навстречу; в кустах у реки



Смирно присядут, подкрадутся ловко,

С криком внезапным: "Попалась, плутовка!"...



Сашу поймают и весело им

Свидеться с дитятком бойким своим...



В зимние сумерки нянины сказки

Саша любила. Поутру в салазки



Саша садилась, летела стрелой,

Полная счастья, с горы ледяной.



Няня кричит:"Не убейся, родная!"

Саша, салазки свои погоняя,



Весело мчится. На полном бегу

На бок салазки - и Саша в снегу!



Выбьются косы, растреплется шубка -

Снег отряхает, смеется, голубка!



Не до ворчанья и няне седой:

Любит она ее смех молодой...



Саше случалось знавать и печали:

Плакала Саша, как лес вырубали,



Ей и теперь его жалко до слез.

Сколько тут было кудрявых берез!



Там из-за старой, нахмуренной ели

Красные грозды калины глядели,



Там поднимался дубок молодой.

Птицы царили в вершине лесной,



Понизу всякие звери таились.

Вдруг мужики с топорами явились -



Лес зазвенел, застонал, затрещал.

Заяц послушал - и вон побежал,



В темную нору забилась лисица,

Машет крылом осторожнее птица,



В недоуменьи тащат муравьи

Что ни попало в жилища свои.



С песнями труд человека спорился:

Словно подкошен, осинник валился,



С треском ломали сухой березняк,

Корчили с корнем упорный дубняк,



Старую сосну сперва подрубали

После арканом ее нагибали



И, поваливши, плясали на ней,

Чтобы к земле прилегла поплотней.



Так, победив после долгого боя,

Враг уже мертвого топчет героя.



Много тут было печальных картин:

Стоном стонали верхушки осин,



Из перерубленной старой березы

Градом лилися прощальные слезы



И пропадали одна за другой

Данью последней на почве родной.



Кончились поздно труды роковые.

Вышли на небо светила ночные,



И над поверженным лесом луна

Остановилась, кругла и ясна,-



Трупы деревьев недвижно лежали;

Сучья ломались, скрипели, трещали,



Жалобно листья шумели кругом.

Так, после битвы, во мраке ночном



Раненый стонет, зовет, проклинает.

Ветер над полем кровавым летает -



Праздно лежащим оружьем звенит,

Волосы мертвых бойцов шевелит!



Тени ходили по пням беловатым,

Жидким осинам, березам косматым;



Низко летали, вились колесом

Совы, шарахаясь оземь крылом;



Звонко кукушка вдали куковала,

Да, как безумная, галка кричала,



Шумно летая над лесом... но ей

Не отыскать неразумных детей!



С дерева комом галчата упали,

Желтые рты широко разевали,



Прыгали, злились. Наскучил их крик -

И придавил их ногою мужик.



Утром работа опять закипела.

Саша туда и ходить не хотела,



Да через месяц - пришла. Перед ней

Взрытые глыбы и тысячи пней;



Только, уныло повиснув ветвями,

Старые сосны стояли местами,



Так на селе остаются одни

Старые люди в рабочие дни.



Верхние ветви так плотно сплелися,

Словно там гнезда жар-птиц завелися,



Что, по словам долговечных людей,

Дважды в полвека выводят детей.



Саше казалось, пришло уже время:

Вылетит скоро волшебное племя,



Чудные птицы посядут на пни,

Чудные песни споют ей они!



Саша стояла и чутко внимала.

В красках вечерних заря догорала -



Через соседний несрубленный лес,

С пышно-румяного края небес



Солнце пронзалось стрелой лучезарной,

Шло через пни полосою янтарной



И наводило на дальний бугор

Света и теней недвижный узор.



Долго в ту ночь, не смыкая ресницы,

Думает Саша: что петь будут птицы?



В комнате словно тесней и душней.

Саше не спится,- но весело ей.



Пестрые грезы сменяются живо,

Щеки румянцем горят не стыдливо,



Утренний сон ее крепок и тих...

Первые зорьки страстей молодых!



Полны вы чары и неги беспечной,

Нет еще муки в тревоге сердечной;



Туча близка, но угрюмая тень

Медлит испортить смеющийся день,



Будто жалея... И день еще ясен...

Он и в грозе будет чудно прекрасен,



Но безотчетно пугает гроза...

Эти ли детски живые глаза,



Эти ли полные жизни ланиты

Грустно поблекнут, слезами покрыты?



Эту ли резвую волю во власть

Гордо возьмет всегубящая страсть?...



Мимо идите, угрюмые тучи!

Горды вы силой! свободой могучи:



С вами ли, грозные, вынести бой

Слабой и робкой былинке степной?...



3



Третьего года, наш край покидая,

Старых соседей моих обнимая,



Помню, пророчил я Саше моей

Доброго мужа, румяных детей,



Долгую жизнь без тоски и страданья...

Да не сбылися мои предсказанья!



В страшной беде стариков я застал.

Вот что про Сашу отец рассказал:



"В нашем соседстве усадьба большая

Лет уже сорок стояла пустая;



В третьем году наконец прикатил

Барин в усадьбу и нас посетил,



Именем: Лев Алексеич Агарин,

Ласков с прислугой, как будто не барин,



Тонок и бледен. В лорнетку глядел,

Мало волос на макушке имел.



Звал он себя перелетною птицей:

"Был, - говорит, - я теперь за границей ,



Много видал я больших городов,

Синих морей и подводных мостов -



Всё там приволье, и роскошь, и чудо,

Да высылали доходы мне худо.



На пароходе в Кронштадт я пришел,

И надо мной всё кружился орел,



Словно прочил великую долю".

Мы со старухой дивилися вволю,



Саша смеялась, смеялся он сам...

Начал он часто похаживать к нам,



Начал гулять, разговаривать с Сашей

Да над природой подтрунивать нашей -



Есть-де на свете такая страна,

Где никогда не проходит весна,



Там и зимою открыты балконы,

Там поспевают на солнце лимоны,



И начинал, в потолок посмотрев,

Грустное что-то читать нараспев.



Право, как песня слова выходили.

Господи! сколько они говорили!



Мало того: он ей книжки читал

И по-французски ее обучал.



Словно брала их чужая кручина,

Всё рассуждали: какая причина,



Вот уж который теперича век

Беден, несчастлив и зол человек?



Но,- говорит, - не слабейте душою:

Солнышко правды взойдет над землею!



И в подтвержденье надежды своей

Старой рябиновкой чокался с ней.



Саша туда же - отстать-то не хочет -

Выпить не выпьет, а губы обмочит;



Грешные люди - пивали и мы.

Стал он прощаться в начале зимы:



"Бил, - говорит, - я довольно баклуши,

Будьте вы счастливы, добрые души,



Благословите на дело... пора!"

Перекрестился - и съехал с двора...



В первое время печалилась Саша,

Видим: скучна ей компания наша.



Годы ей, что ли, такие пришли?

Только узнать мы ее не могли:



Скучны ей песни, гаданья и сказки.

Вот и зима! - да не тешат салазки.



Думает думу, как будто у ней

Больше забот, чем у старых людей.



Книжки читает, украдкою плачет.

Видели: письма всё пишет и прячет.



Книжки выписывать стала сама -

И наконец набралась же ума!



Что ни спроси, растолкует, научит,

С ней говорить никогда не наскучит;



А доброта... Я такой доброты

Век не видал, не увидишь и ты!



Бедные все ей приятели-други:

Кормит, ласкает и лечит недуги.



Так девятнадцать ей минуло лет.

Мы поживаем - и горюшка нет.



Надо же было вернуться соседу!

Слышим: приехал и будет к обеду.



Как его весело Саша ждала!

В комнату свежих цветов принесла;



Книги свои уложила исправно,

Просто оделась, да так-то ли славно;



Вышла навстречу - и ахнул сосед!

Словно оробел. Мудреного нет:



В два-то последние года на диво

Сашенька стала пышна и красива,



Прежний румянец в лице заиграл.

Он же бледней и плешивее стал...



Всё, что ни делала, что ни читала,

Саша тотчас же ему рассказала;



Только не впрок угожденье пошло!

Он ей перечил, как будто назло:



"Оба тогда мы болтали пустое!

Умные люди решили другое,



Род человеческий низок и зол".

Да и пошел! и пошел! и пошел!..



Что говорил - мы понять не умеем,

Только покоя с тех пор не имеем:



Вот уж сегодня семнадцатый день

Саша тоскует и бродит как тень!



Книжки свои то читает, то бросит,

Гость навестит, так молчать его просит.



Был он три раза; однажды застал

Сашу за делом: мужик диктовал



Ей письмецо, да какая-то баба

Травки просила - была у ней жаба.



Он поглядел и сказал нам шутя:

"Тешится новой игрушкой дитя!"



Саша ушла - не ответила слова...

Он было к ней; говорит: "Нездорова".



Книжек прислал - не хотела читать

И приказала назад отослать.



Плачет, печалится, молится богу...

Он говорит: "Я собрался в дорогу" -



Сашенька вышла, простилась при нас,

Да и опять наверху заперлась.



Что ж?.. он письмо ей прислал. Между нами:

Грешные люди, с испугу мы сами



Прежде его прочитали тайком:

Руку свою предлагает он в нем.



Саша сначала отказ отослала,

Да уж потом нам письмо показала.



Мы уговаривать: чем не жених?

Молод, богат, да и нравом-то тих.



"Нет, не пойду", А сама неспокойна;

То говорит: "Я его недостойна" -



То: "Он меня недостоин: он стал

Зол и печален и духом упал!"



А как уехал, так пуще тоскует,

Письма его потихоньку целует!



Что тут такое? Родной, объясни!

Хочешь, на бедную Сашу взгляни.



Долго ли будет она убиваться?

Или уже ей не певать, не смеяться,



И погубил он бедняжку навек?

Ты нам скажи: он простой человек



Или какой чернокнижник-губитель?

Или не сам ли он бес-искуситель?.."



4



Полноте, добрые люди, тужить!

Будете скоро по-прежнему жить:



Саша поправится - бог ей поможет.

Околдовать никого он не может:



Он... не могу приложить головы,

Как объяснить, чтобы поняли вы...



Странное племя, мудреное племя

В нашем отечестве создало время!



Это не бес, искуситель людской,

Это, увы! - современный герой!



Книги читает да по свету рыщет -

Дела себе исполинское ищет,



Благо наследье богатых отцов

Освободило от малых трудов,



Благо идти по дороге избитой

Лень помешала да разум развитый.



"Нет, я души не растрачу моей

На муравьиной работе людей:



Или под бременем собственной силы

Сделаюсь жертвой ранней могилы,



Или по свету звездой пролечу!

Мир, - говорит, - осчастливить хочу!"



Что ж под руками, того он не любит,

То мимоходом без умыслу губит.



В наши великие, трудные дни

Книги не шутка: укажут они



Всё недостойное, дикое, злое,

Но не дадут они сил на благое,



Но не научат любить глубоко...

Дело веков поправлять не легко!



В ком не воспитано чувство свободы,

Тот не займет его; нужны не годы -



Нужны столетия, и кровь, и борьба,

Чтоб человека создать из раба.



Всё, что высоко, разумно, свободно,

Сердцу его и доступно и сродно,



Только дающая силу и власть,

В слове и деле чужда ему страсть!



Любит он сильно, сильней ненавидит,

А доведись - комара не обидит!



Да говорят, что ему и любовь

Голову больше волнует - не кровь!



Что ему книга последняя скажет,

То на душе его сверху и ляжет:



Верить, не верить - ему всё равно,

Лишь бы доказано было умно!



Сам на душе ничего не имеет,

Что вчера сжал, то сегодня и сеет;



Нынче не знает, что завтра сожнет,

Только наверное сеять пойдет.



Это в простом переводе выходит,

Что в разговорах он время проводит;



Если ж за дело возьмется - беда!

Мир виноват в неудаче тогда;



Чуть поослабнут нетвердые крылья,

Бедный кричит: "Бесполезны усилья!"



И уж куда как становится зол

Крылья свои опаливший орел...



Поняли?.. нет!.. Ну, беда небольшая!

Лишь поняла бы бедняжка больная.



Благо теперь догадалась она,

Что отдаваться ему не должна,



А остальное всё сделает время.

Сеет он все-таки доброе семя!



В нашей степной полосе, что ни шаг,

Знаете вы, - то бугор, то овраг.



В летнюю пору безводны овраги,

Выжжены солнцем, песчаны и наги,



Осенью грязны, не видны зимой,

Но погодите: повеет весной



С теплого края, оттуда, где люди

Дышат вольнее - в три четверти груди, -



Красное солнце растопит снега,

Реки покинут свои берега, -



Чуждые волны кругом разливая,

Будет и дерзок и полон до края



Жалкий овраг... Пролетела весна -

Выжжет опять его солнце до дна,



Но уже зреет на ниве поемной,

Что оросил он волною заемной,



Пышная жатва. Нетронутых сил

В Саше так много сосед пробудил...



Эх! говорю я хитро, непонятно!

Знайте и верьте, друзья: благодатна



Всякая буря душе молодой -

Зреет и крепнет душа под грозой.



Чем неутешнее дитятко ваше,

Тем встрепенется светлее и краше:



В добрую почву упало зерно -

Пышным плодом отродится оно!



(1854-1855)







76. ДЕМОНУ




Где ты, мой старый мучитель,

Демон бессонных ночей?

Сбился я с толку, учитель,

С братьей болтливой моей.



Дуешь, бывало, на пламя -

Пламя пылает сильней,

Краше волнуется знамя

Юности гордой моей.



Прямо ли, криво ли вижу;

Только душою киплю:

Так глубоко ненавижу,

Так бескорыстно люблю!



Нынче я всё понимаю,

Всё объяснить я хочу,

Всё так охотно прощаю,

Лишь неохотно молчу.



Что же со мною случилось?

Как разгадаю себя?

Всё бы тотчас объяснилось,

Да не докличусь тебя!



Способа ты не находишь

Сладить с упрямой душой?

Иль потому не приходишь,

Что уж доволен ты мной?



<1855>







77.




Где твое личико смуглое

Нынче смеется, кому?

Эх, одиночество круглое!

Не посулю никому!



А ведь, бывало, охотно

Шла ты ко мне вечерком;

Как мы с тобой беззаботно

Веселы были вдвоем!



Как выражала ты живо

Милые чувства свои!

Помнишь, тебе особливо

Нравились зубы мои;



Как любовалась ты ими,

Как целовала любя!

Но и зубами моими

Не удержал я тебя. . .



<1855>







78.




Внимая ужасам войны,

При каждой новой жертве боя

Мне жаль не друга, не жены,

Мне жаль не самого героя. . .

Увы! утешится жена,

И друга лучший друг забудет;

Но где-то есть душа одна -

Она до гроба помнить будет!

Средь лицемерных наших дел

И всякой пошлости и прозы

Одни я в мир подсмотрел

Святые, искренние слезы -

То слезы бедных матерей!

Им не забыть своих детей,

Погибших на кровавой ниве,

Как не поднять плакучей иве

Своих поникнувших ветвей. . .



<1855 или 1856>







79.




Тяжелый год - сломил меня недуг,

Беда настигла, счастье изменило,

И не щадит меня ни враг, ни друг,

И даже ты не пощадила!

Истерзана, озлоблена борьбой,

С своими кровными врагами!

Страдалица! стоишь ты предо мной

Прекрасным призраком с безумными глазами!

Упали волосы до плеч,

Уста горят, румянцем рдеют щеки,

И необузданная речь

Сливается в ужасные упреки,

Жестокие, неправые. . . Постой!

Не я обрек твои младые годы

На жизнь без счастья и свободы,

Я друг, я не губитель твой!

Но ты не слушаешь. . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . .

<1855 или 1856>







80. ВЛЮБЛЕННОМУ




Как вести о дороге трудной,

Когда-то пройденной самим,

Внимаю речи безрассудной,

Надеждам розовым твоим.

Любви безумными мечтами

И я по-твоему кипел,

Но я делить их не хотел

С моими праздными друзьями.

За счастье сердца моего

Томим боязнию ревнивой,

Не допускал я никого

В тайник души моей стыдливой.

Зато теперь, когда угас

В груди тот пламень благодатный,

О прошлом счастии рассказ

Твержу с отрадой непонятной.

Так проникаем мы легко

И в недоступное жилище,

Когда хозяин далеко

Или почиет на кладбище.



<16 марта 1855>







81. КНЯГИНЯ




Дом - дворец роскошный, длинный, двухэтажный,

С садом и с решеткой; муж - сановник важный.

Красота, богатство, знатность и свобода -

Всё ей даровали случай и природа.

Только показалась - и над светским миром

Солнцем засияла, вознеслась кумиром!

Воин, царедворец, дипломат, посланник -

Красоты волшебной раболепный данник;

Свет ей рукоплещет, свет ей подражает.

Властвует княгиня, цепи налагает,

Но цепей не носит, прихоти послушна,

Ни за что полюбит, бросит равнодушно:

Ей чужое счастье ничего не стоит -

Если и погибнет, торжество удвоит!



Сердце ли в ней билось чересчур спокойно,

Иль кругом всё было страсти недостойно,

Только ни однажды в молодые лета

Грудь ее любовью не была согрета.

Годы пролетали. В вихре жизни бальной

До поры осенней - пышной и печальной -

Дожила княгиня... Тут супруг скончался. . .

Труден был ей траур, - доктор догадался

И нашел, чтоб воды были б ей полезны

(Доктора в столицах вообще любезны).



Если только русский едет за границу,

Посылай в Палермо, в Пизу или Ниццу,

Быть ему в Париже - так судьбам угодно!

Год в столице моды шумно и спокойно

Прожила княгиня; на второй влюбилась

В доктора-француза - и сама дивилась!

Не был он красавец, но ей было ново

Страстно и свободно льющееся слово,

Смелое, живое... Свергнуть иго страсти

Нет и помышленья... да уж нет и власти!

Решено! В Россию тотчас написали;

Немец-управитель без большой печали

Продал за бесценок в силу повеленья,

Английские парки, русские селенья,

Земли, лес и воды, дачу и усадьбу. . .

Получили деньги - и сыграли свадьбу. . .



Тут пришла развязка. Круто изменился

Доктор-спекулятор; деспотом явился!

Деньги, бриллианты - всё пустил в аферы,

А жену тиранил, ревновал без меры,

А когда бедняжка с горя захворала,

Свез ее в больницу... Навещал сначала,

А потом уехал - словно канул в воду!

Скорбная, больная, гасла больше году

В нищете княгиня... и тот год тяжелый

Был ей долгим годом думы невеселой!



Смерть ее в Париже не была заметна:

Бедно нарядили, схоронили бедно...

А в отчизне дальной словно были рады:

Целый год судили - резко, без пощады,

Наконец устали... И одна осталась

Память: что с отличным вкусом одевалась!

Да еще остался дом с ее гербами,

Доверху набитый бедными жильцами,

Да в строфах небрежных русского поэта

Вдохновленных ею чудных два куплета,

Да голяк-потомок отрасли старинной,

Светом позабытый и ни в чем невинный.



<Начало 1856>







82.




"Самодовольных болтунов,

Охотников до споров модных,

Где много благородных слов,

А дел не видно благородных,

Ты откровенно презирал:

Ты не однажды предсказал

Конец велеречивой сшибки

И слово русский либерал

Произносил не без улыбки.

Ты силу собственной души

Бессильем их надменно мерил

И добродушно ей ты верил.

И точно, были хороши

Твои начальные порывы:

Озолотил бы бедняка!

Но дед и бабка были живы,

И сам ты не имел куска.

И долго спали сном позорным

Благие помыслы твои,

Как дремлют подо льдом упорным

Речные вольные струи.

Ты их лелеял на соломе

И только применять их мог

Ко псу, который в жалком доме

Пожитки жалкие стерег.

И правда: пес был сыт и жирен,

И спал всё, дворнику назло.

Теперь... теперь твой круг обширен!

Взгляни: богатое село

Лежит, обставлено скирдами,

Спускаясь по горе к ручью,

А избы полны мужиками. . ."



Въезжая в отчину свою,

Такими мыслями случайно

Был Решетилов осажден.

И побледнел необычайно,

И долго, долго думал он...

Потом - вступил он во владенье,

Вопрос отложен и забыт.

Увы! не наше поколенье

Его по совести решит!



<Середина июля 1856>







83 ПОЭТ И ГРАЖДАНИН




<< ГРАЖДАНИН >>

<< (входит) >>



Опять один, опять суров,

Лежит - и ничего не пишет.



<< ПОЭТ >>



Прибавь: хандрит и еле дышит -

И будет мой портрет готов.



<< ГРАЖДАНИН >>



Хорош портрет! Ни благородства,

Ни красоты в нем нет, поверь,

А просто пошлое юродство.

Лежать умеет дикий зверь...



<< ПОЭТ >>



Так что же?



<< ГРАЖДАНИН >>



Да глядеть обидно.



<< ПОЭТ >>



Ну, так уйди.



<< ГРАЖДАНИН >>



Послушай: стыдно!

Пора вставать! Ты знаешь сам,

Какое время наступило;

В ком чувство долга не остыло,

Кто сердцем неподкупно прям,

В ком дарованье, сила, меткость,

Тому теперь не должно спать...



<< ПОЭТ >>



Положим, я такая редкость,

Но нужно прежде дело дать.



<< ГРАЖДАНИН >>



Вот новость! Ты имеешь дело,

Ты только временно уснул,

Проснись: громи пороки смело...



<< ПОЭТ >>



А! знаю: "Вишь, куда метнул!"

Но я обстрелянная птица.

Жаль, нет охоты говорить.



<< (берет книгу) >>



Спаситель Пушкин! - Вот страница:

Прочти и перестань корить!



<< ГРАЖДАНИН >>

<< (читает) >>



"Не для житейского волненья,

Не для корысти, не для битв,

Мы рождены для вдохновенья,

Для звуков сладких и молитв".



<< ПОЭТ >>

<< (с восторгом) >>



Неподражаемые звуки!..

Когда бы с Музою моей

Я был немного поумней,

Клянусь, пера бы не взял в руки!



<< ГРАЖДАНИН >>



Да, звуки чудные... ура!

Так поразительна их сила,

Что даже сонная хандра

С души поэта соскочила.

Душевно радуюсь - пора!

И я восторг твой разделяю,

Но, признаюсь, твои стихи

Живее к сердцу принимаю.



<< ПОЭТ >>



Не говори же чепухи!

Ты рьяный чтец, но критик дикий.

Так я, по-твоему, - великий,

Повыше Пушкина поэт?

Скажи пожалуйста?!.



<< ГРАЖДАНИН >>



Ну, нет!

Твои поэмы бестолковы,

Твои элегии не новы,

Сатиры чужды красоты,

Неблагородны и обидны,

Твой стих тягуч. Заметен ты,

Но так без солнца звезды видны.

В ночи, которую теперь

Мы доживаем боязливо,

Когда свободно рыщет зверь,

А человек бредет пугливо, -

Ты твердо светоч свой держал,

Но небу было неугодно,

Чтоб он под бурей запылал,

Путь освещая всенародно;

Дрожащей искрою впотьмах

Он чуть горел, мигал, метался.

Моли, чтоб солнца он дождался

И потонул в его лучах!



Нет, ты не Пушкин. Но покуда,

Не видно солнца ниоткуда,

С твоим талантом стыдно спать;

Еще стыдней в годину горя

Красу долин, небес и моря

И ласку милой воспевать...



Гроза молчит, с волной бездонной

В сияньи спорят небеса,

И ветер ласковый и сонный

Едва колеблет паруса, -

Корабль бежит красиво, стройно,

И сердце путников спокойно,

Как будто вместо корабля

Под ними твердая земля.

Но гром ударил: буря стонет,

И снасти рвет, и мачту клонит, -

Не время в шахматы играть,

Не время песни распевать!

Вот пес - и тот опасность знает

И бешено на ветер лает:

Ему другого дела нет...

А ты что делал бы, поэт?

Ужель в каюте отдаленной

Ты стал бы лирой вдохновленной

Ленивцев уши услаждать

И бури грохот заглушать?



Пускай ты верен назначенью,

Но легче ль родине твоей,

Где каждый предан поклоненью

Единой личности своей?

Наперечет сердца благие,

Которым родина свята.

Бог помочь им!.. а остальные?

Их цель мелка, их жизнь пуста.

Одни - стяжатели и воры,

Другие - сладкие певцы,

А третьи... третьи - мудрецы:

Их назначенье - разговоры.

Свою особу оградя,

Они бездействуют, твердя:

"Неисправимо наше племя,

Мы даром гибнуть не хотим,

Мы ждем: авось поможет время,

И горды тем, что не вредим!"

Хитро скрывает ум надменный

Себялюбивые мечты,

Но... брат мой! кто бы ни был ты,

Не верь сей логике презренной!

Страшись их участь разделить,

Богатых словом, делом бедных,

И не иди во стан безвредных,

Когда полезным можешь быть!

Не может сын глядеть спокойно

На горе матери родной,

Не будет гражданин достойный

К отчизне холоден душой,

Ему нет горше укоризны...

Иди в огонь за честь отчизны,

За убежденье, за любовь...

Иди, и гибни безупречно.

Умрешь не даром, дело прочно,

Когда под ним струится кровь. . .



А ты, поэт! избранник неба,

Глашатай истин вековых,

Не верь, что не имущий хлеба

Не стоит вещих струн твоих!

Не верь, чтоб вовсе пали люди;

Не умер бог в душе людей,

И вопль из верующей груди

Всегда доступен будет ей!

Будь гражданин! служа искусству,

Для блага ближнего живи,

Свой гений подчиняя чувству

Всеобнимающей Любви;

И если ты богат дарами,

Их выставлять не хлопочи:

В твоем труде заблещут сами

Их животворные лучи.

Взгляни: в осколки твердый камень

Убогий труженик дробит,

А из-под молота летит

И брызжет сам собою пламень!



<< ПОЭТ >>



Ты кончил? . . чуть я не уснул.

Куда нам до таких воззрений!

Ты слишком далеко шагнул.

Учить других - потребен гений,

Потребна сильная душа,

А мы с своей душой ленивой,

Самолюбивой и пугливой,

Не стоим медного гроша.

Спеша известности добиться,

Боимся мы с дороги сбиться

И тропкой торною идем,

А если в сторону свернем -

Пропали, хоть беги со света!

Куда жалка ты, роль поэта!

Блажен безмолвный гражданин:

Он, музам чуждый с колыбели,

Своих поступков господин,

Ведет их к благородной цели,

И труд его успешен, спор...



<< ГРАЖДАНИН >>



Не очень лестный приговор.

Но твой ли он? тобой ли сказан?

Ты мог бы правильней судить:

Поэтом можешь ты не быть,

Но гражданином быть обязан.

А что такое гражданин?

Отечества достойный сын.

Ах! будет с нас купцов, кадетов,

Мещан, чиновников, дворян,

Довольно даже нам поэтов,

Но нужно, нужно нам граждан!

Но где ж они? Кто не сенатор,

Не сочинитель, не герой,

Не предводитель, не плантатор,

Кто гражданин страны родной?

Где ты, откликнись? Нет ответа.

И даже чужд душе поэта

Его могучий идеал!

Но если есть он между нами,

Какими плачет он слезами!! .

Ему тяжелый жребий пал,

Но доли лучшей он не просит:

Он, как свои, на теле носит

Все язвы родины своей.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Гроза шумит и к бездне гонит

Свободы шаткую ладью,

Поэт клянет или хоть стонет,

А гражданин молчит и клонит

Под иго голову свою.

Когда же... Но молчу. Хоть мало,

И среди нас судьба являла

Достойных граждан... Знаешь ты

Их участь?.. Преклони колени!..

Лентяй! смешны твои мечты

И легкомысленные пени!

В твоем сравненье смыслу нет.

Вот слово правды беспристрастной:

Блажен болтающий поэт,

И жалок гражданин безгласный!



<< ПОЭТ >>



Не мудрено того добить,

Кого уж добивать не надо.

Ты прав: поэту легче жить -

В свободном слове есть отрада.

Но был ли я причастен ей?

Ах, в годы юности моей,

Печальной, бескорыстной, трудной,

Короче - очень безрассудной, -

Куда ретив был мой Пегас!

Не розы - я вплетал крапиву

В его размашистую гриву

И гордо покидал Парнас.

Без отвращенья, без боязни

Я шел в тюрьму и к месту казни,

В суды, в больницы я входил.

Не повторю, что там я видел...

Клянусь, я честно ненавидел!

Клянусь, я искренно любил!

И что ж?.. мои послышав звуки,

Сочли их черной клеветой;

Пришлось сложить смиренно руки

Иль поплатиться головой...

Что было делать? Безрассудно

Винить людей, винить судьбу.

Когда б я видел хоть борьбу,

Бороться стал бы, как ни трудно,

Но... гибнуть, гибнуть... и когда?

Мне было двадцать лет тогда!

Лукаво жизнь вперед манила,

Как моря вольные струи,

И ласково любовь сулила

Мне блага лучшие свои -

Душа пугливо отступила...

Но сколько б не было причин,

Я горькой правды не скрываю

И робко голову склоняю

При слове: честный гражданин.

Тот роковой, напрасный пламень

Доныне сожигает грудь,

И рад я, если кто-нибудь

В меня с презреньем бросит камень.

Бедняк! и из чего попрал

Ты долг священный человека?

Какую подать с жизни взял

Ты - сын больной больного века?..

Когда бы знали жизнь мою,

Мою любовь, мои волненья...

Угрюм и полон озлобленья,

У двери гроба я стою...



Ах! песнею моей прощальной

Та песня первая была!

Склонила Муза лик печальный

И, тихо зарыдав, ушла.

С тех пор не часты были встречи:

Украдкой, бледная, придет

И шепчет пламенные речи,

И песни гордые поет.

Зовет то в города, то в степи,

Заветным умыслом полна,

Но загремят внезапно цепи -

И мигом скроется она.

Не вовсе я ее чуждался,

Но как боялся! как боялся!

Когда мой ближний утопал

В волнах существенного горя -

То гром небес, то ярость моря

Я добродушно воспевал.

Бичуя маленьких воришек

Для удовольствия больших,

Дивил я дерзостью мальчишек

И похвалой гордился их.

Под игом лет душа погнулась,

Остыла ко всему она,

И Муза вовсе отвернулась,

Презренья горького полна.

Теперь напрасно к ней взываю -

Увы! сокрылась навсегда.

Как свет, я сам ее не знаю

И не узнаю никогда.

О Муза, гостьею случайной

Являлась ты моей душе?

Иль песен дар необычайный

Судьба предназначала ей?

Увы! кто знает? рок суровый

Всё скрыл в глубокой темноте.

Но шел один венок терновый

К твоей угрюмой красоте...



<1855 - июнь 1856>







84. ТУРГЕНЕВУ




Прощай! Завидую тебе -

Твоей поездке, не судьбе:

Я гордостью, ты знаешь, болен

И не сменяю ни на чью

Судьбу плачевную мою,

Хоть очень ею недоволен.

Ты счастлив. Ты воскреснешь вновь;

В твоей душе проснется живо

Всё, чем терзает прихотливо

И награждает нас любовь, -

Пора наград, улыбок ясных,

Простых, как молодость, речей

Ночей таинственных и страстных

И полных сладкой лени дней!

Ты знал ее? . . Нет лучшей доли!

Живешь легко, глядишь светлей,

Не жалко времени и воли,

Не стыдно праздности своей,

Душа тоскливо вдаль не рвется

И вся блаженна перед той,

Чье сердце ласковое бьется

Одним биением с тобой. . .

Счастливец! из доступных миру

Ты наслаждений взять умел

Всё, чем прекрасен наш удел:

Бог дал тебе свободу, лиру

И женской любящей душой

Благословил твой путь земной...



<21 июля 1856>







85. ПРОСТИ




Прости! Не помни дней паденья,

Тоски, унынья, озлобленья, -

Не помни бурь, не помни слез,

Не помни ревности угроз!



Но дни, когда любви светило

Над нами ласково всходило

И бодро мы свершали путь, -

Благослови и не забудь!



<29 июля 1856>







86. ШКОЛЬНИК




- Ну, пошел же, ради бога!

Небо, ельник и песок -

Невеселая дорога...

- Эй, садись ко мне, дружок!



Ноги босы, грязно тело,

И едва прикрыта грудь...

Не стыдися! что за дело?

Это многих славный путь.



Вижу я в котомке книжку.

Так учиться ты идешь...

Знаю: батька на сынишку

Издержал последний грош.



Знаю: старая дьячиха

Отдала четвертачок,

Что проезжая купчиха

Подарила на чаек.



Или, может, ты дворовый

Из отпущенных?.. Ну, что ж!

Случай тоже уж не новый -

Не робей, не пропадешь!



Скоро сам узнаешь в школе,

Как архангельский мужик

По своей и божьей воле

Стал разумен и велик.



Не без добрых душ на свете -

Кто-нибудь свезет в Москву,

Будешь в университете -

Сон свершится наяву!



Там уж поприще широко:

Знай работай, да не трусь...

Вот за что тебя глубоко

Я люблю, родная Русь!



Не бездарна та природа,

Не погиб еще тот край,

Что выводит из народа

Столько славных то и знай, -



Столько добрых, благородных,

Сильных любящих душой,

Посреди тупых, холодных

И напыщенных собой!



<Лето 1856>







87.




Как ты кротка, как ты послушна,

Ты рада быть его рабой,

Но он внимает равнодушно,

Уныл и холоден душой.



А прежде... помнишь? Молода,

Горда, надменна, и прекрасна,

Ты им играла самовластно,

Но он любил, любил тогда!



Так солнце осени - без туч

Стоит, не грея, на лазури,

А летом и сквозь сумрак бури

Бросает животворный луч...



<Лето 1856>







88.




Я посетил твое кладбище,

Подруга трудных, трудных дней!

И образ твой светлей и чище

Рисуется душе моей.

Бывало, натерпевшись муки,

Устав и телом и душой,

Под игом молчаливой скуки

Встречался грустно я с тобой.

Ни смех, ни говор твой веселый

Не прогоняли темных дум:

Они бесили мой тяжелый,

Больной и раздраженный ум.

Я думал: нет в душе беспечной

Сочувствия душе моей,

И горе в глубине сердечной

Держалось дольше и сильней...

Увы, то время невозвратно!

В ошибках юность не вольна:

Без слез ей горе непонятно,

Без смеху радость не видна...

Ты умерла... Смирились грозы.

Другую женщину я знал,

Я поминутно видел слезы

И часто смех твой вспоминал.

Теперь мне дороги и милы

Те грустно прожитые дни, -

Как много нежности и силы

Душевной вызвали они!

Твержу с упреком и тоскою:

"Зачем я не ценил тогда?"

Забудусь, ты передо мною

Стоишь - жива и молода:

Глаза блистают, локон вьется,

Ты говоришь: "Будь веселей!"

И звонкий смех твой отдается

Больнее слез в душе моей...



<1856>







89. "НЕСЧАСТНЫЕ"




1.



Тяжел мой крест: уединенье,

Преступной совести мученье,

Нужда, недуги. Говорят,

К цветущей юности возврат -

Под старость нам одно спасенье,

Отрада верная. - "Живи,

Покуда кровь играет в жилах,

А станешь стариться, нарви

Цветов, растущих на могилах,

И ими сердце обнови..."

И я попробовал... но что же?..

Душа по-прежнему нема,

И с одичалого ума

Стереть угрюмости клейма

Ничто не властно. Правый боже!

Ужели долгая тюрьма,

Ограбив сердце без пощады,

Душе моей не даст отрады

В воспоминаньи юных лет?..

Иль точно нам отрады нет?

Увы! Там душно, там пустыня.

Любя, прощая, чуть дыша,

Там угасает, как рабыня,

Святая женская душа.

Переступить порог не смея,

Тоски и ужаса полна,

Так вянет сказочная фея

В волшебном замке колдуна.

Воображенье прихотливо

Рисует ей другие дни:

В чертогах, убранных на диво,

Горят венчальные огни;

Невеста ждет, жених приходит,

И речь его тиха, нежна...

Где ум красавицы не бродит,

Чего не думает она?

Ликует день, щебечут птицы,

Красою блещут небеса,

Доходят до дверей темницы

Любви и воли голоса, -

Но ей нет воли, нет отрады.

Не нужно камней дорогих,

Возьмите пышные наряды!

Где мать? где сестры? где жених?

Где няня с песенкой и сказкой?

Никто не сжалится над ней,

И только докучает лаской

Противный, старый чародей.

Но нет!.. Она любить не станет,

Скорей умрет... Уходит он

И в гневе подданных тиранит.

Кругом проклятья, вопли, стон...

Но в сказке витязь благородный

Придет - волшебника убьет

И клочья бороды негодной

К ногам красавицы свободной

С рукой и сердцем принесет.

А здесь?..



Рога трубят ретиво,

Пугая ранний сон детей,

И воют псы нетерпеливо...

До солнца сели на коней -

Ушли... Орды вооруженной

Не видит глаз, не слышит слух,

И бедный дом, как осажденный,

Свободно переводит дух.

Меняя быстро пост невольный

На празднословье и вино,

Спешит забыться раб невольный.

Но есть одна: ей всё равно!

В ее душе светлей не станет!

Всё тот же мрак, всё тот же гнет:

И сон перерванный не манит,

И утро к жизни не зовет.

Скорей, затворница немая,

Рыданьем душу отведи!

Терпи любя, терпи прощая,

И лучшей участи не жди!..



Осаду ненадолго сняли...

Вот вечер - снова рог трубит.

Примолкнув, дети побежали,

Но мать остаться им велит;

Их взор уныл, невнятен лепет...

Опять содом, тревога, трепет!

А ночью свечи зажжены,

Обычный пир кипит мятежно.

И бледный мальчик, у стены

Прижавшись, слушает прилежно

И смотрит жадно (узнаю

Привычку детскую мою)...

Что слышит? песни удалые

Под топот пляски удалой;

Глядит, как чаши круговые

Пустеют быстрой чередой;

Как на лету куски хватают

И рот захлопывают псы,

Как на тени растут, кивают

Большие дядины усы...

Смеются гости над ребенком,

И чей-то голос говорит:

"Не правда ль, он всегда глядит

Каким-то травленым волчонком?

Поди сюда!" Бледнеет мать;

Волчонок смотрит - и ни шагу.

"Упрямство надо наказать -

Поди сюда!" - Волчонок тягу...

Ату его!"



Тяжелый сон!..

Нет, мой восход не лучезарен -

Ничем я в детстве не пленен

И никому не благодарен.

Скорее к юности! Она

Всегда мила, всегда ясна...

Не бедняку! - Воображенье

К столице юношу манит,

Там слава, там простор, движенье,

И вот он в ней! Идет, глядит -

Как чудно город изукрашен!

Шпили его церквей и башен

Уходят в небо, пышны в нем

Театры, улицы, жилища

Счастливцев мира - и кругом

Необозримые кладбища...



О город, город роковой!

С певцом громад твоих красивых,

Твоей ограды вековой,

Твоих солдат, коней ретивых

И всей потехи боевой,

Плененный лирой сладкострунной,

Не спорю я: прекрасен ты

В безмолвьи полночи безлунной,

В движеньи гордой суеты!

................... .

Пусть солнце тусклое, скупое

Глядится в невские струи;

Пусть, теша буйство удалое

И сея плевелы свои,

Толпы пустых, надменных, праздных,

Полны пороков безобразных,

В тебе кишат. В стенах твоих

И есть и были в стары годы

Друзья народа и свободы,

А посреди могил немых

Найдутся громкие могилы.

Ты дорог нам, - ты был всегда

Ареной деятельной силы,

Пытливой мысли и труда!



Всё так. Но если ненароком

В твои пределы загляну,

Купаясь в омуте глубоком,

Переживая старину,

Душа болит. Не в залах бальных,

Где торжествует суета,

В приютах нищеты печальных

Блуждает грустная мечта.

Не лучезарный, золотистый,

Но редкий солнца луч... о нет!

Твой день больной, твой вечер мглистый,

Туманный, медленный рассвет

Воображенье мне рисует...



Светает. Чу, как ветер дует!

Унять бы рады сорванца,

Но он смеется над столицей

И флагом гордого творца

Играет, как простой тряпицей.

Нева волнуется, дома

Стоят, как крепости пустые;

Железным болтом запертые,

Угрюмы лавки, как тюрьма.

Их постепенно отворяют,

Товару в окна прибавляют, -

Так ставит с вечера капкан

Охотник, на добычу падкий.

Вот солнце глянуло украдкой,

Но одолел его туман -

И снова мрак. Какие лица

Теперь приходится встречать!

Такую страшную печать

Умеет класть одна столица.

Проехал воз: ни рус, ни сед,

Чухонец им курносый правил

И ельника зеленый след

На мокрой улице оставил -

Покойник будет! Вот и он!

До пышных дожил похорон:

Четверкой дроги, гроб угрюмый

Стоит высоко под парчой,

Идет родня с печальной думой,

Поникнув молча головой;

Плетутся дряхлые кареты,

То там, то тут, полуодеты,

Из окон женщины глядят,

Прохожий крестится сурово...

Прошла процессия - и снова

Всё пусто - вот идет солдат

За фурой вроде погребальной -

Глядит оттуда глаз печальный

И видно бледное лицо...

Довольно! что теперь не встретишь,

На всём унынья след заметишь.

Но вот парадное крыльцо

В богатом доме отворяет

Какой-то рослый молодец, -

Теперь-то утро наступает!

Туман осилив наконец,

Одело солнце сетью чудной

Дворцы, и храмы, и мосты,

И нет следов заботы трудной

И недовольной нищеты!

Как будто появляться вредно

При полном водвореньи дня

Всему, что зелено и бледно,

Несчастно, голодно и бедно,

Что ходит голову склоня!

Теперь гляди на город шумный!

Теперь он пышен и богат -

Несется в толкотне безумной

Блестящих экипажей ряд,

Всё полно жизни и тревоги,

Все лица блещут и цветут,

И с похорон обратно дроги

Пустые весело бегут...



Ликует сердце молодое -

В восторге юноша. Постой!

Ты будешь говорить другое,

Родство постигнув роковое

Меж этим блеском и тобой!

Пройдут года в борьбе бесплодной,

И на красивые плиты,

Как из машины винт негодный,

Быть может, брошен будешь ты!

Счастлив, кому мила дорога

Стяжанья, кто ей верен был

И в жизни ни однажды бога

В пустой груди не ощутил.

Но если той тревоги смутной

Не чуждо сердце - пропадешь!

В глухую полночь, бесприютный,

По стогнам города пойдешь:

Громадный, стройный и суровый,

Тогда предстанет он имым,

И, опоясанный гробами,

Своими пышными дворцами,

Величьем царственным своим -

Не будет радовать. Невольно

Припомнишь бедный городок,

Где солнца каждому довольно.

То правда: город не широк,

Не длинен - лай судейской шавки

В нем слышен вдоль и поперек.

Домишки малы, пусты лавки,

Собор, четыре кабака,

Тюрьма, шлагбаум полосатый,

Дом судный, госпиталь дощатый

И площадь... площадь велика:

Кругом не видно ей границы,

И, слышно, осенью на ней

Чудак, заезжий из столицы,

Успешно ищет дупелей.

Ну, всё как надо, как известно,

Над чем столичные давно

Острят то глупо, то умно.

Зато покойно - и не тесно...

Не жди особенных отрад:

Что бог послал, тому будь рад,

Гляди в халате на дорогу:

Вон гуси выступают в ногу

С гусиной важностью... но вдруг -

Смятенье, дикий крик, испуг!

Три тройки наскакали близко.

Присев и крылья распустив,

Одни бегут, другие низко

Летят, а третьи, прискочив,

Удрать не летом и не бегом

Спешат... и вот простор телегам -

Рассыпались, куда кто мог!

Так, гордый собственным значеньем,

Своим нежданным появленьем

Детей пугает педагог;

Так поэтические грезы

Разносит дуновенье прозы...

Но уж запели соловьи,

Иди гулять - до сна недолго!

Гляди, как тихо катит Волга

Свои спокойные струи,

Уснув в песчаной колыбели;

Как, нагибаясь до земли,

Таскают бурлаки кули,

А воробьи уж налетели

И, теребя мочалу, нос

Просунуть силятся в овес.

Куда ни взглянешь - птичье племя!

Уснув под берегом реки,

Чернеют утки, как комки,

Но, видно, им покушать время:

Проснулись - поплыли гурьбой,

Кувырк! и ног утиных строй

Стоит недвижно над водой.

На всём лучи зари румяной.

Как ожерелье, у воды

Каких-то белых птиц ряды

Сидят на отмели песчаной,

И тут же сотни куликов

Снуют с оглядкой вороватой;

Все белобрюхи, без хохлов,

А почему ж один хохлатый?

Не долиняв, с весенних пор

Сберег он пышную прибавку

И ходит важно, как майор,

С мундиром вышедший в отставку,

Недостает счастливцу шпор!



Не любишь птиц - гляди бездумно,

Как приближается паром,

Неторопливо и нешумно;

А там, на берегу другом,

Под легким матовым туманом,

Как будто войско тесным станом

Расположилось на ночлег:

Не перечтешь коней, телег!

Под каждым стогом-великаном

Толпа... И слышны голоса,

Стыдливый визг и хохот женский.

Но потемнели небеса -

Спи мирно, житель деревенский!

Ты стоишь сна... Идем домой,

Закрыты ставни - всё спокойно.

Что ж медлит месяц золотой?

Темно. Ни холодно, ни знойно, -

Так ровно-ровно дышит грудь.

Но слышишь, что-то заскрипело!

Калитку отворив чуть-чуть,

Выходит девушка несмело.

Она глядит по сторонам,

Но вот увидела - и к нам

Шаги проворно направляет.

Ты улыбнулся, ты молчишь...

Вдруг "ах!" - и быстро исчезает.

Ошиблась, милая! Так мышь,

С испугу пискнув, убегает,

Заметив любопытный глаз.

Пору любви, пору проказ,

Чем нашу молодость помянем?

Не побежать ли нам за ней?

Не подстеречь ли у дверей?

Нет, только даром мы устанем.

Народ уснул - пора и нам.

Одно досадно: по ночам,

Должно быть, переспав нещадно,

Собака воет безотрадно -

Весь город чьей-то смерти ждет,

Толкуют набожно и тихо.

И ведь случается - возьмет

Да и скончается купчиха,

Перед которой глупый пес

Три ночи выл, поднявши нос.

Тогда попробуй разуверить.

"Да как ты смеешь сам не верить?" . .

Молчи - предатели они!

Люби покой, природу, книгу

И независимость храни,

Не то среды поддайся игу

И лямку общую тяни.



Но есть и там свои могилы,

Но там бесплодно гибнут силы,

Там духота, бездумье, лень,

Там время тянется сонливо,

Как самодельная расшива

По тихой Волге в летний день.

Там только не грешно родиться

Или под старость умирать.

Куда ж идти? К чему стремиться?

Где силы юные пытать?



Храни господь того, кто скажет:

"Простите, мирные поля!" -

И бедный свой челнок привяжет

К корме большого корабля...



Кому судьба венец готовит,

Того вопрос: куда идти? -

Не устрашит, не остановит;

Кого на жизненном пути

Любовь лелеет с колыбели,

Незримо направляя к цели, -

И тот находит путь прямой.

Но кто ни богом не отмечен,

Ни даже любящей рукой

Не охранен, не обеспечен,

Тот долго бродит как слепой:

Кипит, желает, тратит силы

И, поздним опытом богат,

Находит у дверей могилы

Невольных заблуждений ряд...

К чему бы жизнь ни вынуждала,

И даже разницы путем

Не зная меж добром и злом,

Я по теченью плыл сначала,

Лишь гордость иногда спасала...

Бог весть куда бы прихоть волн

Прибила мой убогий челн:

Сбирались тучи, путь был труден,

А я упорен, безрассуден, -

Ждала тяжелая борьба.

Но вдруг распутала судьба

Загадку жизни несчастливой -

Я полюбил, дикарь ревнивый...



О ты, кого я с ужасом бежал,

Кому с любовью рвался я в объятья,

Кому чистосердечно расточал

Благословенья и проклятья, -

Тебя уж нет! На жизненной стезе

Оставив след загадочный и странный,

Являясь ангелом в грозе

И демоном у пристани желанной, -

Погибла ты... Ты сладить не могла

Ни с бурным сердцем, ни с судьбою

И, бездну вырыв подо мною,

Сама в ней первая легла...

Ругаясь буйно над кумиром,

Когда-то сердцу дорогим,

Я мог бы перед целым миром

Клеймом ответить роковым

Твой путь. Но за пределы гроба

Не перешла вражда моя,

Я понял: мы виновны оба...

Но тяжелей наказан я!

Года чредой определенной

Идут, но время надо мной

Остановилось: страж бессменный

Среди той ночи роковой,

Стою... ревниво закипаю,

И вдруг шаги... и голос твой...

И вопль - и с криком: "Не прощаю!.. "

Всё помню с ясностью такой,

Как будто каждый день свершаю

Убийство... Тот же, тот же сон

Уж двадцать лет: молящий стон,

Безумный крик, сверканье стали...

Прочь, утонувшие в крови

Воспоминания любви!

Довольно сердце вы терзали.



Скорее в душную тюрьму!

Оттуда сердцу моему

Единый в жизни луч отрады

Мерцает... Так огонь лампады

До вечной сени гробовой

Горит над каждою головой...



2



Безлюдье, степь. Кругом всё бело,

И небеса над головой...

Еще отчаянье кипело

В душе, упившейся враждой,

И смерти лишь она алкала,

Когда преступная нога,

Звуча цепями, попирала

Недружелюбные снега

Страны пустынной, сиротливой...

Среди зверей я зверем стал,

Вином я совесть усыплял

И ум гасил...



В толпе строптивой

Меж нами был один: его

Не полюбили мы сначала -

Не говорил он ничего,

Работал медленно и мало.

Кряхтя, копается весь день,

Как крот, - мы так его и звали, -

А толку нет: не то чтоб лень,

Да силы скоро изменяли.

Рука, нетвердая в труде,

Как спицы ноги, детский голос,

И, словно лен, пушистый волос

На голове и бороде.

Оброс он скоро волосами,

Питался черствым сухарем,

Но и под грубым армяком

Глядел неровней между нами.

Его дежурный понукал,

И было нам сначала любо

Смотреть, как губы он кусал,

Когда с ним обходились грубо;

Так удила кусает конь,

Когда седок его пришпорит.

В глазах покажется огонь,

Однако промолчит - не спорит!

Бывало, подойдем гурьбой,

Повалим, будто ненароком,

Кричим: "Не хочешь ли домой?"

Он только поглядит с упреком

И покачает головой.

Не пьет, не балагурит с нами.

Но скоро час его настал...



Был вечер; скрежеща зубами,

Один из наших умирал.

Куда деваться в подземельи?

Кричим: "Скорей! мешаешь спать!"

И стали в бешеном весельи

Его мы хором отпевать:

"Умри! нам всем одна дорога,

Другой не будет из тюрьмы!.. "



Вдруг кто-то крикнул: "Нет в вас бога!" -

И песни не допели мы.

Глядим: добро б вошел начальник, -

Нет, просто выступил вперед

Наш белоручка, наш молчальник,

Смиренный, кропотливый Крот.

Корит, грозит! Дыханье трудно,

Лицо сурово, как гроза,

И как-то бешено и чудно

Блестят глубокие глаза.



Смутились мы. Какая сила

Ему строптивых покорила -

Бог весть! Но грубые умы

Он умилил, обезоружил,

Он нам ту бездну обнаружил,

Куда стремглав летели мы!



В заботе новой, в думах строгих

Мы совещались до утра,

Стараясь вразумить немногих,

Не внявших вестнику добра:

Душой погибнув безвозвратно,

Они за нами не пошли

И обновиться благодатно

Уж не хотели, не могли.

В них сердце превратилось в камень,

Навек оледенела кровь...

Но в ком, как под золою пламень,

Таились совесть и любовь,

Тот жадно ждал беседы новой,

С душой, уверовать готовой...



Не вдруг мы поняли его,

Но он учить не тяготился -

Он с нами братски поделился

Богатством сердца своего!

Забыты буйные проказы,

Наступит вечер - тишина,

И стали нам его рассказы

Милей разгула и вина.

Пусть речь его была сурова

И не блистала красотой,

Но обладал он тайной слова,

Доступного душе живой.

Не на коне, не за сохою -

Провел он свой недолгий век

В труде ученья, но душою,

Как мы, был русский человек.

Он не жалел, что мы не немцы,

Он говорил: "Во многом нас

Опередили иноземцы,

Но мы догоним в добрый час!

Лишь бог помог бы русской груди

Вздохнуть пошире, повольней -

Покажет Русь, что есть в ней люди,

Что есть грядущее у ней.

Она не знает середины -

Черна - куда ни погляди!

Но не проел до сердцевины

Ее порок. В ее груди

Бежит поток живой и чистый

Еще немых народных сил:

Так под корой Сибири льдистой

Золотоносных много жил".



Его пленяло солнце юга -

Там море ласково шумит,

Но слаще северная вьюга

И больше сердцу говорит.

При слове "Русь", бывало, встанет -

Он помнил, он любил ее,

Заговоривши про нее -

До поздней ночи не устанет...



Наступит ли вечерний час -

Внимая бури вой жестокий,

"Теперь, - он говорил, - у нас, -

На нашей родине далекой,

Еще тепло... Закат горит,

Над божьим храмом реют птицы,

Домой идут с работы жницы;

Въезжая на гору, скрипит

Снопами полная телега;

Играя, колос из снопа

Хватает сытый конь с разбега

И ржет. За ним бредет толпа

Коровушек. Стемнело небо,

И смолкли вдруг работы дня;

Ложится пахарь без огня,

И распростерли скирды хлеба

Свою хранительную сень

Вокруг уснувших деревень.

Всё тихо; разве без оглядки

Фельдъегерь пролетит селом

Или обратные лошадки,

Понуря голову, шажком

Пройдут; заснул ямщик ленивый

Верхом на дремлющем коне,

Один бубенчик горделивый

Воркует сладко в тишине.

Да старый вяз в конце селенья

Шумит, столетний часовой,

Пред ним проходят поколенья,

Меняясь быстрой чередой,

Он невредим: корысть, беспечность -

Его ничто не сокрушит,

Любовь народная хранит

Его святую долговечность.

Он укрывает в летний зной

Шатром детей деревни целой;

Бедняк калека престарелый

Под ним ложится на покой;

Наш брат, звуча цепями, ссыльный,

Под ним сидит, обритый, пыльный,

И богомолок молодых

Под тень его ветвей густых

Приводит давняя привычка...



Чу! тянут в небе журавли,

И крик их, словно перекличка

Хранящих сон родной земли

Господних часовых, несется

На темным лесом, над селом,

Над полем, где табун пасется,

И песня грустная несется

Перед дымящимся костром...



Не ждут осенние работы,

Недолог отдых мужиков -

Скрипят колодцы и вороты

При третьей песне петухов,

Дудит пастух свирелью звонкой,

Бежит по ниве чья-то тень:

То беглый рекрутик сторонкой

Уходит в лес, послышав день.

Искал он, чем бы покормиться,

Ночь не послала ничего,

Придется, видно, воротиться,

А страшно!.. Что ловить его!

Хозяйка старших разбудила -

Блеснули в ригах огоньки

И застучали молотила.

Бог помочь, братья, мужики!"

Родные, русские картины!

Заснул, и видел я во сне

Знакомый дом, леса, долины,

И братья сказывали мне,

Что сон их уносил с чужбины

К забытой, милой стороне.

Летишь мечтой к отчизне дальной,

И на душе светлей, теплей...



Чего не знал наш друг опальный?

Слыхали мы в тюрьме своей

И басни хитрые Крылова,

И песни вещие Кольцова,

Узнали мы таких людей,

Перед которыми позднее

Слепой народ восторг почует,

Вздохнет - и совесть уврачует,

Воздвигнув пышный мавзолей.

Так иногда, узнав случайно,

Кто спас его когда-то тайно,

Бедняк, взволнованный, бежит.

Приходит, смотрит - вот жилище,

Но где ж хозяин? Всё молчит!

Идет бедняга на кладбище

И на могильные плиты

Бросает поздние цветы...



Но спит народ под тяжким игом,

Боится пуль, не внемлет книгам.

О Русь, когда ж проснешься ты

И мир на месте беззаконных

Кумиров рабской слепоты

Увидит честные черты

Твоих героев безыменных?

О ней, о родине державной,

Он говорить не уставал:

То жребий ей пророчил славный,

То старину припоминал,

Кто в древни веки ею правил,

Как люди в ней живали встарь,

Как обучил, вознес, восславил

Ее тот мудрый государь,

Кому в царях никто не равен,

Кто до скончанья мира славен

И свят: Великого Петра

Он звал отцом России новой.

Он видел след руки Петровой

В основе каждого добра.

Сто вечеров до поздней ночи

Он говорил нам про него -

Никто сомкнуть не думал очи

И не промолвил ничего.

Он говорит, ему внимаем

И, полны новых дум, тогда

Свои оковы забываем

И тяжесть черного труда.

Встает во мраке подземелья

Пред нами чудный лик Петра,

И, как монашеская келья,

Тиха преступников нора.

Сносней наутро труд несносный,

Таскаешь горы не плечах,

Чтоб трудолюбец венценосный

Сказал спасибо в небесах...

Да! видит бог, в кровавом поте

Омыли мы свою вину

И не напрасно на работе

Певали песенку одну:





ПЕСНЯ ПРЕСТУПНИКОВ




1



Дружней! работа есть лопатам,

Недаром нас сюда вели,

Недаром бог насытил златом

Утробу матери-земли.



Трудись, покамест служат руки,

Не сетуй, не ленись, не трусь,

Спасибо скажут наши внуки,

Когда разбогатеет Русь!



2



У ней, родимой, требы много:

Бедна по милости воров!

В ней пышны барские чертоги,

Но жалки избы мужиков.



Недостает у ней дохода

В неурожай кормить крестьян,

И нечем выкупить народа

Царю у палачей-дворян!..



3



Пускай бежит в упорном деле

С нас пот ручьями, как вода,

И мерзнет на клейменом теле,

Когда почием от труда.



Пускай томимся гладом, жаждой,

Пусть дрогнем в холоде зимы,

Ей пригодится камень каждый,

Который добываем мы!



------



Ее сложил в часы недуга

Наш тихий, вечно грустный Крот,

и часто, поминая друга,

В своем углу ее поет

Прощенный ссыльный. Здесь мы гости,

Сюда вернулись мы не жить -

С отцами рядом положить

Трудом изломанные кости,

Но рады, рады и тому!..



Начальство к нам добрее стало,

Получше отвело тюрьму

И хорошо аттестовало.

Что будет с нами - до конца

Тяжелой было нам загадкой,

Но в умиленные сердца

Прокрался луч надежды сладкой.

Так, помню, солнышко украдкой

Глядит, бывало, поутру

И в нашу черную нору...



Но он надежде верил мало,

Едва бродя, едва дыша,

И только нас бодрить хватало

В нем сил... Великая душа!

Его страданья были горды,

Он их упорно подавлял,

Но иногда изнемогал

И плакал, плакал. Камни тверды,

Любой попробуй... но огня

Добудешь только из кремня.

Таков он был. Воспоминанья

Страшней не помню: знал и я

Изнеможение страданья, -

Но что была печаль моя?

К довольству суетному зависть,

Быть может, личная ненависть,

Тоска по женщине пустой,

С тряпичной, дюжинной душой,

Томленье скуки, злость бессилья.

Я, говорят, был мелко зол

В моей тоске... Не так орел

Свои оплакивает крылья,

Которых мощь изведал он,

Которых царственная сила

Его под небо уносила...

Да! возвращаясь с похорон,

Недаром в голос мы сказали:

"Зачем его Кротом мы звали?

И мертвый сходен он лицом

С убитым молнией орлом!"



О чем была его кручина?

Рыдал ли он рыданьем сына,

Давно отчаявшись обнять

Свою тоскующую мать,

И невеселая картина

Ему являлась: старый дом

Стоит в краю деревни бедной,

И голова старухи бледной

Видна седая под окном.

Вздыхает, молится, гадает

и смотрит, смотрит, и двойной

В окошко рамы не вставляет

Старушка позднею зимой.

А сколько, глядя на дорогу,

Уронит слез - известно богу!

Но нет! и бог их не считал!

А то бы радость ей послал!



Любовь ли бедного томила?

Что сталось с нею? Позабыла?

Или грустит... и далеко

Несется... мысленно заглянет

И содрогнется глубоко?

Где ей? в ней сердца недостанет!

Ах! чувство женское легко!

Они его хранят, лелеют,

Покуда радует оно,

Но если тучи тяготеют

И небо грозно и темно -

Его спасти им не дано!



Быть может, он душою верной

Припоминал былых друзей;

В кичливой гордости своей,

Быть может, враг высокомерный

Ему являлся в час ночной...

И с криком кинувшись, ногами,

Отягощенными цепями,

Топтал он призрак роковой?



Или изгладила чужбина

Всё то, чем молодость жила,

И только слезы гражданина

Душа живая сберегла?

Как знать! Пред ним мы дети были,

Ничем мы права не купили

Делить великую печаль;

Не все мы даже понимали,

За что его сюда заслали,

Но было трудно, было жаль.

Закоренелого невежду

Спроси, и тот отдать бы рад

Свою последнюю надежду -

Под небо родины возврат -

За миг единый облегченья

Его тоски, его мученья.

Но только правосудный бог

Утешить мученика мог.

И скоро гробовые двери

Пред ним открылись, но не вдруг

Клейменых каторжников друг

Сошел в них: роковой потери

По капле яд глотали мы.

Почти два года из тюрьмы

Не выходя, он разрушался.

Зачем? Известно небесам!

"Чтоб человек не баловался", -

Смеясь, говаривал он нам.

И день и ночь поочередно

Его мы ложе берегли,

Зимой окутывали плотно,

Весной на солнышко несли

(Был для того у нас устроен

Снаряд особенный): больной

Кивал тихонько головой

И как-то грозно был спокоен.

Не шевельнется целый день;

Тосклив и кроток беспредельно,

Молчит: так раненный смертельно,

Глядит и смерти ждет олень...



И наконец пора пришла...

В день смерти с ложа он воспрянул,

И снова силу обрела

Немая грудь - и голос грянул!

Мечтаньем чудных окрылил

Его господь перед кончиной,

И он под небо воспарил

В красе и легкости орлиной.

Кричал он радостно: "Вперед!" -

И горд, и ясен, и доволен;

Ему мерещился народ

И звон московских колоколен;

Восторгом взор его сиял,

На площади, среди народа,

Ему казалось, он стоял

И говорил...



Прошло два года.

Настал святой, великий миг,

В скрижалях царства незабвенный,

И до Сибири отдаленной

Прощенья благовест достиг.

Разверзлась роковая яма,

Как птицы, вольны вышли мы

И, не сговариваясь, прямо

Пришли гурьбою из тюрьмы

К одной могиле одинокой.

Стеснилась грудь тоской жестокой,

И каждый небо вопрошал:

"Зачем он жил, зачем страдал,

Зачем свободы не дождался?"

-"Чтоб человек не баловался!" -

Один сказал - и присмирел.

Переглянулись мы уныло,

И тихий ангел пролетел.

Лишь буря, не смолкая, выла

И небо хмурилось. Земли

Добыв лопатою привычной,

Мы помолчали - и пошли.

И жизнь пошла чредой обычной!..



Хотелось мне увидеть мать,

Но что пришлось бы ей сказать?

Кто подтолкнуть не устрашится

Утес, готовый обвалиться,

На плечи брата своего?

Кто скажет ей: "Уж нет его!

Загородись двойною рамой,

Напрасно горниц не студи,

Простись с надеждою упрямой

И на дорогу не гляди!"

Пусть лучше, глядя на дорогу,

Отдаст с надеждой душу богу...

Но люди звери: кто-нибудь

Утес обрушит ей на грудь...



Кто знал его, забыть не может,

Тоска по нем язвит и гложет,

И часто мысль туда летит,

Где гордый мученик зарыт.

Пустыня белая; над гробом

Неталый снег лежит сугробом,

То солнце тусклое блестит,

То туча черная висит,

Встают смерчи, ревут бураны,

Седые стелются туманы,

Восходит день, ложится тьма,

Вороны каркают - и злятся,

Что до костей его добраться

Мешает вечная зима.



<1856>

 

    

 




На главную страницу  
   
   
   
Яндекс цитирования    
По всем вопросам и предложениям пишите на goldbiblioteca@yandex.ru
футер сайта