Warning: include(../../blocks/do_head.php) [function.include]: failed to open stream: Нет такого файла или каталога in /home/users/g/goldbiblioteca/domains/goldbiblioteca/online_rusklassic/knigi_online_str3/245.php on line 9

Warning: include() [function.include]: Failed opening '../../blocks/do_head.php' for inclusion (include_path='.:/usr/local/zend-5.3/share/pear') in /home/users/g/goldbiblioteca/domains/goldbiblioteca/online_rusklassic/knigi_online_str3/245.php on line 9
логотип сайта www.goldbiblioteca.ru

Warning: include(../../blocks/verhonline.php) [function.include]: failed to open stream: Нет такого файла или каталога in /home/users/g/goldbiblioteca/domains/goldbiblioteca/online_rusklassic/knigi_online_str3/245.php on line 25

Warning: include() [function.include]: Failed opening '../../blocks/verhonline.php' for inclusion (include_path='.:/usr/local/zend-5.3/share/pear') in /home/users/g/goldbiblioteca/domains/goldbiblioteca/online_rusklassic/knigi_online_str3/245.php on line 25

Чехов Антон Павлович. Рассказ художника 

А.П.ЧЕХОВ

(рассказ художника)


1

Это было 6-7 лет тому назад, когда я жил в одном из уездов Т-ой
губернии, в имении помещика Белокурова, молодого человека, который вставал
очень рано, ходил в поддевке, по вечерам пил вино и все жаловался мне, что
он нигде и ни в ком не встречает сочувствия. Он жил в саду во флигеле, а я
в старом барском доме, в громадной зале с колоннами, где не было никакой
мебели, кроме широкого дивана, на котором я спал, да еще стола, на котором
я раскладывал пасьянс. Тут всегда, даже в тихую погоду, что-то гудело в
старых амосовских печах, а во время грозы весь дом дрожал и, казалось,
трескался на части, и было немножко страшно, особенно ночью, когда все
десять больших окон вдруг освещались молнией.
Обреченный судьбой на постоянную праздность, я не делал решительно
ничего. По целым часам я смотрел в свои окна на небо, на птиц, на аллеи,
читал все, что привозили мне с почты, спал. Иногда я уходил из дому и до
позднего вечера бродил где-нибудь.
Однажды, возвращаясь домой, я нечаянно забрел в какую-то незнакомую
усадьбу. Солнце уже пряталось, и на цветущей ржи растянулись вечерние
тени. Два ряда старых, тесно посаженных, очень высоких елей стояли, как
две сплошные стены, образуя мрачную, красивую аллею. Я легко перелез через
изгородь и пошел по этой аллее, скользя по еловым иглам, которые тут на
вершок покрывали землю. Было тихо, темно, и только высоко на вершинах
кое-где дрожал яркий золотой свет и переливал радугой в сетях паука.
Сильно, до духоты, пахло хвоей. Потом я повернул на длинную липовую аллею.
И тут тоже запустение и старость; прошлогодняя листва печально шелестела
под ногами, и в сумерках между деревьями прятались тени. Направо, в старом
фруктовом саду, нехотя, слабым голосом пела иволга, должно быть, тоже
старушка. Но вот и липы кончились; я прошел мимо белого дома с террасой и
с мезонином, и передо мною неожиданно развернулся вид на барский двор и на
широкий пруд с купальней, с толпой зеленых ив, с деревней на том берегу, с
высокой узкой колокольней, на которой горел крест, отражая в себе
заходившее солнце. На миг на меня повеяло очарованием чего-то родного,
очень знакомого, будто я уже видел эту самую панораму когда-то в детстве.
А у белых каменных ворот, которые вели со двора в поле, у старинных
крепких ворот со львами, стояли две девушки. Одна из них, постарше,
тонкая, бледная, очень красивая, с целой копной каштановых волос на
голове, с маленьким упрямым ртом, имела строгое выражение и на меня едва
обратила внимание; другая же, совсем еще молоденькая - ей было 17-18 лет,
не больше - тоже тонкая и бледная, с большим ртом и с большими глазами, с
удивлением посмотрела на меня, когда я проходил мимо, сказала что-то
по-английски и сконфузилась, и мне показалось, что и эти два милых лица
мне давно уже знакомы. И я вернулся домой с таким чувством, как будто
видел хороший сон.
Вскоре после этого, как-то в полдень, когда я и Белокуров гуляли
около дома, неожиданно, шурша по траве, въехала во двор рессорная коляска,
в которой сидела одна из тех девушек. Это была старшая. Она приехала с
подписным листом просить на погорельцев. Не глядя на нас, она очень
серьезно и обстоятельно рассказала нам, сколько сгорело домов в селе
Сиянове, сколько мужчин, женщин и детей осталось без крова и что намерен
предпринять на первых порах погорельческий комитет, членом которого она
теперь была. Давши нам подписаться, она спрятала лист и тотчас же стала
прощаться.
- Вы совсем забыли нас, Петр Петрович, - сказала она Белокурову,
подавая ему руку. - Приезжайте, и если monsieur N. (она назвала мою
фамилию) захочет взглянуть, как живут почитатели его таланта, и пожалует к
нам, то мама и я будем очень рады.
Я поклонился.
Когда она уехала, Петр Петрович стал рассказывать. Эта девушка, по
его словам, была из хорошей семьи, и звали ее Лидией Волчаниновой, а
имение, в котором она жила с матерью и сестрой, так же как и село на
другом берегу пруда, называлось Шелковкой. Отец ее когда-то занимал видное
место в Москве и умер в чине тайного советника. Несмотря на хорошие
средства, Волчаниновы жили в деревне безвыездно, лето и зиму, и Лидия была
учительницей в земской школе у себя в Шелковке и получала 25 рублей в
месяц. Она тратила на себя только эти деньги и гордилась, что живет на
собственный счет.
- Интересная семья, - сказал Белокуров. - Пожалуй, сходим к ним
как-нибудь. Они будут вам очень рады.
Как-то после обеда, в один из праздников, мы вспомнили про
Волчаниновых и отправились к ним в Шелковку. Они, мать и обе дочери, были
дома. Мать, Екатерина Павловна, когда-то, по-видимому, красивая, теперь же
сырая не по летам, больная одышкой, грустная, рассеянная, старалась занять
меня разговором о живописи. Узнав от дочери, что я, быть может, приеду в
Шелковку, она торопливо припомнила два-три моих пейзажа, какие видела на
выставках в Москве, и теперь спрашивала, что я хотел в них выразить.
Лидия, или, как ее звали дома, Лида, говорила больше с Белокуровым, чем со
мной. Серьезная, не улыбаясь, она спрашивала его, почему он не служит в
земстве и почему до сих пор не был ни на одном земском собрании.
- Не хорошо, Петр Петрович, - говорила она укоризненно. - Нехорошо.
Стыдно.
- Правда, Лида, правда, - соглашалась мать. - Не хорошо.
- Весь наш уезд находится в руках Балагина, - продолжала Лида,
обращаясь ко мне. - Сам он председатель управы, и все должности в уезде
роздал своим племянникам и зятьям и делает что хочет. Надо бороться.
Молодежь должна составить из себя сильную партию, но вы видите, какая у
нас молодежь. Стыдно, Петр Петрович!
Младшая сестра, Женя, пока говорили о земстве, молчала. Она не
принимала участия в серьезных разговорах, ее в семье еще не считали
взрослой и, как маленькую, называли Мисюсь, потому что в детстве она
называла так мисс, свою гувернантку. Все время она смотрела на меня с
любопытством и, когда я осматривал в альбоме фотографии, объясняла мне:
"Это дядя... Это крестный папа", - и водила пальчиком по портретам и в это
время по-детски касалась меня своим плечом, и я близко видел ее слабую,
неразвитую грудь, тонкие плечи, косу и худенькое тело, туго стянутое
поясом.
Мы играли в крокет и lawn-tennis, гуляли по саду, пили чай, потом
долго ужинали. После громадной пустой залы с колоннами мне было как-то по
себе в этом небольшом уютном доме, в котором не было на стенах олеографий
и прислуге говорили вы, и все мне казалось молодым и чистым благодаря
присутствию Лиды и Мисюсь, и все дышало порядочностью. За ужином Лида
опять говорила с Белокуровым о земстве, о Балагине, о школьных
библиотеках. Это была живая, искренняя, убежденная девушка, и слушать ее
было интересно, хотя говорила она много и громко - быть может, оттого, что
привыкла говорить в школе. Зато мой Петр Петрович, у которого еще со
студенчества осталась манера всякий разговор сводить на спор, говорил
скучно, вяло и длинно, с явным желанием казаться умным и передовым
человеком. Жестикулируя, он опрокинул рукавом соусник, и на скатерти
образовалась большая лужа, но, кроме меня, казалось, никто не заметил
этого.
Когда мы возвращались домой, было темно и тихо.
- Хорошее воспитание не в том, что ты не прольешь соуса на скатерть,
а в том, что ты не заметишь, если это сделает кто-нибудь другой, - сказал
Белокуров и вздохнул. - Да, прекрасная, интеллигентная семья. Отстал я от
хороших людей, ах как отстал! А все дела, дела! Дела!
Он говорил о том, как много приходится работать, когда хочешь стать
образцовым сельским хозяином. А я думал: какой это тяжелый и ленивый
малый! Он, когда говорил о чем-нибудь серьезно, то с напряжением тянул
"э-э-э-э", и работал так же, как говорил, - медленно, всегда опаздывая,
пропуская сроки. В его деловитость я плохо верил уже потому, что письма,
которые я поручал ему отправлять на почту, он по целым неделям таскал у
себя в кармане.
- Тяжелее всего, - бормотал он, идя рядом со мной, - тяжелее всего,
что работаешь и ни в ком не встречаешь сочувствия. Никакого сочувствия!



2

Я стал бывать у Волчаниновых. Обыкновенно я сидел на нижней ступени
террасы; меня томило недовольство собой, было жаль своей жизни, которая
протекала так быстро и неинтересно, и я все думал о том, как хорошо было
бы вырвать из своей груди сердце, которое стало у меня таким тяжелым. А в
это время на террасе говорили, слышался шорох платьев, перелистывали
книгу. Я скоро привык к тому, что днем Лида принимала больных, раздавала
книжки и часто уходила в деревню с непокрытой головой, под зонтиком, а
вечером громко говорила о земстве, о школах. Эта тонкая, красивая,
неизменно строгая девушка с маленьким, изящно очерченным ртом всякий раз,
когда начинался деловой разговор, говорила мне сухо:
- Это для вас не интересно.
Я был ей не симпатичен. Она не любила меня за то, что я пейзажист и в
своих картинах не изображаю народных нужд, и что я, как ей казалось, был
равнодушен к тому, во что она так крепко верила. Помнится, когда я ехал по
берегу Байкала, мне встретилась девушка-бурятка, в рубахе и в штанах из
синей дабы, верхом на лошади; я спросил у нее, не продаст ли она мне свою
трубку, и, пока мы говорили, она с презрением смотрела на мое европейское
лицо и на мою шляпу, и в одну минуту ей надоело говорить со мной, она
гикнула и поскакала прочь. И Лида точно так же презирала во мне чужого.
Внешним образом она никак не выражала своего нерасположения ко мне, но я
чувствовал его и, сидя на нижней ступени террасы, испытывал раздражение и
говорил, что лечить мужиков, не будучи врачом, значит обманывать их и что
легко быть благодетелем, когда имеешь две тысячи десятин.
А ее сестра, Мисюсь, не имела никаких забот и проводила свою жизнь в
полной праздности, как я. Вставши утром, она тотчас же бралась за книгу и
читала, сидя на террасе в глубоком кресле, так что ножки ее едва касались
земли, или пряталась с книгой в липоаллее, или шла за ворота в поле. Она
читала целый день, с жадностью глядя в книгу, и только потому, что взгляд
ее иногда становился усталым, ошеломленным и лицо сильно бледнело, можно
было догадаться, как это чтение утомляло ее мозг. Когда я приходил, она,
увидев меня, слегка краснела, оставляла книгу и с оживлением, глядя мне в
лицо своими большими глазами, рассказывала о том, что случилось, например,
о том, что в людской загорелась сажа или что работник поймал в пруде
большую рыбу. В будни она ходила обыкновенно в светлой рубашечке и в
темно-синей юбке. Мы гуляли вместе, рвали вишни для варенья, катались в
лодке, и когда она прыгала, чтобы достать вишню, или работала веслами,
сквозь широкие рукава просвечивали ее тонкие, слабые руки. Или я писал
этюд, а она стояла возле и смотрела с восхищением.
В одно из воскресений, в конце июля, я пришел к Волчаниновым утром,
часов в девять. Я ходил по парку, держась подальше от дома, и отыскивал
белые грибы, которых в то лето было очень много, и ставил около них метки,
чтобы потом подобрать их вместе с Женей. Дул теплый ветер. Я видел, как
Женя и ее мать, обе в светлых праздничных платьях, прошли из церкви домой
и Женя придерживала от ветра шляпу. Потом я слышал, как на террасе пили
чай.
Для меня, человека беззаботного, ищущего оправдания для своей
постоянной праздности, эти летние праздничные утра в наших усадьбах всегда
были необыкновенно привлекательны. Когда зеленый сад, еще влажный от росы,
весь сияет от солнца и кажется счастливым, когда около дома пахнет резедой
и олеандром, молодежь только что вернулась из церкви и пьет чай в саду, и
когда все так мило одеты и веселы, и когда знаешь, что все эти здоровые,
сытые, красивые люди весь длинный день ничего не будут делать, то хочется,
чтобы вся жизнь была такою. И теперь я думал то же самое и ходил по саду,
готовый ходить так без дела и без цели весь день, все лето.
Пришла Женя с корзиной; у нее было такое выражение, как будто она
знала или предчувствовала, что найдет меня в саду. Мы подбирали грибы и
говорили, и когда она спрашивала о чем-нибудь, то заходила вперед, чтобы
видеть мое лицо.
- Вчера у нас в деревне произошло чудо, - сказала она. - Хромая
Пелагея была больна целый год, никакие доктора и лекарства не помогали, а
вчера старуха пошептала, и прошло.
- Это неважно, - сказал я. - Не следует искать чудес только около
больных и старух. Разве здоровье не чудо? А сама жизнь? Что непонятно, то
и есть чудо.
- А вам не страшно то, что непонятно?
- Нет. К явлениям, которых я не понимаю, я подхожу бодро и не
подчиняюсь им. Я выше их. Человек должен сознавать себя выше львов,
тигров, звезд, выше всего в природе, даже выше того, что непонятно и
кажется чудесным, иначе он не человек, а мышь, которая всего боится.
Женя думала, что я, как художник, знаю очень многое и могу верно
угадывать то, чего не знаю. Ей хотелось, чтобы я ввел ее в область вечного
и прекрасного, в этот высший свет, в котором, по ее мнению, я был своим
человеком, и она говорила со мной о боге, о вечной жизни, о чудесном. И я,
не допускавший, что я и мое воображение после смерти погибнем навеки,
отвечал: "да, люди бессмертны", "да, нас ожидает вечная жизнь". А она
слушала, верила и не требовала доказательств.
Когда мы шли к дому, она вдруг остановилась и сказала:
- Наша Лида замечательный человек. Не правда ли? Я ее горячо люблю и
могла бы каждую минуту пожертвовать для нее жизнью. Но скажите, - Женя
дотронулась до моего рукава пальцем, - скажите, почему вы с ней все
спорите? Почему вы раздражены?
- Потому что она не права.
Женя отрицательно покачала головой, и слезы показались у нее на
глазах.
- Как это непонятно! - проговорила она.
В это время Лида только что вернулась откуда-то и, стоя около крыльца
с хлыстом в руках, стройная, красивая, освещенная солнцем, приказывала
что-то работнику. Торопясь и громко разговаривая, она приняла двух-трех
больных, потом с деловым, озабоченным видом ходила по комнатам, отворяя то
один шкап, то другой, уходила в мезонин; ее долго искали и звали обедать,
и пришла она, когда мы уже съели суп. Все эти мелкие подробности я
почему-то помню и люблю, и весь этот день живо помню, хотя не произошло
ничего особенного. После обеда Женя читала, лежа в глубоком кресле, а я
сидел на нижней ступени террасы. Мы молчали. Все небо заволокло облаками,
и стал накрапывать редкий, мелкий дождь. Было жарко, ветер давно уже стих,
и казалось, что этот день никогда не кончится. К нам на террасу вышла
Екатерина Павловна, заспанная, с веером.
- О, мама, - сказала Женя, целуя у нее руку, - тебе вредно спать
днем.
Они обожали друг друга. Когда одна уходила в сад, то другая уже
стояла на террасе и, глядя на деревья, окликала: "ау, Женя!" или "мамочка,
где ты?". Они всегда вместе молились, и обе одинаково верили, и хорошо
понимали друг друга, даже когда молчали. И к людям они относились
одинаково. Екатерина Павловна также скоро привыкла и привязалась ко мне, и
когда я не появлялся два-три дня, присылала узнать, здоров ли я. На мои
этюды она смотрела тоже с восхищением, и с такою же болтливостью и так же
откровенно, как Мисюсь, рассказывала мне, что случилось, и часто поверяла
мне свои домашние тайны.
Она благоговела перед своей старшей дочерью. Лида никогда не
ласкалась, говорила только о серьезном; она жила своею особенною жизнью и
для матери и для сестры была такою же священной, немного загадочной
особой, как для матросов адмирал, который все сидит у себя в каюте.
- Наша Лида замечательный человек, - говорила часто мать. - Не правда
ли?
И теперь, пока накрапывал дождь, мы говорили о Лиде.
- Она замечательный человек, - сказала мать и прибавила вполголоса
тоном заговорщицы, испуганно оглядываясь: - Таких днем с огнем поискать,
хотя, знаете ли, я начинаю немножко беспокоиться. Школа, аптечки, книжки -
все это хорошо, но зачем крайности? Ведь ей уже двадцать четвертый год,
пора о себе серьезно подумать. Этак за книжками и аптечками и не увидишь,
как жизнь пройдет... Замуж нужно.
Женя, бледная от чтения, с помятою прической, приподняла голову и
сказала как бы про себя, глядя на мать:
- Мамочка, все зависит от воли божией!
И опять погрузилась в чтение.
Пришел Белокуров в поддевке и в вышитой сорочке. Мы играли в крокет и
lawn-tennis, потом, когда потемнело, долго ужинали, и Лида опять говорила
о школах и о Балагине, который забрал в свои руки весь уезд. Уходя в этот
вечер от Волчаниновых, я уносил впечатление длинного-длинного, праздного
дня, с грустным сознанием, что все кончается на этом свете, как бы ни было
длинно. Нас до ворот провожала Женя, и оттого, быть может, что она провела
со мной весь день от утра до вечера, я почувствовал, что без нее мне как
будто скучно и что вся эта милая семья близка мне; и в первый раз за все
лето мне захотелось писать.
- Скажите, отчего вы живете так скучно, так не колоритно? - спросил я
у Белокурова, идя с ним домой. - Моя жизнь скучна, тяжела, однообразна,
потому что я художник, я странный человек, я издерган с юных дней
завистью, недовольством собой, неверием в свое дело, я всегда беден, я
бродяга, но вы-то, вы, здоровый, нормальный человек, помещик, барин, -
отчего вы живете так неинтересно, так мало берете от жизни? Отчего,
например, вы до сих пор не влюбились в Лиду или Женю?
- Вы забываете, что я люблю другую женщину, - ответил Белокуров.
Это он говорил про свою подругу, Любовь Ивановну, жившую с ним вместе
во флигеле. Я каждый день видел, как эта дама, очень полная, пухлая,
важная, похожая на откормленную гусыню, гуляла по саду, в русском костюме
с бусами, всегда под зонтиком, и прислуга то и дело звала ее то кушать, то
чай пить. Года три назад она наняла один из флигелей под дачу, да так и
осталась жить у Белокурова, по-видимому, навсегда. Она была старше его лет
на десять и управляла им строго, так что, отлучаясь из дому, он должен был
спрашивать у нее позволения. Она часто рыдала мужским голосом, и тогда я
посылал сказать ей, что если она не перестанет, то я съеду с квартиры; и
она переставала.
Когда мы пришли домой, Белокуров сел на диван и нахмурился в
раздумье, а я стал ходить по зале, испытывая тихое волнение, точно
влюбленный. Мне хотелось говорить про Волчаниновых.
- Лида может полюбить только земца, увлеченного так же, как она,
больницами и школами, - сказал я. - О, ради такой девушки можно не только
стать земцем, но даже истаскать, как в сказке, железные башмаки. А Мисюсь?
Какая прелесть эта Мисюсь!
Белокуров длинно, растягивая "э-э-э-э...", заговорил о болезни века -
пессимизме. Говорил он уверенно и таким тоном, как будто я спорил с ним.
Сотни верст пустынной, однообразной, выгоревшей степи не могут нагнать
такого уныния, как один человек, когда он сидит, говорит и неизвестно,
когда он уйдет.
- Дело не в пессимизме и не в оптимизме, - сказал я раздраженно, - а
в том, что у девяносто девяти из ста нет ума.
Белокуров принял это на свой счет, обиделся и ушел.



3

- В Малоземове гостит князь, тебе кланяется, - говорила Лида матери,
вернувшись откуда-то и снимая перчатки. - Рассказывал много интересного...
Обещал опять поднять в губернском собрании вопрос о медицинском пункте в
Малоземове, но говорит: мало надежды. - И, обратясь ко мне, она сказала: -
Извините, я все забываю, что для вас это не может быть интересно.
Я почувствовал раздражение.
- Почему же неинтересно? - спросил я и пожал плечами. - Вам неугодно
знать мое мнение, но уверяю вас, этот вопрос меня живо интересует.
- Да?
- Да. По моему мнению, медицинский пункт в Малоземове вовсе не нужен.
Мое раздражение передалось и ей; она посмотрела на меня, прищурив
глаза, и спросила:
- Что же нужно? Пейзажи?
- И пейзажи не нужны. Ничего там не нужно.
Она кончила снимать перчатки и развернула газету, которую только что
привезли с почты; через минуту она сказала тихо, очевидно, сдерживая себя:
- На прошлой неделе умерла от родов Анна, а если бы поблизости был
медицинский пункт, то она осталась бы жива. И господа пейзажисты, мне
кажется, должны бы иметь какие-нибудь убеждения на этот счет.
- Я имею на этот счет очень определенное убеждение, уверяю вас, -
ответил я, а она закрылась от меня газетой, как бы не желая слушать. -
По-моему, медицинские пункты, школы, библиотечки, аптечки, при
существующих условиях, служат только порабощению. Народ опутан цепью
великой, и вы не рубите этой цепи, а лишь прибавляете новые звенья - вот
вам мое убеждение.
Она подняла на меня глаза и насмешливо улыбнулась, а я продолжал,
стараясь уловить свою главную мысль:
- Не то важно, что Анна умерла от родов, а то, что все эти Анны,
Мавры, Пелагеи с раннего утра до потемок гнут спины, болеют от
непосильного труда, всю жизнь дрожат за голодных и больных детей, всю
жизнь боятся смерти и болезней, всю жизнь лечатся, рано блекнут, рано
старятся и умирают в грязи и в вони; их дети, подрастая, начинают ту же
музыку, и так проходят сотни лет, и миллиарды людей живут хуже животных -
только ради куска хлеба, испытывая постоянный страх. Весь ужас их
положения в том, что им некогда о душе подумать, некогда вспомнить о своем
образе и подобии; голод, холод, животный страх, масса труда, точно
снеговые обвалы, загородили им все пути к духовной деятельности, именно к
тому самому, что отличает человека от животного и составляет единственное,
ради чего стоит жить. Вы приходите к ним на помощь с больницами и школами,
но этим не освобождаете их от пут, а, напротив, еще больше порабощаете,
так как, внося в их жизнь новые предрассудки, вы увеличиваете число их
потребностей, не говоря уже о том, что за мушки и за книжки они должны
платить земству и, значит, сильнее гнуть спину.
- Я спорить с вами не стану, - сказала Лида, опуская газету. - Я уже
это слышала. Скажу вам только одно: нельзя сидеть сложа руки. Правда, мы
не спасаем человечества и, быть может, во многом ошибаемся, но мы делаем
то, что можем, и мы - правы. Самая высокая и святая задача культурного
человека - это служить ближним, и мы пытаемся служить, как умеем. Вам не
нравится, но ведь на всех не угодишь.
- Правда, Лида, правда, - сказала мать.
В присутствии Лиды она всегда робела и, разговаривая, тревожно
поглядывала на нее, боясь сказать чтонибудь лишнее или неуместное; и
никогда она не противоречила ей, а всегда соглашалась: правда, Лида,
правда.
- Мужицкая грамотность, книжки с жалкими наставлениями и прибаутками
и медицинские пункты не могут уменьшить ни невежества, ни смертности, так
же, как свет из ваших окон не может осветить этого громадного сада, -
сказал я. - Вы не даете ничего, вы своим вмешательством в жизнь этих людей
создаете лишь новые потребности, новый повод к труду.
- Ах, боже мой, но ведь нужно же делать чтонибудь! - сказала Лида с
досадой, и по ее тону было заметно, что мои рассуждения она считает
ничтожными и презирает их.
- Нужно освободить людей от тяжкого физического труда, - сказал я. -
Нужно облегчить их ярмо, дать им передышку, чтобы они не всю свою жизнь
проводили у печей, корыт и в поле, но имели бы также время подумать о
душе, о боге, могли бы пошире проявить свои духовные способности.
Призвание всякого человека в духовной деятельности - в постоянном искании
правды и смысла жизни. Сделайте же для них ненужным грубый животный труд,
дайте им почувствовать себя на свободе, и тогда увидите, какая в сущности
насмешка эти книжки и аптечки. Раз человек сознает свое истинное
призвание, то удовлетворять его могут только религия, науки, искусства, а
не эти пустяки.
- Освободить от труда! - усмехнулась Лида. - Разве это возможно?
- Да. Возьмите на себя долю их труда. Если бы все мы, городские и
деревенские жители, все без исключения, согласились поделить между собою
труд, который затрачивается вообще человечеством на удовлетворение
физических потребностей, то на каждого из нас, быть может, пришлось бы не
более двух-трех часов в день. Представьте, что все мы, богатые и бедные,
работаем только три часа в день, а остальное время у нас свободно.
Представьте еще, что мы, чтобы еще менее зависеть от своего тела и менее
трудиться, изобретаем машины, заменяющие труд, мы стараемся сократить
число наших потребностей до минимума. Мы закаляем себя, наших детей, чтобы
они не боялись голода, холода и мы не дрожали бы постоянно за их здоровье,
как дрожат Анна, Мавра и Пелагея. Представьте, что мы не лечимся, не
держим аптек, табачных фабрик, винокуренных заводов, - сколько свободного
времени у нас остается в конце концов! Все мы сообща отдаем этот досуг
наукам и искусствам. Как иногда мужики миром починяют дорогу, так и все мы
сообща, миром, искали бы правды и смысла жизни, и - я уверен в этом -
правда была бы открыта очень скоро, человек избавился бы от этого
постоянного мучительного, угнетающего страха смерти, и даже от самой
смерти.
- Вы, однако, себе противоречите, - сказала Лида. - Вы говорите -
наука, наука, а сами отрицаете грамотность.
- Грамотность, когда человек имеет возможность читать только вывески
на кабаках да изредка книжки, которых не понимает, - такая грамотность
держится у нас со времен Рюрика, гоголевский Петрушка давно уже читает,
между тем деревня, какая была при Рюрике, такая и осталась до сих пор. Не
грамотность нужна, а свобода для широкого проявления духовных
способностей. Нужны не школы, а университеты.
- Вы и медицину отрицаете.
- Да. Она была бы нужна только для изучения болезней как явлений
природы, а не для лечения их. Если уж лечить, то не болезни, а причины их.
Устраните главную причину - физический труд - и тогда не будет болезней.
Не признаю я науки, которая лечит, - продолжал я возбужденно. - Науки и
искусства, когда они настоящие, стремятся не к временным, не к частным
целям, а к вечному и общему, - они ищут правды и смысла жизни, ищут бога,
душу, а когда их пристегивают к нуждам и злобам дня, к аптечкам и
библиотечкам, то они только осложняют, загромождают жизнь. У нас много
медиков, фармацевтов, юристов, стало много грамотных, но совсем нет
биологов, математиков, философов, поэтов. Весь ум, вся душевная энергия
ушли на удовлетворение временных, преходящих нужд... У ученых, писателей и
художников кипит работа, по их милости удобства жизни растут с каждым
днем, потребности тела множатся, между тем до правды еще далеко, и человек
по-прежнему остается самым хищным и самым нечистоплотным животным, и все
клонится к тому, чтобы человечество в своем большинстве выродилось и
утеряло навсегда всякую жизнеспособность. При таких условиях жизнь
художника не имеет смысла, и чем он талантливее, тем страннее и непонятнее
его роль, так как на поверку выходит, что работает он для забавы хищного
нечистоплотного животного, поддерживая существующий порядок. И я не хочу
работать, и не буду... Ничего не нужно, пусть земля провалится в
тартарары!
- Мисюська, выйди, - сказала Лида сестре, очевидно находя мои слова
вредными для такой молодой девушки.
Женя грустно посмотрела на сестру и на мать и вышла.
- Подобные милые вещи говорят обыкновенно, когда хотят оправдать свое
равнодушие, - сказала Лида. - Отрицать больницы и школы легче, чем лечить
и учить.
- Правда, Лида, правда, - согласилась мать.
- Вы угрожаете, что не станете работать, - продолжала Лида. -
Очевидно, вы высоко цените ваши работы. Перестанем же спорить, мы никогда
не споемся, так как самую несовершенную из всех библиотечек и аптечек, о
которых вы только что отзывались так презрительно, я ставлю выше всех
пейзажей в свете. - И тотчас же, обратясь к матери, она заговорила совсем
другим тоном: - Князь очень похудел и сильно изменился с тех пор, как был
у нас. Его посылают в Виши.
Она рассказывала матери про князя, чтобы не говорить со мной. Лицо у
нее горело, и, чтобы скрыть свое волнение, она низко, точно близорукая,
нагнулась к столу и делала вид, что читает газету. Мое присутствие было
неприятно. Я простился и пошел домой.



4

На дворе было тихо; деревня по ту сторону пруда уже спала, не было
видно ни одного огонька, и только на пруде едва светились бледные
отражения звезд. У ворот со львами стояла Женя неподвижно, поджидая меня,
чтобы проводить.
- В деревне все спят, - сказал я ей, стараясь разглядеть в темноте ее
лицо, и увидел устремленные на меня темные печальные глаза. - И кабатчик и
конокрады покойно спят, а мы, порядочные люди, раздражаем друг друга и
спорим.
Была грустная августовская ночь, - грустная, потому, что уже пахло
осенью; покрытая багровым облаком, восходила луна и еле-еле освещала
дорогу и по сторонам ее темные озимые поля. Часто падали звезды. Женя шла
со мной рядом по дороге и старалась не глядеть на небо, чтобы не видеть
падающих звезд, которые почему-то пугали ее.
- Мне кажется, вы правы, - сказала она, дрожа от ночной сырости. -
Если бы люди, все сообща, могли могли отдаться духовной деятельности, то
они скоро узнали бы все.
- Конечно. Мы высшие существа, и если бы в самом деле мы сознали всю
силу человеческого гения и жили бы только для высших целей, то в конце
концов мы стали бы как боги. Но этого никогда не будет - человечество
выродится, и от гения не останется и следа.
Когда не стало видно ворот, Женя остановилась и торопливо пожала мне
руку.
- Спокойной ночи, - проговорила она, дрожа; плечи ее были покрыты
только одною рубашечкой, и она сжалась от холода. - Приходите завтра.
Мне стало жутко от мысли, что я останусь один, раздраженный,
недовольный собой и людьми; и я сам уже старался не глядеть на падающие
звезды.
- Побудьте со мной еще минуту, - сказал я. - Прошу вас.
Я любил Женю. Должно быть, я любил ее за то, что она встречала и
провожала меня, за то, что смотрела на меня нежно и с восхищением. Как
трогательно прекрасны были ее бледное лицо, тонкая шея, тонкие руки, ее
слабость, праздность, ее книги. А ум? Я подозревал у нее недюжинный ум,
меня восхищала широта ее воззрений, быть может, потому что она мыслила
иначе, чем строгая, красивая Лида, которая не любила меня. Я нравился Жене
как художник, я победил ее талантом, и мне страстно хотелось писать тоько
для нее, и я мечтал о ней, как о своей маленькой королеве, которая вместе
со мною будет владеть этими деревьями, полями, туманом, зарею, этою
природой, чудесной, очаровательной, но среди которой я до сих пор
чувствовал себя безнадежно одиноким и ненужным.
- Останьтесь еще минуту, - попросил я. - Умо - ляю вас.
Я снял с себя пальто и прикрыл ее озябшие плечи; она, боясь
показаться в мужском пальто смешной и некрасивой, засмеялась и сбросила
его, и в это время я обнял ее и стал осыпать поцелуями ее лицо, плечи,
руки.
- До завтра! - прошептала она и осторожно, точно боясь нарушить
ночную тишину, обняла меня. - Мы не имеем тайн друг от друга, я должна
сейчас рассказать все маме и сестре... Это так страшно! Мама ничего, мама
любит вас, но Лида!
Она побежала к воротам.
- Прощайте! - крикнула она.
И потом минуты две я слышал, как она бежала. Мне не хотелось домой,
да и незачем было идти туда. Я постоял немного в раздумье и тихо поплелся
назад, чтобы еще взглянуть на дом, в котором она жила, милый, наивный,
старый дом, который, казалось, окнами своего мезонина глядел на меня, как
глазами, и понимал все. Я прошел мимо террасы, сел на скамье около
площадки для lawn-tennis, в темноте под старым вязом, и отсюда смотрел на
дом. В окнах мезонина, в котором жила Мисюсь, блеснул яркий свет, потом
покойный зеленый - это лампу накрыли абажуром. Задвигались тени... Я был
полон нежности, тишины и довольства собою, довольства, что сумел увлечься
и полюбить, и в то же время я чувствовал неудобство от мысли, что в это же
самое время, в нескольких шагах от меня, в одной из комнат этого дома
живет Лида, которая не любит, быть может, ненавидит меня. Я сидел и все
ждал, не выйдет ли Женя, прислушивался, и мне казалось, будто в мезонине
говорят.
Прошло около часа. Зеленый огонь погас, и не стало видно теней. Луна
уже стояла высоко над домом и освещала спящий сад, дорожки; георгины и
розы в цветнике перед домом были отчетливо видны и казались все одного
цвета. Становилось очень холодно. Я вышел из сада, подобрал на дороге свое
пальто и не спеша побрел домой.
Когда на другой день после обеда я пришел к Волчаниновым, стеклянная
дверь в сад была открыта настежь. Я посидел на террасе, поджидая, что
вот-вот за цветником на площадке или на одной из аллей покажется Женя или
донесется ее голос из комнат; потом я прошел в гостиную, в столовую. Не
было ни души. Из столовой я прошел длинным коридором в переднюю, потом
назад. Тут в коридоре было несколько дверей, и за одной из них раздавался
голос Лиды.
- Вороне где-то... бог... - говорила она громко и протяжно, вероятно,
диктуя. - Бог послал кусочек сыру... Вороне... где-то... Кто там? -
окликнула она вдруг, услышав мои шаги.
- Это я.
- А! Простите, я не могу сейчас выйти к вам, я занимаюсь с Дашей.
- Екатерина Павловна в саду?
- Нет, она с сестрой уехала сегодня утром к тете, в Пензенскую
губернию. А зимой, вероятно, они поедут за границу... - добавила она,
помолчав. - Вороне где-то... бо-ог послал ку-усочек сыру... Написала?
Я вышел в переднюю и, ни о чем не думая, стоял и смотрел оттуда на
пруд и на деревню, а до меня доносилось:
- Кусочек сыру... Вороне где-то бог послал кусочек сыру...
И я ушел из усадьбы тою же дорогой, какой пришел сюда в первый раз,
только в обратном порядке: сначала со двора в сад, мимо дома, потом по
липовой аллее... Тут догнал меня мальчишка и подал записку. "Я рассказала
все сестре, и она требует, чтобы я рассталась с вами, - прочел я. - Я была
бы не в силах огорчить ее своим неповиновением. Бог даст вам счастья,
простите меня. Если бы вы знали, как я и мама горько плачем!"
Потом темная еловая аллея, обвалившаяся изгородь... На том поле, где
тогда цвела рожь и кричали перепела, теперь бродили коровы и спутанные
лошади. Кое-где на холмах ярко зеленела озимь. Трезвое, будничное
настроение овладело мной, и мне стало стыдно всего, что я говорил у
Волчаниновых, и по-прежнему стало скучно жить. Придя домой, я уложился и
вечером уехал в Петербург.


Больше я уже не видел Волчаниновых. Как-то недавно, едучи в Крым, я
встретил в вагоне Белокурова. Он по-прежнему был в поддевке и в вышитой
сорочке и, когда я спросил его о здоровье, ответил: "Вашими молитвами". Мы
разговорились. Имение свое он продал и купил другое, поменьше, на имя
Любови Ивановны. Про Волчаниновых сообщил он немного. Лида, по его словам,
жила по-прежнему в Шелковке и учила в школе детей; мало-помалу ей удалось
собрать около себя кружок симпатичных ей людей, которые составили из себя
сильную партию и на последних земских выборах "прокатили" Балагина,
державшего до того времени в своих руках весь уезд. Про Женю же Белокуров
сообщил только, что она не жила дома и была неизвестно где.
Я уже начинаю забывать про дом с мезонином, и лишь изредка, когда
пишу или читаю, вдруг ни с того, ни с сего припомнится мне то зеленый
огонь в окне, то звук моих шагов, раздававшихся в поле ночью, когда я,
влюбленный, возвращался домой и потирал руки от холода. А еще реже, в
минуты, когда меня томит одиночество и мне грустно, я вспоминаю смутно, и
малопомалу мне почему-то начинает казаться, что обо мне тоже вспоминают,
меня ждут и что мы встретимся...
Мисюсь, где ты?
 

    

 




На главную страницу  
   
   
   
Яндекс цитирования    
По всем вопросам и предложениям пишите на goldbiblioteca@yandex.ru
футер сайта