логотип сайта www.goldbiblioteca.ru

Скачать
полное собрание сочинений русских классиков

 Книги он - лайн

В начало раздела русская классика

В начало раздела зарубежная классика

Гончаров Иван Александрович. Фрегат Паллада том 2 

Гончаров Иван Александрович
Фрегат "Паллада"
Том 2
I

РУССКИЕ В ЯПОНИИ

в конце 1853 и в начале 1854 годов

Вход на нагасакский рейд. - Первые визиты японцев. - Вид рейда и
города. - Батареи; деревни. - Переводчики и баниосы. - Караульные лодки и
гребцы. - Передача письма к губернатору. - Ежедневные сношения с японцами. -
Доставка провизии. - Визит голландцев из фактории. - Буря. - Новый
переводчик. - Переговоры о церемониале свидания адмирала с нагасакским
губернатором. - Губернаторские секретари. - Торжественный поезд в Нагасаки.
- Пристань и носилки. - Японские солдаты. - Улица и домы. - Свидание с
губернатором. - Передача письма от русского правительства к японскому. -
Японское угощение. - Ожидание ответа из Едо. - Другой губернатор. - Еще
переводчик. - Годовщина похода. - Спектакль на корвете "Оливуца". - Смерть
сиогуна. - Гроза. - Ответ из Едо. - Катанье на шлюпках. - Паппенберг. -
Крысий остров. - Подарки. - Важное известие из Едо. - Отплытие.

Нагасакский рейд. С 10 августа 1853 года.

От островов Бонинсима до Японии - не путешествие, а прогулка, особенно
в августе: это лучшее время года в тех местах. Небо и море спорят друг с
другом, кто лучше, кто тише, кто синее, - словом, кто более понравится
путешественнику. Мы в пять дней прошли 850 миль. Наше судно, как старшее,
давало сигналы другим трем и одно из них вело на буксире. Таща его на двух
канатах, мы могли видеться с бывшими там товарищами; иногда перемолвим и
слово, написанное на большой доске складными буквами.
9-го августа, при той же ясной, но, к сожалению, чересчур жаркой
погоде, завидели мы тридесятое государство. Это были еще самые южные
острова, крайние пределы, только островки и скалы Японского архипелага,
носившие европейские и свои имена. Тут были Юлия, Клара, далее Якуносима,
Номосима, Ивосима, потом пошли саки: Тагасаки, Коссаки, Нагасаки. Сима
значит остров, саки - мыс, или наоборот, не помню.
Вот достигается наконец цель десятимесячного плавания, трудов. Вот этот
запертой ларец, с потерянным ключом, страна, в которую заглядывали до сих
пор с тщетными усилиями склонить, и золотом, и оружием, и хитрой политикой,
на знакомство. Вот многочисленная кучка человеческого семейства, которая
ловко убегает от ферулы цивилизации, осмеливаясь жить своим умом, своими
уставами, которая упрямо отвергает дружбу, религию и торговлю чужеземцев,
смеется над нашими попытками просветить ее и внутренние, произвольные законы
своего муравейника противоставит и естественному, и народному, и всяким
европейским правам, и всякой неправде.
"Долго ли так будет?" - говорили мы, лаская рукой шестидесятифунтовые
бомбовые орудия. Хоть бы японцы допустили изучить свою страну, узнать ее
естественные богатства: ведь в географии и статистике мест с оседлым
населением земного шара почти только один пробел и остается - Япония.
Странная, занимательная пока своею неизвестностью земля растянулась от 32 до
40 с лишком градусов <северной> широты, следовательно с одной стороны южнее
Мадеры. В ней господствуют зной и морозы, растут пальма и сосна, персик и
клюква. Там есть горы, равные нашим высочайшим горам, горящие пики, и в
горах - мы знаем уже - родится лучшая медь в свете, но не знаем еще, нет ли
там лучших алмазов, серебра, золота, топазов и, наконец, что дороже золота,
лучшего каменного угля, этого самого дорогого минерала XIX столетия.
Мы завидели мыс Номо, обозначающий вход на нагасакский рейд. Все
собрались на юте, любуясь на зеленые, ярко обливаемые солнцем берега. Но
здесь нас не встретили уже за несколько миль лодки с фруктами, раковинами,
обезьянами и попугаями, как на Яве и в Сингапуре, и особенно с предложением
перевезти на берег: напротив!
Мы входили немного с стесненным сердцем, по крайней мере я, с тяжелым
чувством, с каким входят в тюрьму, хотя бы эта тюрьма была обсажена
деревьями.
Но это что несется мимо нас по воде: какая-то маленькая, разукрашенная
разноцветными флюгарками шлюпка-игрушка? "Это у них религиозный обряд", -
сказал один из нас. "Нет, - перебил другой, - это просто суеверный обычай".
- "Гаданье, - заметил третий, - видите, видите, еще такая же плывет? - это
гаданье; они пробуют счастья". - "Нет, позвольте, - заговорил кто-то, - у
Кемпфера говорится..." - "Просто игрушки: мальчишки пустили", - проворчал
сквозь зубы дед. И чуть ли это мнение было не справедливее всех ученых
замечаний. Но здесь всякая мелочь казалась знаменательною особенностью.
Вдруг появилась лодка, только уж не игрушка, и в ней трое или четверо
японцев, два одетые, а два нагие, светло-красноватого цвета, загорелые, с
белой, тоненькой повязкой кругом головы, чтоб волосы не трепались, да такой
же повязкой около поясницы - вот и всё. Впрочем, наши еще утром видели
японцев.
Я только что проснулся, Фаддеев донес мне, что приезжали голые люди и
подали на палке какую-то бумагу. "Что ж это за люди?" - спросил я. "Японец,
должно быть", - отвечал он. Японцы остановились саженях в трех от фрегата и
что-то говорили нам, но ближе подъехать не решались; они пятились от
высунувшихся из полупортиков пушек. Мы махали им руками и платками, чтоб они
вошли.
Наконец они решились, и мы толпой окружили их: это первые наши гости в
Японии. Они с боязнью озирались вокруг и, положив руки на колени, приседали
и кланялись чуть не до земли. Двое были одеты бедно: на них была синяя
верхняя кофта, с широкими рукавами, и халат, туго обтянутый вокруг поясницы
и ног. Халат держался широким поясом. А еще? еще ничего; ни панталон,
ничего...
Обувь состояла из синих коротких чулок, застегнутых вверху пуговкой.
Между большим и следующим пальцем шла тесемка, которая прикрепляла к ноге
соломенную подошву. Это одинаково, и у богатых, и у бедных.
Голова вся бритая, как и лицо, только с затылка волосы подняты кверху и
зачесаны в узенькую, коротенькую, как будто отрубленную косичку, крепко
лежавшую на самой маковке. Сколько хлопот за такой хитрой и безобразной
прической! За поясом у одного, старшего, заткнуты были две сабли, одна
короче другой. Мы попросили показать и нашли превосходные клинки.
Мы повели гостей в капитанскую каюту: там дали им наливки, чаю,
конфект. Они еще с лодки всё показывали на нашу фор-брам-стеньгу, на которой
развевался кусок белого полотна, с надписью на японском языке "Судно
российского государства". Они просили списать ее, по приказанию разумеется,
чтоб отвезти в город, начальству.
Через полчаса явились другие, одетые побогаче. Они привезли бумагу, в
которой делались обыкновенные предостережения: не съезжать на берег, не
обижать японцев и т. п. Им так понравилась наливка, что они выпросили, что
осталось в бутылке, для гребцов будто бы, но я уверен, что они им и понюхать
не дали.
В бумаге еще правительство, на французском, английском и голландском
языках, просило остановиться у так называемых Ковальских ворот, на первом
рейде, и не ходить далее, в избежание больших неприятностей, прибавлено в
бумаге, без объяснения, каких и для кого. Надо думать, что для
губернаторского брюха.
Японское правительство - как мы знали из книг и потом убедились, и при
этом случае, и впоследствии сами, - требует безусловного исполнения
предписанной меры, и, в случае неисполнения, зависело ли оно от исполнителя
или нет, последний остается в ответе. Например, иностранные корабли не иначе
допускаются на второй и третий рейды, как с разрешения губернатора. Мы
разрешения не требовали, но к нам явилась третья партия японцев, человек
восемь кроме гребцов, и привезла "разрешение" идти и на второй рейд. Все эти
посещения быстро следовали одно за другим. Губернатор поспешил прислать
разрешение, не зная, намерены ли мы, по первому извещению, остановиться на
указанном месте. Если б ему предписано было, например, истребить нас, он бы,
конечно, не мог, но все-таки должен бы был стараться об этом, а в случае
неудачи распороть себе брюхо.
Я полагаю так, судя по тому, что один из нагасакских губернаторов,
несколько лет назад, распорол себе брюхо оттого, что командир английского
судна не хотел принять присланных чрез этого губернатора подарков от
японского двора. Губернатору приказано было отдать подарки, капитан не
принял, и губернатор остался виноват, зачем не отдал.
Вскрывать себе брюхо - самый употребительный здесь способ умирать
поневоле, по крайней мере так было в прежние времена. Заупрямься кто сделать
это, правительство принимает этот труд на себя; но тогда виновный кроме
позора публичной казни подвергается лишению имения, и это падает на его
семейство. Кто-то из путешественников рассказывает, что здесь в круг
воспитания молодых людей входило, между прочим, искусство ловко, сразу
распарывать себе брюхо. Впоследствии, при случае как-нибудь, расскажу об
этом, что узнаю, подробнее. Теперь некогда.
Третья партия японцев была лучше одета: кофты у них из тонкой,
полупрозрачной черной материи, у некоторых вытканы белые знаки на спинах и
рукавах - это гербы. Каждый, даже земледелец, имеет герб и право носить его
на своей кофте. Но некоторые получают от своих начальников и вообще от
высших лиц право носить их гербы, а высшие сановники - от сиогуна, как у нас
ордена.
Но не все имеют право носить по две сабли за поясом: эта честь
предоставлена только высшему классу и офицерам; солдаты носят по одной, а
простой класс вовсе не носит; да он же ходит голый, так ему не за что было
бы и прицепить ее, разве зимой.
Кофта у гостей или хозяев наших - как хотите, застегивалась длинными
шелковыми снурками.
Они объявили, что они переводчики, оппер-толки и ондер-толки, то есть
старшие и младшие. Они назначаются для сношений с голландской факторией. Мы
посадили их в капитанскую каюту, и они вынули бумагу, в которой предлагалось
множество вопросов.
Переводчиков здесь целое сословие: в короткое время у нас перебывало
около тридцати, а всех их около шестидесяти человек; немного недостает до
счета семидесяти толковников. Они знают только голландский язык и
употребляются для сношений с голландцами, которые, сидя тут по целым годам,
могли бы, конечно, и сами выучиться по-японски. Но кто станет учить их? это
запрещено под смертною казнью. По-китайски японцы знают все, как мы
по-французски, как шведы по-немецки, как ученые по-латыне. Пишут и
по-японски, и по-китайски, но только произносят китайские письмена
по-своему. Вообще всё: язык, вера их, обычаи, одежда, культура и воспитание
- всё пришло к ним от китайцев.
Мы уже были предупреждены, что нас встретят здесь вопросами, и оттого
приготовились отвечать, как следует, со всею откровенностью. Они спрашивали:
откуда мы пришли, давно ли вышли, какого числа, сколько у нас людей на
каждом корабле, как матросов, так и офицеров, сколько пушек и т. п.
Между прочим, после заявления нашего, что у нас есть письмо к
губернатору, они спросили, отчего же мы одно письмо привезли на четырех
судах? В этом ироническом вопросе проглядывала детская недоверчивость к
нашему приходу и подозрительность насчет каких-нибудь враждебных замыслов с
нашей стороны. Мы поспешили успокоить их и отвечали на всё искренно и
простодушно и в то же время не могли воздержаться от улыбки, глядя на эти
мягкие, гладкие, белые, изнеженные лица, лукавые и смышленые физиономии, на
косички и на приседанья.
Они ознакомились с нами и ободрились ласковым обхождением. Им принесли
сладких пирожков, наливок, вина. Они вглядывались во всё с любопытством,
осматривали всё в каюте, раскрыли рот от удивления, когда кто-то дотронулся
до клавишей фортепиано. Им предложили сигар, но они не знали, как с ними
обойтись: один закуривал, не откусив кончика, другой не с той стороны.
Сигары были не по них: крепки. Одному сделалось дурно от духоты в каюте, а
может быть и от качки, хотя волнение было слабое и движение фрегата едва
заметное. Они вообще очень нежны. Например, не могли вовсе сидеть в каюте,
беспрестанно отирали пот с головы и лица, отдувались и обмахивались веерами.
Они вынимали из-за пазухи свой табак, чубуки из пальмового дерева с
серебряным мундштуком и трубочкой, величиной с половину самого маленького
женского наперстка. Табак лежал в бумажном кисете, не более porte-monnaie*.
Японец брал оттуда щепоть табаку, скатывал его в комок, как вату или пеньку,
когда хотят положить ее в ухо, клал в трубку и, курнув раза три, выбрасывал
пепел и прятал трубку за пазуху. Всё это делалось с удивительной быстротой.
Табак очень тонок и волокнист, как лен, красно-желтого цвета, и напоминает
немного вкусом турецкий, но только очень слаб, а видом похож на рыжие густые
волосы.

* кошелек - франц.

Как навастривали они уши, когда раздавался какой-нибудь шум на палубе:
их пугало, когда вдруг люди побегут по вантам или потянут какую-нибудь
снасть и затопают. Они ехали с нами, а лодка их с гребцами шла у нас на
бакштове.
Наконец мы вошли на первый рейд и очутились среди островов и холмов.
Здесь застал нас штиль, и потом подул противный ветер; надо было лавировать.
"Куда ж вы? - говорили японцы, не понимая лавировки, - вам надо сюда,
налево". Наконец вошли и на второй рейд, на указанное место.
Что это такое? декорация или действительность? какая местность! Близкие
и дальние холмы, один другого зеленее, покрытые кедровником и множеством
других деревьев - нельзя разглядеть каких, толпятся амфитеатром, один над
другим. Нет ничего страшного; всё улыбающаяся природа: за холмами, верно,
смеющиеся долины, поля... Да смеется ли этот народ? Судя по голым, палимым
зноем гребцам, из которых вон трое завернулись, сидя на лодке, в одно
какое-то пестрое одеяло, от солнца, нельзя думать, чтоб народ очень улыбался
среди этих холмов. Все горы изрезаны бороздами и обработаны сверху донизу.
Вон деревни жмутся в теснинах, кое-где разбросаны хижины. А это что:
какие-то занавески с нарисованными на них, белой и черной краской, кругами?
гербы Физенского и Сатсумского удельных князей, сказали нам гости. Дунул
ветерок, занавески заколебались и обнаружили пушки: в одном месте три, с
развалившимися станками, в другом одна вовсе без станка - как страшно! Наши
артиллеристы подозревают, что на этих батареях есть и деревянные пушки.
Где же Нагасаки? Города еще не видать. А! вот и Нагасаки. Отчего ж не
Нангасаки? оттого, что настоящее название - Нагасаки, а буква н прибавляется
так, для шика, так же как и другие буквы к некоторым словам. "Нагасаки -
единственный порт, куда позволено входить одним только голландцам", -
сказано в географиях, и куда, надо бы прибавить давно, прочие ходят без
позволения. Следовательно, привилегия ни в коем случае не на стороне
голландцев во многих отношениях.
"Так это Нагасаки!" - слышалось со всех сторон, когда стали на якорь на
втором рейде, в виду третьего, и все трубы направились на местность, среди
которой мы очутились. В Нагасаки три рейда: один очень открыт с моря и
защищен с двух сторон. Там налево, на срытом холме, строится батарея и,
кажется, по замечанию наших артиллеристов, порядочная. Но город, конечно, не
весь виден, говорили мы: это, вероятно, только часть, и самая плохая,
предместье; тут всё домишки да хижины! Где же здания, дворцы, храмы, о
которых пишет Кемпфер и другие, особенно Кемпфер, насчитывая их невероятное
число? Должно быть, там, дальше, за мысом.
Но какие виды вокруг! что за перспектива вдали! Вот стоишь при входе на
второй рейд, у горы Паппенберг, и видишь море, но зато видишь только профиль
мыса, заграждающего вид на Нагасаки, видишь и узенькую бухту Кибач, всю.
Передвинешься на средину рейда - море спрячется, зато вдруг раздвинется весь
залив налево, с островами Кагена, Катакасима, Каменосима, и видишь мыс en
face*, а берег направо покажет свои обработанные террасы, как исполинскую
зеленую лестницу, идущую по всей горе, от волн до облаков.

* спереди - франц.

Мы стали прекрасно. Вообразите огромную сцену, в глубине которой,
верстах в трех от вас, видны высокие холмы, почти горы, и у подошвы их куча
домов с белыми известковыми стенами, черепичными или деревянными кровлями.
Это и есть город, лежащий на берегу полукруглой бухты. От бухты идет пролив,
широкий, почти как Нева, с зелеными, холмистыми берегами, усеянными
хижинами, батареями, деревнями, кедровником и нивами.
Декорация бухты, рейда, со множеством лодок, странного города, с кучей
сереньких домов, пролив с холмами, эта зелень, яркая на близких, бледная на
дальних холмах, - всё так гармонично, живописно, так непохоже на
действительность, что сомневаешься, не нарисован ли весь этот вид, не взят
ли целиком из волшебного балета?
Что за заливцы, уголки, приюты прохлады и лени, образуют узор берегов в
проливе! Вон там идет глубоко в холм ущелье, темное, как коридор, лесистое и
такое узкое, что, кажется, ежеминутно грозит раздавить далеко запрятавшуюся
туда деревеньку. Тут маленькая, обстановленная деревьями бухта, сонное
затишье, где всегда темно и прохладно, где самый сильный ветер чуть-чуть
рябит волны; там беспечно отдыхает вытащенная на берег лодка, уткнувшись
одним концом в воду, другим в песок.
Налево широкий и длинный залив с извилинами и углублениями. Посредине
его Паппенберг и Каменосима - две горы-игрушки, покрытые ощетинившимся
лесом, как будто две головы с взъерошенными волосами. Их обтекают со всех
сторон миньятюрные проливы, а вдали видна отвесная скала и море.
Направо идет высокий холм с отлогим берегом, который так и манит взойти
на него по этим зеленым ступеням террас и гряд, несмотря на запрещение
японцев. За ним тянется ряд низеньких, капризно брошенных холмов, из-за
которых глядят серьезно и угрюмо довольно высокие горы, отступив немного,
как взрослые из-за детей. Далее пролив, теряющийся в море; по светлой
поверхности пролива чернеют разбросанные камни. На последнем плане синеет
мыс Номо.
Пролив отделяет нагасакский берег от острова Кагена, который, в свою
очередь, отделяется другим проливом от острова Ивосима, а там чисто, море -
и больше ничего.
Везде уступы, мыски или отставшие от берега, обросшие зеленью и
деревьями глыбы земли. Местами группы зелени и деревьев лепятся на окраинах
утесов, точно исполинские букеты цветов. Везде перспектива, картина, точно
артистически обдуманная прихоть!
Но с странным чувством смотрю я на эти игриво-созданные, смеющиеся
берега: неприятно видеть этот сон, отсутствие движения. Люди появляются
редко; животных не видать; я только раз слышал собачий лай. Нет людской
суеты; мало признаков жизни. Кроме караульных лодок другие робко и торопливо
скользят у берегов с двумя-тремя голыми гребцами, с слюнявым мальчишкой или
остроглазой девчонкой.
Так ли должны быть населены эти берега? Куда спрятались жители? зачем
не шевелятся они толпой на этих берегах? отчего не видно работы, возни, нет
шума, гама, криков, песен - словом, кипения жизни или "мышьей беготни", по
выражению поэта? зачем по этим широким водам не снуют взад и вперед
пароходы, а тащится какая-то неуклюжая большая лодка, завешенная синими,
белыми, красными тканями? Оттуда слышен однообразный звук "бум-бум-бум"
японского барабана: это, скажут вам, Физенский или Сатсумский князья
объезжают свои владения.
Вы знаете, что Япония разделена на уделы, которые все зависят от
сиогуна, платят ему дань и содержат войска. Город Нагасаки принадлежит ему,
а кругом лежат владения князей.
Зачем же, говорю я, так пусты и безжизненны эти прекрасные берега?
зачем так скучно смотреть на них, до того, что и выйти из каюты не хочется?
Скоро ли же это всё заселится, оживится?
Мы спрашиваем об этом здесь у японцев, затем и пришли, да вот не можем
добиться ответа. Чиновники говорят, что надо спросить у губернатора,
губернатор пошлет в Едо, к сиогуну, а тот пошлет в Миако, к микадо, сыну
неба: сами решите, когда мы дождемся ответа!
Все мы стояли на палубе, кто чем занят; у всех почти трубы в руках.
Одни занимались уборкою парусов, другие прилежно изучали карту, и в том
числе дед, который от карты бегал на ют, с юта к карте; и хотя ворчал на
неверность ее, на неизвестность места, но был доволен, что труды его
кончались. Другие просто думали о том, что видели, глядя туда и сюда, в том
числе и я. Меня хотя и занимала новость предмета и проникался я прелестью
окружавших нас картин природы, но тут же, рядом с этими впечатлениями,
чувствовалась и особенно предчувствовалась скука. Я бы охотно променял
Японию на Манилу, на Бразилию или на Сандвичевы острова - на что хотите. Не
скучно ли видеть столько залогов природных сил, богатства, всяких даров в
неискусных, или, скорее, несвободных, связанных какими-то ненужными путами
руках!
Да я ли один скучаю? Вон Петр Александрович сокрушительно вздыхает, не
зная, как он будет продовольствовать нас: дадут ли японцы провизии, будут ли
возить свежую воду; а если и дадут, то по каким ценам? и т. п. От презервов
многие "воротят носы", говорит он.
Кстати о презервах: кажется, я о них не говорил ни слова. Это совсем
изготовленная и герметически закупоренная в жестянках провизия всякого рода:
супы, мясо, зелень и т. п. Полезное изобретение - что и говорить! Но дело в
том, что эту провизию иногда есть нельзя: продавцы употребляют во зло
доверенность покупателей; а поверить их нельзя: не станешь вскрывать каждый
наглухо закупоренный и залитый свинцом ящик. После уже, в море, окажется,
что говядина похожа вкусом на телятину, телятина - на рыбу, рыба - на зайца,
а всё вместе ни на что не похоже. И часто всё это имеет один цвет и запах.
Говорят, у французов делают презервы лучше: не знаю. Мы купили их в Англии.
Вон и другие тоже скучают: Савич не знает, будет ли уголь, позволят ли
рубить дрова, пустят ли на берег освежиться людям? Барон насупился, думая,
удастся ли ему... хоть увидеть женщин. Он уж глазел на все японские лодки,
ища между этими голыми телами не такое красное и жесткое, как у гребцов.
Косы и кофты мужчин вводили его иногда в печальное заблуждение...
Японцы уехали. Настал вечер; затеплились звезды, и, вдобавок, между
ними появилась комета. Мы наблюдаем ее уже третий вечер, едва успевая ловить
на горизонте, - так рано скрывается она.
Нас издали, саженях во ста от фрегата, и в некотором расстоянии друг от
друга окружали караульные лодки, ярко освещенные разноцветными огнями в
больших, круглых, крашеных фонарях из рыбьей кожи; на некоторых были даже
смоляные бочки. С последним лучом солнца по высотам загорелись огни и нитями
опоясали вершины холмов, унизали берега - словом, нельзя было нарочно зажечь
иллюминации великолепнее в честь гостей, какую японцы зажгли из страха, что
вот сейчас, того гляди, гости нападут на них. Везде перекликались
караульные; лодки ходили взад и вперед. Гребцы гребли стоя, с криком
"Оссильян, оссильян!", чтоб дружнее работать. По горам, в лесу, огни, точно
звезды, плавали, опускаясь и подымаясь по скатам холмов: видно было, что
везде расставлены люди, что на нас смотрели тысячи глаз, сторожили каждое
движение.
Всё мало-помалу утихало на наших судах. Пробили зорю, сыграли гимн
"Коль славен наш Господь в Сионе", и матросы улеглись. Многие из нас и чаю
не пили, не ужинали: всё смотрели на берега и на их отражения в воде, на
иллюминацию, на лодки, толкуя, предсказывая успех или неуспех дела,
догадываясь о характере этого народа. Потом, один за другим, разбрелись. Я
остался и вслушивался в треск кузнечиков, доносившийся с берега, в тихий
плеск волн; смотрел на игру фосфорических искр в воде и на дальние отражения
береговых огней в зеркале залива. Здесь уже не было буруна, наводящего тоску
на душу, как на Бонинсима, только зарница ярко играла над холмами. И я
наконец ушел и лег спать, но долго еще мерещились мне женоподобные,
приседающие японцы, их косы, кофты, и во сне преследовал долетавший до ушей
крик "Оссильян, оссильян!"
"Хи! Хи! Хи!" - слышу в каюте у соседа, просыпаясь поутру, спустя
несколько дней по приходе, потом тихий шепот и по временам внезапное
возвышение голоса на каком-нибудь слове. Фаддеев стоит подле меня с чаем.
"Давно ты тут?" - "В начале седьмой стклянки, ваше высокоблагородие". - "А
теперь которая?" - "Да вон, слышишь?" В это время забил барабан, заиграла
музыка, значит, восемь часов. "Что там такое рядом в каюте?" - спросил я.
"Известно что, японец!" - отвечал он. "Зачем они приехали?" - "А кто их
знает?" - "Ты бы спросил". - "А как я его спрошу? нам с ним говорить-то всё
равно как свинье с курицей..."
От японцев нам отбоя нет: каждый день, с утра до вечера, по нескольку
раз. Каких тут нет: оппер-баниосы, ондер-баниосы, оппер-толки, ондер-толки,
и потом еще куча сволочи, их свита. Но лучше рассказать по порядку, что
позамечательнее.
На другой день, а может быть и дня через два после посещения
переводчиков, приехали три или четыре лодки, украшенные флагами, флажками,
значками, гербами и пиками - всё атрибуты военных лодок, хотя на лодках были
те же голые гребцы и ни одного солдата. Нам здесь всё еще было ново, и мы с
нетерпением ждали, что это такое. Лодки хоть куда: немного похожи на наши
зимние крестьянские розвальни: широкие, плоскодонные, с открытой кормой. Они
все чисто выстроены из белого леса, с навесом, покрытым циновками. Весла у
гребцов длинные, состоящие из двух частей, связанных посредине. Весло
привязано к лодке, и гребец, стоя, ворочает его к себе и от себя. Гребцов,
смотря по величине лодки, бывает от 4 до 8 и даже до 12 человек. Лодка - это
плавучий дом. Тут есть всё: маленький очаг - варить пищу - и вся домашняя
утварь. На караульных лодках по очереди дежурят чиновники, чтоб наблюдать за
нашими действиями. Этот порядок принят издавна в отношении ко всем
иностранным судам.
Сначала вошли на палубу переводчики. "Оппер-баниосы", - говорили они
почтительным шепотом, указывая на лодки, а сами стали в ряд. Вскоре
показались и вошли на трап, потом на палубу двое японцев, поблагообразнее и
понаряднее прочих. Переводчики встретили их, положив руки на колени и
поклонившись почти до земли. За ними вошло человек двадцать свиты.
Оппер-баниосы, один худой, с приятным лицом, с выдавшеюся верхнею
челюстью и большими зубами, похожими на клыки, как у многих японцев. Другой
рябоватый, с умным лицом и с такою же челюстью, как у первого. На них, сверх
черной кофты из льняной материи и длинного шелкового халата, были еще
цветные шелковые же юбки с разрезанными боками и шелковыми кистями. За
пазухой, по обыкновению, был целый магазин всякой всячины: там лежала
трубка, бумажник, платок для отирания пота и куча листков тонкой,
проклеенной, очень крепкой бумаги, на которой они пишут, отрывая по листку,
в которую сморкаются и, наконец, завертывают в нее, что нужно. Они присели,
положив руки на колени, то есть поклонились нашим.
По-японски их зовут гокейнсы. Они старшие в городе, после губернатора и
секретарей его, лица. Их повели на ют, куда принесли стулья; гокейнсы сели,
а прочие отказались сесть, почтительно указывая на них. Подали чай, конфект,
сухарей и сладких пирожков. Они выпили чай, покурили, отведали конфект и по
одной завернули в свои бумажки, чтоб взять с собой; даже спрятали за пазуху
по кусочку хлеба и сухаря. Наливку пили с удовольствием.
Когда дошло дело до вопроса: зачем они приехали, один переводчик,
толстый и рябой, по имени Льода, стал перед гокейнсами, низко поклонился и,
оставшись в наклоненном положении, передал наш вопрос. Гокейнс тихо-тихо,
почти шепотом, и скоро начал говорить, также нагнувшись к переводчику, и все
другие переводчики и другой гокейнс и часть свиты тоже наклонились и
слушали. "Хи, хи, хи!" - твердил переводчик отрывисто, пока гокейнс отвечал
ему. Частица "хи" означает подтверждение речи, вроде "Да, слушаю". Ее
употребляют только младшие, слушая старших. Потом, когда гокейнс кончил,
Льода потянул воздух в себя - и вдруг, выпрямившись перед нами, перевел, что
они приехали предложить некоторые вопросы.
Он говорил обыкновенным голосом, а иногда вдруг возвышал его на
каком-нибудь слове до крика, кивал головой, улыбался. Прочие переводчики
молчали: у них правило, когда старший тут, другой молчит, но непременно
слушает; так они поверяют друг друга. Эта система взаимного шпионства
немного похожа на иезуитскую. Так, их переводчик Садагора - который страх
как походил на пожилую девушку с своей седой косой, недоставало только очков
и чулка в руках, - молчал, когда говорил Льода, а когда Льоды не было,
говорил Садагора, а молчал Нарабайоси и т. д.
"Отчего у вас, - спросили они, вынув бумагу, исписанную японскими
буквами, - сказали на фрегате, что корвет вышел из Камчатки в мае, а на
корвете сказали, что в июле?" - "Оттого, - вдруг послышался сзади голос
командира этого судна, который случился тут же, - я похерил два месяца, чтоб
не было придирок да расспросов, где были в это время и что делали". Мы все
засмеялись, а Посьет что-то придумал и сказал им в объяснение.
Корвет в самом деле вышел в мае из Камчатки, но заходил на Сандвичевы
острова. Мы спросили японцев, зачем это им? "Что вам за дело, где мы были?
вам только важно, что мы пришли".
Чтобы согласить эту разноголосицу, Льода вдруг предложил сказать, что
корвет из Камчатки, а мы из Петербурга вышли в одно время. "Лучше будет,
когда скажете, что и пришли в одно время, в три месяца". Ему показали карту
и объяснили, что из Камчатки можно прийти в неделю, в две, а из Петербурга в
полгода. Он сконфузился и стал сам смеяться над собой.
Тут же показали им кстати Россию и Японию. Увидев, как последняя мала,
они добродушно стали хохотать.
Им заметили, что напрасно они обременяют себя и других этими вопросами.
"В Едо надо послать", - отвечали они. Потом следовал другой, третий вопрос,
всё в том же роде. "И всё надо в Едо посылать?" - "Всё!" - сказал, потянув в
себя воздух, Льода. "Ну, много же у вас дела в Едо!" - подумал кто-то подле
меня вслух. Но я, вспомнив, какими вопросами осыпали японцы с утра до вечера
нашего знаменитого пленника, Головнина, нашел еще, что эти вопросы не так
глупы. Они уехали поздно ночью, улыбаясь, приседая и кланяясь.
А между тем наступал опять вечер с нитями огней по холмам, с отражением
холмов в воде, с фосфорическим блеском моря, с треском кузнечиков и криком
гребцов "Оссильян, оссильян!" Но это уж мало заняло нас: мы привыкли,
ознакомились с местностью, и оттого шканцы и ют тотчас опустели, как только
буфетчики, Янцен и Витул, зазвенели стаканами, а вестовые, с фуражками в
руках, подходили то к одному, то к другому с приглашением "Чай кушать".
Баниосам, на прощанье, сказано было, что есть два письма: одно к
губернатору, а другое выше; чтоб за первым он прислал чиновника, а другое
принял сам. "Скажем губернатору", - отвечали они. Они, желая выведать о
причине нашего прихода, спросили: не привезли ли мы потерпевших
кораблекрушение японцев, потом: не надо ли нам провизии и воды - две
причины, которые японцы только и считали достаточными для иноземцев, чтоб
являться к ним, и то в последнее время. А прежде, как известно, они и
потерпевших кораблекрушение своих же японцев не пускали назад, в Японию. "Вы
уехали из Нипона, - говорили они, - так ступайте куда хотите". С
иностранцами поступали еще строже: их держали в неволе.
Но время взяло свое, и японцы уже не те, что были сорок, пятьдесят и
более лет назад. С нами они были очень любезны; спросили об именах, о чинах
и должностях каждого из нас и всё записали, вынув из-за пазухи складную
железную чернильницу, вроде наших старинных свечных щипцов. Там была тушь и
кисть. Они ловко владеют кистью. Я попробовал было написать одному из
оппер-баниосов свое имя кистью рядом с японскою подписью - и осрамился:
латинских букв нельзя было узнать.
Прошло дня два: в это время дано было знать японцам, что нам нужно
место на берегу и провизия. Провизии они прислали небольшое количество в
подарок, а о месте объявили, что не смеют дать его без разрешения из Едо.
На третий день после этого приехали два баниоса: один бывший в
прошедший раз, приятель наш Баба-Городзаймон, который уже ознакомился с нами
и освоился на фрегате, шутил, звал нас по именам, спрашивал название всего,
что попадалось ему в глаза, и записывал. Он был, по-видимому, очень добр,
жив, сообщителен. Другой - Самбро. Не думайте, чтоб в понятиях, словах,
манерах японца (за исключением разве сморканья в бумажки да прятанья
конфект; но вспомните, как сморкаются две трети русского народа и как
недавно барыни наши бросили ридикюли, которые наполнялись конфектами на
чужих обедах и вечерах) было что-нибудь дикое, странное, поражающее
европейца. Ровно ничего: только костюм да действительно нелепая прическа
бросаются в глаза. Во всем прочем это народ, если не сравнивать с
европейцами, довольно развитой, развязный, приятный в обращении и до
крайности занимательный своеобразностью воспитания. Об этом придется
говорить ниже.
Баниосы привезли с собой переводчиков, Льоду и Садагору. Их принял
сначала Посьет, потом адмирал в своей каюте. Баниосов посадили на массивные
кресла, несколько человек свиты сели сзади, на стульях. Адмирал поместился
на софе, против них, а мы вчетвером у окошек на длинном диване. Льода и
Садагора стояли согнувшись, так что лиц их вовсе было не видать и только
шпаги торчали вверх. Баба-Городзаймон, наклонясь немного к Льоде и втягивая
в себя воздух, начал говорить шепотом, скоро и долго. У него преприятная
манера говорить: он говорит, как женщина, так что самые его отказы и
противоречия смягчены этим тихим, ласковым голосом. "Хи, хи, хи", -
отрывисто и усердно повторял Льода, у которого подергивало плечи и пот
катился струями по вискам. В каюте было душно, а снаружи жарко, до 20№.
Льода, выслушав, выпрямился, обратился к Посьету, который сидел подле
баниосов, и объявил, что губернатор просит прислать письмо, адресованное
собственно к нему. Про другое, которое следовало переслать в Едо, к высшим
властям, он велел сказать, что оно должно быть принято с соблюдением
церемониала, а он, губернатор, определить его сам не в состоянии и потому
послал в столицу просить разрешения. "А как скоро можно сделать путь туда и
обратно?" - спросили их, зная, впрочем, что этот путь можно сделать недели в
три и даже, как говорит английский путешественник Бельчер, в две недели. Им
сказано было и об этом. Бабa отвечал, однако ж, что, вероятно, на ответ
понадобится дней тридцать. Он извинялся тем, что надо обдумать ответ, но
адмирал настаивал, чтоб ответ прислали скорее. Тогда Садагора отвечал, что
курьер помчится, как птица.
Один из свиты всё носился с каким-то ящиком, завязанным в платок. Когда
отдали письмо Бабa-Городзаймону, он развязал деревянный лакированный ящик,
поставил его на стол, принял письмо обеими руками, поднял его, в знак
уважения, ко лбу, положил в ящик и завязал опять в платок, украшенный
губернаторскими гербами. После этого перевязал узел снурком, достал из-за
пазухи маленькую печать и приложил к снурку и отдал ящик своему чиновнику,
сказав что-то переводчику. "Хи, хи, хи!" - повторял тот и, обратившись к
нам, перевел, что письмо будет доставлено верно и в тот же день.
Адмирал предложил им завтракать в своей каюте, предоставив нам
хозяйничать, а сам остался в гостиной. Мы сели за большой стол. Подали, по
обыкновению, чаю, потом всё сладкое, до которого японцы большие охотники,
пирожков, еще не помню чего, вино, наливку и конфекты. Японцы всматривались
во всё, пробовали всего понемножку и завертывали в бумажку то конфекту, то
кусочек торта, а Льода прибавил к этому и варенья и всё спрятал в свою
обширную кладовую, то есть за пазуху: "детям", - сказал он нам. Гостям было
жарко в каюте, одни вынимали маленькие бумажные платки и отирали пот,
другие, особенно второй баниос, сморкались в бумажки, прятали их в рукав,
обмахивались веерами. О. А. Гошкевич завел ящик с музыкой, и вдруг тихо, под
сурдиной, раздалось "Grace, grace"* из "Роберта". Но это мало подействовало:
Бабa сказал, что у него есть две табакерки с музыкой: голландцы привезли. В
углу накрыт был другой стол, для нескольких лиц из свиты. Бабa не пил совсем
вина: он сказал, что постоянно страдает головною болью и "оттого, - прибавил
он, - вы видите, что у меня не совсем гладко выбрита голова". Ему предложили
посоветоваться с нашим доктором, но он поблагодарил и отказался.

* "Пощадите, пощадите - франц.

Вообще мы старались быть любезны с гостями, показывали им, после
завтрака, картинки и, между прочим, в книге Зибольда изображение японских
видов: людей, зданий, пейзажей и прочего. Они попросили показать фрегат
одному из баниосов, который еще в первый раз приехал. Их повели по палубам.
Они рассматривали пушки, ружья и внимательно слушали объяснения о ружьях с
новыми прицелами, купленных в Англии. Всё занимало их, и в этом любопытстве
было много наивного, детского, хотя японцы и удерживались слишком
обнаруживаться.
Они пробыли почти до вечера. Свита их, прислужники, бродили по палубе,
смотрели на всё, полуразиня рот. По фрегату раздавалось щелканье соломенных
сандалий и беспрестанно слышался шорох шелковых юбок, так что, в иную
минуту, почудится что-то будто знакомое... взглянешь и разочаруешься!
Некоторые физиономии до крайности глуповаты.
Тут были, между прочим, два или три старика в панталонах, то есть ноги
у них выше обтянуты синей материей, а обуты в такие же чулки, как у всех, и
потом в сандалии. Коротенькие мантии были тоже синие. "Что это за люди?" -
спросили. "Солдаты", - говорят. Солдаты! нельзя ничего выдумать
противоположнее тому, что у нас называется солдатом. Они, от старости, едва
стояли на ногах и плохо видели. Седая косичка, в три волоса, не могла лежать
на голове и торчала кверху; сквозь редкую косу проглядывала лысина цвета
красной меди.
Вообще не видно почти ни одной мужественной, энергической физиономии,
хотя умных и лукавых много. Да если и есть, так зачесанная сзади кверху коса
и гладко выбритое лицо делают их непохожими на мужчин.
С лодок налезло на трапы и русленя множество голых, полуголых и
оборванных гребцов. На некоторых много-много, что синий длинный халат - и
больше ничего: ни панталон, ни кофт, ни сандалий. О шапках я не упоминаю,
потому что здесь эта часть одежды не существует. На юге, в Китае, я видел,
носят еще зимние маленькие шапочки, а летом немногие ходят в остроконечных
малайских соломенных шапках, похожих на крышку от суповой миски, а здесь ни
одного японца не видно с покрытой головой. Они даже редко прикрывают ее и
веером, как китайцы. Едет иногда лодка с несколькими человеками: любо
смотреть, как солнце жарит их прямо в головы; лучи играют на бритых, гладких
лбах, точно на позолоченных маковках какой-нибудь башни, и на каждой голове
горит огненная точка. Как бы, кажется, не умереть или, по крайней мере, не
сойти с ума от этакой прогулки под солнечными лучами, а им ничего, да еще
под здешними лучами, которые, как медные спицы, вонзаются в голову!
Бабa' обещал доставить нам большое удобство: мытье белья в голландской
фактории. Наконец японцы уехали. Кто-то из них кликнул меня и схватил за
руку. "А, Баба', adieu!"* - "Adieu", - повторил и он.

* "...прощайте!" - франц.

Дни мелькали за днями: вот уже вторая половина августа. Японцы одолели
нас. Ездят каждый день раза по два, то с провизией, то с вопросом или с
ответом. Уж этот мне крайний Восток: пока, кроме крайней скуки, толку нет!
Разглядываешь, от нечего делать, их лица и не знаешь, что подумать о их
происхождении. Как им ни противно быть в родстве с китайцами, как ни
противоречат этому родству некоторые резкие отличия одних от других, но
всякий раз, как поглядишь на оклад и черты их лиц, скажешь, что японцы и
китайцы близкая родня между собою. Те же продолговатые, смугло-желтые лица,
такое же образование челюстей, губ, выдавшиеся лбы и виски, несколько
приплюснутый нос, черные и карие, средней величины, глаза. Я не говорю уже о
нравственном сходстве: оно еще более подтверждает эту догадку. Вероятно, и
те и другие вышли из одной колыбели, Средней Азии, и, конечно, составляли
одно племя, которое в незапамятные времена распространилось по юго-восточной
части материка и потом перешло на все окрестные острова.
Татарский пролив и племенная, нередкая в истории многих имеющих один
корень народов вражда могла разделить навсегда два племени, из которых в
одно, китайское, подмешались, пожалуй, и манчжуры, а в другое, японское, -
малайцы, которых будто бы японцы, говорит Кемпфер, застали в Нипоне и
вытеснили вон. В языке их, по словам знающих по-китайски, есть некоторое
сходство с китайским. И опять могло случиться, что первобытный, общий язык
того и другого народа - у китайцев так и остался китайским, а у японцев мог
смешаться с языком quasi-малайцев или тех островитян, которых они застали на
Нипоне, Киузиу и других островах и которые могли быть, пожалуй, и курильцы.
Чем это не мнение, скажите на милость? Я знаю, что я не понравился бы
за это японцам, до того, что они не прочь бы посадить меня и в клетку, благо
я теперь в Японии. Они сами производят себя от небесных духов, а потом
соглашаются лучше происходить с севера, от курильцев, лишь не от китайцев.
Но я готов отстаивать свое мнение, теперь особенно, когда я только что
расстался с китайцами, когда черты лиц их так живы в моей памяти и когда я
вижу другие, им подобные. Чем же это не мнение? Ведь Кемпфер выводит же
японцев прямо - откуда бы вы думали? от вавилонского столпотворения! Он
ведет их толпой, или колонией, как он называет, из-за Каспийского моря,
через всю Азию в Китай, и оттуда в Японию, прямо так, как они есть, с
готовым языком, нравами, обычаями, чуть не с узелком под мышкой, в котором
были завязаны вот эти нынешние их кофты с гербами и юбки. Замечу еще, что
здесь кроме различия, которое кладут между простым и непростым народом образ
жизни, пища, воспитание и занятия, есть еще другое, резкое, несомненно
племенное различие. Когда всматриваешься пристально в лица старших
чиновников и их свиты и многих других, толпящихся на окружающих нас лодках,
невольно придешь к заключению, что тут сошлись и смешались два племени.
Простой народ действительно имеет в чертах большое сходство с малайцами,
которых мы видели на Яве и в Сингапуре. А так как у японцев строже, нежели
где-нибудь, соблюдается нетерпимость смешения одних слоев общества с
другими, то и немудрено, что поработившее племя до сих пор остается не
слитым с порабощенным.
Сравните японское воспитание с китайским: оно одинаково. Одна и та же
привилегированная, древняя религия синто, или поклонение небесным духам, как
и в Китае, далее буддизм. Но и тут и там господствует более
нравственно-философский, нежели религиозный, дух и совершенное равнодушие и
того и другого народа к религии. Затем одинакое трудолюбие и способности к
ремеслам, любовь к земледелию, к торговле, одинакие вкусы, один и тот же род
пищи, одежда - словом, во всем найдете подобие, в иных случаях до того, что
удивляешься, как можно допустить мнение о разноплеменности этих народов!
И те и другие подозрительны, недоверчивы: спасаются от опасностей за
системой замкнутости, как за каменной стеной; у обоих одна и та же
цивилизация, под влиянием которой оба народа, как два брата в семье, росли,
развивались, созревали и состарелись. Если бы эта цивилизация была
заимствована японцами от китайцев только по соседству, как от чужого
племени, то отчего же манчжуры и другие народы кругом остаются до сих пор
чуждыми этой цивилизации, хотя они еще ближе к Китаю, чем Япония?
Нет, пусть японцы хоть сейчас посадят меня в клетку, а я, с упрямством
Галилея, буду утверждать, что они - отрезанные ломти китайской семьи, ее
дети, ушедшие на острова и, по географическому своему положению, запершиеся
там до нашего прихода. И самые острова эти, если верить геологам, должны
составлять часть, оторвавшуюся некогда от материка...
Вам, может быть, покажется странно, что я вхожу в подробности о деле,
которое, в глазах многих, привыкших считать безусловно Китай и Японию за
одно, не подлежит сомнению. Вы, конечно, того же мнения, как и эти многие,
как и я, как и все вероятно, словом - tout le monde*. Только японцы
оскорбляются, когда иностранцы, по невежеству и варварству, как говорят они,
смешивают их с китайцами. Я затронул этот вопрос только потому, что я... в
Японии теперь. А кто сюда попадет, тот неминуемо коснется и вопроса о
сходстве японцев с китайцами. Это здесь капитальный вопрос. Я только следую
примеру других. Что делать: от скуки вдался в педантизм!

* весь свет - франц.

Зато избавляю себя и вас от дальнейших воззрений и догадок: рассмотрите
эти вопросы на досуге, в кабинете, с помощью ученых источников. Буду просто
рассказывать, что вижу и слышу.
Говоря об источниках, упомяну, однако ж, об одном, чуть ли не самом
любопытном. Устав от Кемпфера, я напал на одну старую книжку в библиотеке
моего соседа по каюте, тоже о Японии или о Японе, как говорит заглавие, и о
вине гонения на христиан, сочинения Карона и Гагенара, переведенные чрез
Степана Коровина, Синбиринина и Iвана Горлiцкого. К сожалению, конец
страницы, с обозначением года издания, оторван. За этой книгой я отдыхал от
подробных и подчас утомительных описаний почтенного Кемпфера и других
авторитетов. Что за краткость, что за добродушие! какой язык! Не могу не
поделиться с вами ученым наслаждением и выпишу на выдержку, с
дипломатическою точностью, два-три места о Японии и о японцах:
"...остров Ябадии, о котором сказует Птоломей, есть оной, его же ныне
нарицают островом Нифон".
"...империя Японская ныне обретается сочинена из многих островов, из
которых некия могут быти и не острова, но полуострова".
"Компания Голландская во Индии восточной пребываша тогда в таком
великом благоденствии, по истинне весма великом..."
"Чтож бы то такое ни было, воспитание ли, или как то естественно, что
жены там (в Японии) добры, жестоко верны и очень стыдливы".
"Много имеют японцы благосклонности к отцам и к матерям и так умствуют,
что тот, который в этом поползнется, того уже боги показнят".
"Доходы вельмож бывают от разного произношения страны, которою кто
владеет. У инных земля много произносит жита, инныи вынимают много золота и
сребра, а прочии меди, олова, свинца..."
И этим языком и тоном написана вся эта любопытная книга, вероятно
современница "Телемахиды"!
Я ленился записывать имена всех приезжавших к нам гокейнсов и толков.
Баба ездил почти постоянно и всякий раз привозил с собой какого-нибудь
нового баниоса, вероятно приятеля, желавшего посмотреть большое судно,
четырехаршинные пушки, ядра, с человеческую голову величиной, послушать
музыку и посмотреть ученье, военные тревоги, беганье по вантам и маневры с
парусами. Однажды, при них, заставили матрос маршировать: японцы сели на юте
на пятках и с восторгом смотрели, как четыреста человек стройно перекидывали
в руках ружья, точно перья, потом шли, нога в ногу, под музыку, будто одна
одушевленная масса. При них катались и на шлюпках, которые, как птицы с
Японцы тихо, с улыбкой удовольствия и удивления, сообщали друг другу
замечания на своем звучном языке. Некоторые из них, и особенно один из
переводчиков, Нарабайоси 2-й (их два брата, двоюродные, иначе гейстра),
молодой человек лет 25-ти, говорящий немного по-английски, со вздохом
сознался, что всё виденное у нас приводит его в восторг, что он хотел бы
быть европейцем, русским, путешествовать и заглянуть куда-нибудь, хоть бы на
Бонинсима...
Бедный, доживешь ли ты, когда твои соотечественники, волей или неволей,
пустят других к себе или повезут своих в другие места? Ты, конечно, будешь
из первых. Этот Нарабайоси 2-й очень скромен, задумчив; у него нет столбняка
в лице и манерах, какой заметен у некоторых из японцев, нет также
самоуверенности многих, которые совершенно довольны своею участью и ни о чем
больше не думают. Видно, что у него бродит что-то в голове, сознание и
потребность чего-то лучшего против окружающего его... И он не один такой. В
этих людях будущность Японии - и наш успех.
Красивых лиц я почти не видал, а оригинальных много, большая часть,
почти все. Вон, посмотрите, они стоят в куче на палубе, около шпиля, а не то
заберутся на вахтенную скамью. Зачесанные снизу косы придают голове вид
груши, кофты напоминают надетые в рукава кацавейки или мантильи с широкими
рукавами, далее халат и туфли. Одно лицо толстое, мясистое, другое длинное,
худощавое, птичье; брови дугой, и такой взгляд, который сам докладывает о
глупости головы; третий рябой - рябых много - никак не может спрятать
верхних зубов. Один смотрит, подняв брови, как матросы, купаясь, один за
другим бросаются с русленей прямо в море и на несколько мгновений исчезают в
воде; другой присел над люком и не сводит глаз с того, что делается в
кают-компании; третий, сидя на стуле, уставил глаза в пушку и не может от
старости свести губ. Стоят на ногах они неуклюже, опустившись корпусом на
коленки, и большею частью смотрят сонно, вяло: видно, что их ничто не
волнует, что нет в этой массе людей постоянной идеи и цели, какая должна
быть в мыслящей толпе, что они едят, спят и больше ничего не делают, что
привыкли к этой жизни и любят ее. Это всё свита.
Баниосы тоже, за исключением некоторых, Бабы-Городзаймона, Самбро, не
лучше: один скажет свой вопрос или ответ и потом сонно зевает по сторонам,
пока переводчик передает. Разве ученье, внезапный шум на палубе или
что-нибудь подобное разбудит их внимание: они вытаращат глаза, навострят
уши, а потом опять впадают в апатию. И музыка перестала шевелить их. Нет
оживленного взгляда, смелого выражения, живого любопытства, бойкости -
всего, чем так сознательно владеет европеец.
Один только, кроме Нарабайоси 2-го, о котором я уже говорил, обратил на
себя мое внимание, еще один - и тем он был заметнее. Я не знаю его имени: он
принадлежал к свите и не входил с баниосами в каюту, куда, по тесноте и
жару, впускались немногие, только необходимые лица. Он высок ростом, строен
и держал себя прямо. Совестно ли ему было, что он не был допущен в каюту,
или просто он признавал в себе другое какое-нибудь достоинство, кроме чести
быть японским чиновником, и понимал, что окружает его, - не знаю, но он
стоял на палубе гордо, в красивой, небрежной позе. Лицо у него было
европейское, черты правильные, губы тонкие, челюсти не выдавались вперед,
как у других японцев. Незаметно тоже было в выражении лица ни тупого
самодовольства, ни комической важности или наивной, ограниченной веселости,
как у многих из них. Напротив, в глазах, кажется, мелькало сознание о своем
японстве и о том, что ему недостает, чего бы он хотел. Видите ли, и японец
может быть интересен, но как редко! Если он приедет еще раз, непременно
познакомлюсь с ним, узнаю его имя, зазову в каюту и как-нибудь дознаюсь, что
он такое. Я даже думаю, не инкогнито ли он тут, не из любопытства ли
замешался в свиту и приехал посмотреть, что мы за люди.
Вечером в тот день, то есть когда японцы приняли письмо, они, по
обещанию, приехали сказать, что "отдали письмо", в чем мы, впрочем,
нисколько не сомневались.
Дня через три приехали опять гокейнсы, то есть один Баба и другой, по
обыкновению новый, смотреть фрегат. Они пожелали видеть адмирала, объявив,
что привезли ответ губернатора на письма от адмирала и из Петербурга.
Баниосы передали, что его превосходительство "увидел письмо с удовольствием
и хорошо понял" и что постарается всё исполнить. Принять адмирала он, без
позволения, не смеет, но что послал уже курьера в Едо и ответ надеется
получить скоро.
Время между тем тянулось и наконец дотянулось до 9-го сентября. Ждали
ответа из Едо, занимались и скучали, не занимались - и тоже скучали.
Развлечений почти никаких. То наши поедут на корвет, то с корвета приедут к
нам - обедать, пить чай. Готовят какую-то пьесу для театра. Японцы посещают
нас, но пока реже. Вскоре, однако ж, они стали посещать нас чаще, и вот
почему. В начале приезда мы просили прислать нам провизии, разумеется за
деньги, и сказали, что иначе не возьмем. В ответ на это японцы запели свою
песню, то есть что надо послать в Едо, в верховный совет, тот доложит
сиогуну, сиогун микадо, и поэтому ответа скоро получить - унмоглик!
невозможно. Губернатор прислал только небольшое количество живности и
зелени, прося принять это в подарок. Ему сказали, что возьмут с условием,
если и он примет ответный подарок, контр-презент, как они называют.
Наши, взятые из Китая и на Бонинсима, утки и куры частию состарелись,
не столько от времени, сколько от качки, пушечных выстрелов и других
дорожных и морских беспокойств, а частью просто были съедены. Надо было
послать транспорт в Китай, за быками и живностью, а шкуну, с особыми
приказаниями, на север, к берегам Сибири. Об этом объявили губернатору,
затем чтоб он дал приказание своим, при возвращении наших судов, впустить их
беспрепятственно на рейд. Он ужасно встревожился, опасаясь, вероятно, не за
подкреплением ли идут суда, и поспешно прислал сказать, чтобы мы не посылали
транспорта, что свежую провизию мы можем покупать от голландцев, а они будут
получать от японцев.
Мы обрадовались, и адмирал принял предложение, а транспорт все-таки
послал, потому что быков у японцев бить запрещено как полезный рабочий скот
и они мяса не едят, а всё рыбу и птиц, поэтому мы говядины достать в Японии
не могли. Да притом надо было послать бумаги и письма, через Гонконг и
Ост-Индию, в Европу. Губернатор ужасно опростоволосился. А мы в выигрыше: в
неделю два раза дается длинная записка прислать того, другого, третьего,
живности, зелени и т. п. От этого, по середам и пятницам, куча японцев
толпится на палубе. Вот сегодня одна партия приехала сказать, что другая
везет свинью, и точно привезли. Вчера не преминули сначала дать знать, что
привезут воды, а потом уже привезли. Даже и ту воду, которая следовала на
корвет, они привезли сначала к нам на фрегат, сказать, что привезли, а потом
уже на корвет, который стоит сажен на сто пятьдесят ближе к городу. Теперь
беспрестанно слышишь щелканье соломенных подошв, потом визг свиньи, которую
тащат на трап, там глухое падение мешка с редькой, с капустой; вон корзинку
яиц тащат, потом фруктов, груш, больших, крепких и годных только для
компота, и какисов, или какофиг.
Мы воспользовались этим случаем и стали помещать в реестрах разные
вещи: трубки японские, рабочие лакированные ящики с инкрустацией и т. п. Но
вместо десяти-двадцати штук они вдруг привезут три-четыре. На мою долю
досталось, однако ж, кое-что: ящик, трубка и другие мелочи. Хотелось бы
выписать по нескольку штук на каждого, но скупо возят. За ящик побольше
берут по 12 таилов (таил - около 3 р. асс.), поменьше - 8.
Промахнувшись раз, японцы стали слишком осторожны: адмирал сказал, что,
в ожидании ответа из Едо об отведении нам места, надо свезти пока на пустой,
лежащий близ нас, камень хронометры для поверки. Об этом вскользь сказали
японцам: что же они? на другой день на камне воткнули дерево, чтоб сделать
камень похожим на берег, на который мы обещали не съезжать. Фарсёры!
30-го августа, в Александров день, был завтрак у именинника барона
Шлипенбаха на корвете. Было очень весело. Между различными развлечениями
было одно, очень замечательное. На палубу явилось человек осьмнадцать
мальчиков, от 12 до 16 лет. Они стройно и согласно пели романсы, хоровые
песни: у одного чистый, звучный сопрано, у другого прекрасный контральто.
Наконец, двое самых маленьких плясали по-русски. Их заставляли говорить
наизусть басни Крылова. У всех нерусские физиономии - кто бы это были?
Камчадалы! Они учатся в школе, в Петропавловске, и готовятся в лоцманские и
штурманские должности. Вот где зажглась искра просвещения и искусства! Все
эти мальчики по праздникам ездили на фрегат и прекрасно хором пели обедню.
Нас посетил в начале сентября помощник здешнего обер-гофта, или
директора голландской фактории, молодой человек, по имени... забыл как.
Самого обер-гофта зовут Донкер Курциус. Он происходит из старой голландской
фамилии. С помощником приехала куча японских переводчиков: они не отходили
от него ни на шаг. С ним заговорили по-французски, но он просил говорить не
иначе как по-голландски, опасаясь японцев. Жалкое положение - сидеть в
тюрьме, бог знает из чего! Этот молодой человек уже девять лет здесь. Он
сказал, что на другой день явится сам обер-гофт с визитом. Но тот ни на
другой, ни на третий день не являлся, потом дал знать, что нездоров.
Наконец, когда, по возвращении нашего транспорта из Китая, адмирал послал
обер-гофту половину быка, как редкость здесь, он благодарил коротенькою
записочкой, в которой выражалось большое удовольствие, что адмирал понял
настоящую причину его мнимой невежливости.
2-го сентября, ночью часа в два, задул жесточайший ветер: порывы с гор,
из ущелий, были страшные. В три часа ночи, несмотря на луну, ничего не стало
видно, только блистала неяркая молния, но без грома, или его не слыхать было
за ветром.
Трудно, живучи на берегу, представить себе такой ветер! Гул от него,
шум снастей, командный крик - просто ад! Я в свое окошечко видел блуждающий
свет фонарей, слышал, точно подземный грохот, стук травимой цепи и глухое,
тяжелое падение другого якоря. Рассвело. Я вышел на палубу; жарко; дышать
густым, влажным и теплым воздухом было тяжело до тоски. Я перешел в
капитанскую каюту, сел там на окно и смотрел на море: оно напоминало
выдержанный нами в Китайском море ураган. Отдали третий якорь. Весь рейд был
как один огромный водоворот. Вода крутилась и кипела, ветер с воем мчал ее в
виде пыли, сек волны, которые, как стадо преследуемых животных, метались на
прибрежные каменья, потом на берег, затопляя на мгновение хижины, батареи,
плетни и палисады. Японские лодки, притаясь под берегом, качались, как
скорлупки.
Часов в семь утра мгновенно стихло, наступила отличная погода.
Следующая и вчерашняя ночи были так хороши, что не уступали тропическим.
Какие нежные тоны - сначала розового, потом фиолетового, вечернего неба!
какая грациозная, игривая группировка облаков! Луна бела, прозрачна, и какой
мягкий свет льет она на всё!
Но скучно и жарко: бесконечное наше лето, начавшееся с января, у
берегов Мадеры, тянется до сих пор, как кошмар. Пройдет ли оно? Сегодня хотя
и прохладно, но надолго ли? "Дайте срок: ужо задует от тропиков, будет вам
прохлада!" - пророчески, как сибилла, ворчит дед. Дни идут однообразно.
Встают матросы в четыре часа (они ложатся в восемь), и начинается мытье
палубы с песком и каменьями. Это делается над моей головой. Проснешься,
послушаешь и опять заснешь, да ведь как сладко, под это трение камня и песку
об доски, как под дробный стук дождя в деревянную кровлю! От шести до семи с
половиной встают и офицеры и идут к поднятию флага, потом пьют чай, потом -
кто куда. Начинается ученье, тревоги, движение парусами. Я, если хороша
погода, иду на ют и любуюсь окрестностями, смотрю в трубу на холмы,
разглядываю деревни, хижины, движущиеся фигуры людей, вглядываюсь внутрь
хижин, через широкие двери и окна, без рам и стекол, рассматриваю
проезжающие лодки с группами японцев; потом сажусь за работу и работаю до
обеда. Обедают от часу до половины третьего, потом сон, потом прогулка, одни
и те же битые и перебитые разговоры. А там чай, прогулка по палубе, при
звуках музыки нашего оркестра, затем картина вечерней зари и великолепно
сияющих, точно бенгальскими огнями, в здешнем редком и прозрачном воздухе
звезд. Ходишь вечером посидеть то к тому, то к другому; улягутся наконец
все, идти больше не к кому, идешь к себе и садишься вновь за работу.
Приезд японцев не раз прерывает наши дневные занятия. Заслышишь
щелканье их туфлей по палубе, оставишь перо, возьмешь фуражку и пойдешь
смотреть, зачем приехали. Вот так приехали они 5 сентября. Мне
нездоровилось: я, ослабевший, заснул до обеда. Фаддеев будит: "Поди, ваше
высокоблагородие, японцы здесь: приехал новый, такой толстый". Я застал его
уже у адмирала с другими японцами. У него круглое, полное и смуглое лицо,
без румянца, как у всех у них, с выдавшимися донельзя верхними зубами, с
постоянною, отчасти невольною, по причине выдавшихся зубов, улыбкою. Он
очень проворен и суетлив; зовут его Кичибе. Он приехал поговорить о
церемониале, с каким нужно принять посланника и бумагу в верховный совет. А!
значит, получен ответ из Едо, хотя они и говорят, что нет: лгут, иначе не
смели бы рассуждать о церемониале, не зная, примут ли нас. Мне поручено
составить проект церемониала, то есть как поедет адмирал в город, какая
свита будет сопровождать его, какая встреча должна быть приготовлена и т. п.
Это очень важное дело здесь.

6-го.
Так и есть, ответ получен. Сегодня явился опять новый старший
переводчик Кичибе и сказал, что будто сейчас получили ответ. У меня бумага о
церемониале была готова, когда меня позвали в адмиральскую каюту, где были
японцы. К. Н. Посьет стал им передавать изустно, по-голландски, статьи
церемониала. Кичибе улыбался, кряхтел, едва сидел от нетерпения на стуле,
выслушивая его слова. Он ссылался на нашего посланника Резанова, говоря, что
у него было гораздо меньше свиты. Ему отвечали, что это нам не пример, что
нынешнее посольство предпринято в больших размерах, оттого и свиты больше.
Адмирал потому более настаивал на этом, что всем офицерам хотелось быть на
берегу.
Не предвидя возможности посылать к вам писем из Нагасаки, я перестал
писать их и начал вести дневник. Но случай послать письмо представляется, и
я вырываю несколько листов из дневника, чем и заключу это письмо. Сообщу
вам, между прочим, о нашем свидании с нагасакским губернатором, как оно
записано у меня под 9-м сентября.
"Что это, откуда я? где был, что видел и слышал? Прожил ли один час из
тысячи одной ночи, просидел ли в волшебном балете, или это так мелькнул
перед нами один из тех калейдоскопических узоров, которые мелькнут раз в
воображении, поразят своею яркостью, невозможностью и пропадут без следа?
Вы, конечно, бывали во всевозможных балетах, видали много картин в
восточном вкусе и потом забывали, как минутную мечту, как вздорный сон,
прервавший строгую думу, оторвавший вас от настоящей жизни? Ну а если б
вдруг вам сказали, что этот балет, эта мечта, узор, сон - не балет, не
мечта, не узор и не сон, а чистейшая действительность? "Где-нибудь на
островах, у Излера?" - возразите вы. Да, на островах конечно, но не у
Излера, а у Овосавы Бунго-но-ками-сама, нагасакского губернатора. Мы сейчас
от него.
Не подумайте, чтоб там поразила нас какая-нибудь нелепая пестрота, от
которой глазам больно, груды ярких тканей, драгоценных камней, ковров,
арабески - всё, что называют восточною роскошью, - нет, этого ничего не
было. Напротив, всё просто, скромно, даже бедно, но всё странно, ново: что
шаг, то небывалое для нас.
Еще 5, 6 и 7 сентября ежедневно ездили к нам гокейнсы договариваться о
церемониале нашего посещения. Вы там в Европе хлопочете в эту минуту о том,
быть или не быть, а мы целые дни бились над вопросами: сидеть или не сидеть,
стоять или не стоять, потом как и на чем сидеть и т. п. Японцы предложили
сидеть по-своему, на полу, на пятках. Станьте на колени и потом сядьте на
пятки - вот это и значит сидеть по-японски. Попробуйте, увидите, как ловко:
пяти минут не просидите, а японцы сидят по нескольку часов. Мы объявили, что
не умеем так сидеть; а вот не хочет ли губернатор сидеть по-нашему, на
креслах? Но японцы тоже не умеют сидеть по-нашему, а кажется, чего проще? с
непривычки у них затекают ноги. Припомните, как угощали друг друга Журавль и
Лисица, - это буквально одно и то же.
На другой день рано утром явились японцы, середи дня опять японцы и к
вечеру они же. То и дело приезжает их длинная, широкая лодка с шелковым
хвостом на носу, с разрубленной кормой. Это младшие толки едут сказать, что
сейчас будут старшие толки, а те возвещают уже о прибытии гокейнсов. Зачем
еще? "Да всё о церемониале". - "Опять?" - "Мнение губернатора привезли".
-"Ну?" - "Губернатор просит, нельзя ли на полу-то вам посидеть?.." - начал
со смехом и ужимками Кичибе.
Он, воротясь из Едо, куда был послан, кажется, присутствовать при
переговорах с американцами, заменил Льоду и Садагору, как старший.
"Ах ты, Боже мой! ведь сказали, что не сядем, не умеем, и платья у нас
не так сшиты, и тяжело нам сидеть на пятках..." - "Да вы сядьте хоть не на
пятки, просто, только протяните ноги куда-нибудь в сторону..." - "Не
оставить ли их на фрегате?" - ворчали у нас и наконец рассердились. Мы
объявили, что привезем свои кресла и стулья и сядем на них, а губернатор
пусть сидит на чем и как хочет.
Кичибе, Льода и Садагора - все поникли головой, но потом согласились.
Всё это говорили они в капитанской каюте. Адмирал объявил им утром свой
ответ и, узнав, что они вечером приехали опять с пустяками, с объяснениями о
том, как сидеть, уже их не принял, а поручил разговаривать с ними нам. "Да
вот еще, - просили они, - губернатор желал бы угостить вас, так просит
принять завтрак". - "С удовольствием", - приказал сказать адмирал. "После
разговора о делах, - продолжал Кичибе, - губернатор пойдет к себе отдохнуть,
и вы тоже пойдете отдохнуть в другую комнату, - прибавил он, вертясь на
стуле и судорожно смеясь, - да и... позавтракаете". - "Одни? - спросили его,
- вы никак с ума сошли? У нас в Европе этого не делается". - "По-японски это
весьма употребительно, - сказали они, - мы так всегда..."
Но, кажется, лгали: они хотели подражать адмиралу, который велел
приготовить, в первое свидание с японцами на фрегате, завтрак для гокейнсов
и поручил нам угощать их, а сам не присутствовал. Боже мой! сколько просьб,
молений! Кичибе вертелся, суетился; у него по вискам лились потоки испарины.
Льода кланялся, улыбался, как только мог хуже. Суровый Садагора и тот
осклабился. Но мы были непреклонны. Все толки опечалились. Со вздохом
перешли они потом к другим вопросам, например к тому, в чьих шлюпках мы
поедем, и опять начали усердно предлагать свои, говоря, что они этим хотят
выразить нам уважение. Но мы уклонились и сказали, что у нас много своих;
опять упрашиванья с их стороны, отказ с нашей. У них вытянулись лица.
Всё это такие мелочи, о которых странно бы было спорить, если б они не
вели за собой довольно важных последствий. Уступка их настояниям в пустяках
могла дать им повод требовать уступок и в серьезных вопросах и, пожалуй,
повести к некоторой заносчивости в сношениях с нами. Оттого адмирал и
придерживался постоянно принятой им в обращении с ними системы: кротости,
вежливости и твердости, как в мелочных, так и в важных делах. По мелочам
этим, которыми начались наши сношения, японцам предстояло составить себе о
нас понятие, а нам установить тон, который должен был господствовать в
дальнейших переговорах. Поэтому обстоятельство это гораздо важнее, нежели
кажется с первого взгляда.
У нас стали думать, чем бы оказать им внимание, чтоб смягчить отказы, и
придумали сшить легкие полотняные или коленкоровые башмаки, чтоб надеть их,
сверх сапог, входя в японские комнаты. Это<|>- восточный обычай скидать
обувь: и японцам, конечно, должно понравиться, что мы не хотим топтать их
пола, на котором они едят, пьют и лежат. Пошла суматоха: надо было в сутки
сшить, разумеется на живую нитку, башмаки. Всех заняли, кто только умел
держать в руках иглу. Судя по тому, как плохо были сшиты мои башмаки, я
подозреваю, что их шил сам Фаддеев, хотя он и обещал дать шить паруснику.
Некоторые из нас подумывали было ехать в калошах, чтоб было что снять при
входе в комнату, но для однообразия последовали общему примеру. Впрочем, я,
пожалуй, не прочь бы и сапоги снять, даже сесть на пол, лишь бы
присутствовать при церемонии.
Вечером, видим, опять едут японцы. "Который это раз? зачем?" - "Да всё
о церемониале". - "Что еще?" - "Губернатор просит, нельзя ли вам угоститься
без него: так выходит хорошо по-японски", - говорит Кичибе. "А по-русски не
выходит", - отвечают ему. Начались поклоны и упрашиванья. "Ну хорошо,
скажите им, - приказал объявить адмирал, узнав, зачем они приехали, - что,
пожалуй, они могут подать чай, так как это их обычай; но чтоб о завтраке и
помину не было".
Японцы обрадовались и тому, особенно Кичибе. Видно, ему приказано от
губернатора непременно устроить, чтоб мы приняли завтрак: губернатору,
конечно, предписано от горочью, а этому от сиогуна. "Еще губернатор, - начал
Кичибе, - просит насчет шлюпок: нельзя ли вам ехать на нашей..." - "Нельзя",
- коротко и сухо отвечено ему.
Стали потом договариваться о свите, о числе людей, о карауле, о
носилках, которых мы требовали для всех офицеров непременно. И обо всем надо
было спорить почти до слез. О музыке они не сделали, против ожидания,
никакого возражения; вероятно, всем, в том числе и губернатору, хотелось
послушать ее. Уехали.
На другой день, 8-го числа, явились опять, попробовали, по обыкновению,
настоять на угощении завтраком, также на том, чтоб ехать на их шлюпках, но
напрасно. Им очень хотелось настоять на этом, конечно затем, чтоб показать
народу, что мы не едем сами, а нас везут, словом, что чужие в Японии воли не
имеют.
Потом переводчики попросили изложить по-голландски все пункты
церемониала и отдать бумагу им для доставления губернатору. Им сказано, что
бумага к вечеру будет готова и чтоб они приехали за ней; но они объявили,
что лучше подождут. Я ушел обедать, а они всё ждали, потом лег спать, опять
пришел, а они не уезжали, и так прождали до ночи. Им дали на юте обедать, и
Посьет обедал с ними. Нужды нет, что у них не едят мяса, а они ели у нас
пирожки с говядиной и суп с курицей. Велели принести с лодок и свой обед,
между прочим рыбу, жареную, прессованную и разрезанную правильными
кусочками. К. Н. Посьет говорит, что это хорошо. Не знаю, правда ли: он в
деле гастрономии такой снисходительный.
Они уехали, сказав, что свидание назначено завтра, 9-го числа, что
рентмейстер, первый после губернатора чиновник в городе, и два
губернаторские секретаря приедут известить нас, когда губернатор будет готов
принять. Мы назначили им в 10-ть часов утра. Тут они пустились в договоры,
как примем, где посадим чиновников. "На креслах, на диване, на полу: пусть
сядут, как хотят, направо, налево, пусть влезут хоть на стол", - сказано им.
"Нельзя ли нарисовать, как они будут сидеть?" - сказал Кичибе.
Ну сделайте милость, скажите, что делать с таким народом? А надо
говорить о деле. Дай Бог терпение! Вот что значит запереться от всех:
незаметно в детство впадешь.
Настало вожделенное утро. Мы целый месяц здесь: знаем подробно японских
свиней, оленей, даже раков, не говоря о самих японцах, а о Японии еще ничего
сказать не могли. "Фаддеев! весь парадный костюм мне приготовить; и ты
поедешь; оденься". Все нарядились в парадные платья. Я спросил белый жилет,
смотрю - он уже не белый, а желтый. Шелковые галстухи, лайковые перчатки -
все были в каких-то чрезвычайно ровных, круглых и очень недурных пятнах,
разных видов, смотря по цвету, например на белых перчатках были зеленоватые
пятна, на палевых оранжевые, на коричневых масака и так далее: всё от
морской сырости. "Что ж ты не проветривал? - строго заметил я Фаддееву, -
видишь, ни одной годной пары нет?" - "Да это так нарочно сделано", - отвечал
он, пораженный круглой, правильной формой пятен. "А галстухи тоже нарочно с
пятнами?" Фаддеев стороной посмотрел на галстухи. "И они в пятнах, - сказал
он про себя, - что за чудо!"
Но о перчатках нечего было и хлопотать: мы с апреля, то есть с мыса
Доброй Надежды, и не пробовали надевать их - напрасный труд, не наденешь в
этом жару, а и наденешь, так будешь не рад - не скинешь после.
В 10-м часу приехали, сначала оппер-баниосы, потом и секретари. Мне и
К. Н. Посьету поручено было их встретить на шканцах и проводить к адмиралу.
Около фрегата собралось более ста японских лодок с голым народонаселением.
Славно: пестроты нет, все в одном и том же костюме, с большим вкусом! Мы с
Посьетом ждали у грот-мачты, скоро ли появятся гости и что за секретари в
Японии, похожи ли на наших?
Вот идут по трапу и ступают на палубу, один за другим, и старые и
молодые японцы, и об одной, и о двух шпагах, в черных и серых кофтах, с
особенно тщательно причесанными затылками, с особенно чисто выбритыми лбами
и бородой, - словом, молодец к молодцу: длиннолицые и круглолицые, самые
смуглые, и изжелта, и посветлее, подслеповатые и с выпученными глазами, то
донельзя гладкие, то до невозможности рябые. А что за челюсти, что за зубы!
И всё это лезло, лезло на палубу... Да будет ли конец? Показались
переводчики, а за ними и секретари. "Которые же секретари? где?" -
спрашивали мы. "Да вот!.."
Весь этот люд, то есть свита, все до одного вдруг, как по команде,
положили руки на колени, и поклонились низко, и долго оставались в таком
положении, как будто хотят играть в чехарду. "Это-то секретари?" На трап
шли, переваливаясь с ноги на ногу, два старика, лет 70-ти каждый, плешивые,
с седыми жиденькими косичками, в богатых штофных юбках, с широкой бархатной
по подолу обшивкой, в белых бумажных чулках и, как все прочие, в соломенных
сандалиях. Они едва подняли веки на нас, на всё, что было кругом, и тотчас
же опустили. Грянула музыка - опять они подняли веки и опять опустили. Потом
тихо поплелись, шаркая подошвами, куда мы повели их, не глядя по сторонам.
Оппер-баниосы тут же поступили в их свиту и шли за ними. И они, в свою
очередь, хикали, когда те обращали к ним речь. Сначала их привели в
капитанскую каюту и посадили, по вчерашнему рисунку, на два кресла. Прочие
не смели сесть. Секретари объявили, что желали бы видеть адмирала.
Так же сонно, не глядя ни на что вокруг, спустились они в адмиральскую
каюту. Там, чтоб почтить их донельзя, подложили им на кресла, в отличие от
свиты, по сафьяновой подушке, так что ноги у них не доставали до полу. Чего,
кажется, почетнее? Им принесли чаю и наливки. Чай они хлебнули, а от наливки
отказались, сказав, что им некогда, что они приехали только от губернатора
объявить, что его превосходительство ожидает русских. Они просили нас не
тотчас ехать вслед за ними, чтоб успеть приехать вовремя и встретить нас.
"Наши лодки так скоро, как ваши, ходить не могут", - прибавили они. Баниосы
остались, чтоб ехать с нами".

9-го сентября.
День рождения его императорского высочества великого князя Константина
Николаевича. Когда, после молебна, мы стали садиться на шлюпки, в эту
минуту, по свистку, взвились кверху по снастям свернутые флаги, и люди
побежали по реям, лишь только русский флаг появился на адмиральском катере.
Едва катер тронулся с места, флаги всех наций мгновенно развернулись на
обоих судах и ярко запестрели на солнце. Вместе с гимном "Боже, царя храни"
грянуло троекратное ура. Все бывшие на шлюпках японцы, человек до пятисот,
на минуту оцепенели, потом, в свою очередь, единодушно огласили воздух
криком изумления и восторга.
Впереди шла адмиральская гичка: К. Н. Посьет ехал в ней, чтоб
установить на берегу почетный караул. Сзади ехал катер с караулом, потом
другой, с музыкантами и служителями, далее шлюпка с офицерами, за ней катер,
где был адмирал со свитой. Сзади шел еще вельбот; там сидел один из
офицеров. Впереди, сзади, по бокам торопились во множестве японские шлюпки -
одни, чтоб идти рядом, другие хотели обогнать. Ехали медленно, около часа;
музыка играла всё время. По батареям, пристаням, холмам - везде толпились
кучи бритых голов, разноцветных, больше синих, халатов. Лодки, как утки,
плавали вокруг, но близко к нам не подходили.
Мы с любопытством смотрели на великолепные берега пролива, мимо которых
ехали. Я опять не мог защититься от досады, глядя на места, где природа
сделала с своей стороны всё, чтоб дать человеку случай приложить и свою
творческую руку и наделать чудес, и где человек ничего не сделал. Вон тот
холм, как он ни зелен, ни приютен, но ему чего-то недостает: он должен бы
быть увенчан белой колоннадой с портиком или виллой с балконами на все
стороны, с парком, с бегущими по отлогостям тропинками. А там, в рытвине,
хорошо бы устроить спуск и дорогу к морю да пристань, у которой шипели бы
пароходы и гомозились люди. Тут, на высокой горе, стоять бы монастырю с
башнями, куполами и золотым, далеко сияющим из-за кедров, крестом. Здесь бы
хорошо быть складочным магазинам, перед которыми теснились бы суда с лесом
мачт...
"А что, если б у японцев взять Нагасаки?" - сказал я вслух, увлеченный
мечтами. Некоторые засмеялись. "Они пользоваться не умеют, - продолжал я, -
что бы было здесь, если б этим портом владели другие? Посмотрите, какие
места! Весь Восточный океан оживился бы торговлей..."
Я хотел развивать свою мысль о том, как Япония связалась бы торговыми
путями, через Китай и Корею, с Европой и Сибирью; но мы подъезжали к берегу.
"Где же город?" - "Да вот он", - говорят. "Весь тут? за мысом ничего нет?
так только-то?"
Мы не верили глазам, глядя на тесную кучу серых, невзрачных,
одноэтажных домов. Налево, где я предполагал продолжение города, ничего не
было: пустой берег, маленькие деревушки да отдельные, вероятно рыбачьи,
хижины. По мысам, которыми замыкается пролив, всё те же дрянные батареи да
какие-то низенькие и длинные здания, вроде казарм. К берегам жмутся
неуклюжие большие лодки. И всё завешено: и домы, и лодки, и улицы, а народ,
которому бы очень не мешало завеситься, ходит уж чересчур нараспашку.
Я начитался о многолюдстве японских городов и теперь понять не мог, где
же помещается тут до шестидесяти тысяч жителей, как говорит, кажется,
Тунберг? "Сколько жителей в Нагасаки?" - спросил я однажды
Баба-Городзаймона, через переводчика разумеется. Он повторил вопрос
по-японски и посмотрел на другого баниоса, тот на третьего, этот на
ондер-баниоса, а ондер-баниос на переводчика. И так вопрос и взгляд дошли
опять до Бабы, но без ответа. "Иногда бывает меньше, - сказал наконец
Садагора, - а в другой раз больше". Вот вам и ответ! Они всего боятся; всё
им запрещено: проврутся во вздоре - и за то беда. Я спросил однажды, как
зовут сиогуна. "Не знаем", - говорят. Впрочем, у них имя государя
действительно почти тайна, или по крайней мере они, из благоговения, не
произносят его; по смерти его ему дают другое имя. У них вообще есть обычай
менять имена по нескольку раз в жизни, в разные эпохи, например при женитьбе
и тому подобных обстоятельствах.
Мы всё ближе и ближе подходили к городу: везде, на высотах, и по
берегу, и на лодках, тьмы людей. Вот наконец и голландская фактория.
Несколько голландцев сидят на балконе. Мне показалось, что один из них
поклонился нам, когда мы поравнялись с ними. Но вот наши передние шлюпки
пристали, а адмиральский катер, в котором был и я, держался на веслах,
ожидая, пока там всё установится.
Берег! берег! Наконец мы ступили на японскую землю. Мы вышли на
каменную пристань. Ну, берег не очень занимательный: хоть и не выходить!
На пристань вела довольно высокая, из дикого камня, лестница.
Набережная плотно убита была песком: это широкая площадка. Домы были
завешены сплошной, синей и белой, холстиной. Караул построился в две шеренги
по правую сторону пристани, офицеры по левую. Сзади толпился тощей кучкой
народ, мелкий, большею частью некрасивый и голый. Видно было, что на
набережную пустили весьма немногих: прочие глядели с крыш, из-за занавесок,
провертя в них отверстия, с террас, с гор - отвсюду. В толпе суетился
какой-то старик с злым лицом, тоже не очень одетый. Он унимал народ, не
давал лезть вперед, чему кроме убедительных слов немало способствовала ему
предлинная жердь, которая была у него в руках.
Едва адмирал ступил на берег, музыка заиграла, караул и офицеры отдали
честь. А где же встреча, кто ж примет: одни переводчики? Нет, это шутки!
Велено спросить, узнать и вытребовать.
Переводчики засуетились, забегали, а мы пока осматривали носилки, или
"норимоны" по-японски, которые, по уговору, ожидали нас на берегу. Их было
двенадцать или еще, кажется, больше, по числу офицеров. Я думаю, их собрали
со всего города. Они заменяют в Японии наши кареты. Носилки, довольно
красивые на взгляд, обиты разными материями, украшены значками и кистями. Но
в них сесть было нельзя: или ног, или головы девать некуда. "Не для пыток ли
заведены у них эти экипажи?" - подумаешь, глядя на них. Полунагие носильщики
на толстой жерди, продетой вверху, несут норимоны на плечах. Всё это крайне
неловко, не то что в Китае. В Гонконге меня носили в препокойных и удобных
носилках, вроде наших качелей, на которых простой народ качается на Святой
неделе. В них сидишь, как в креслах. Кроме носилок была тут, говорят, еще и
лошадь. Я не заметил лошади и не знаю, зачем она была. В этой суматохе
простительно и слона не заметить. Кое-кто из наших попробовали было влезть в
эти клетки, то есть носилки, но тотчас же выскочили и пошли пешком.
Наконец явился какой-то старик с сонными глазами, хорошо одетый; за ним
свита. Он стал неподвижно перед нами и смотрел на нас вяло. Не знаю,
торжественность ли они выражают этим апатическим взглядом, но только
сначала, без привычки, трудно без смеху глядеть на эти фигуры в юбках, с
косичками и голыми коленками.
Я стоял сзади, в свите адмирала, в хвосте нашей колонны. Вдруг впереди
раздалась команда "Марш вперед!", музыка грянула, и весь отряд тронулся с
места. Слышались мерные и дробные шаги идущих в ногу матросов. Отошли не
более ста сажен по песчаной набережной и стали подниматься на другую
каменную лестницу. По сторонам расставлены были, на сажень один от другого,
японские... Ужели это солдаты? Посмотрите, что это такое: взятые на подбор,
поменьше ростом, японцы в маленьких, в форме воронки, лакированных шапках, с
сонными глазами. Они стояли, откинувшись корпусом назад, ноги врозь, с
согнутыми коленками. На плечах у них, казалось, были ружья: надо подозревать
так, потому что самые ружья спрятаны в чехлах, а может быть, были одни чехлы
без ружей. Здесь всё может быть, чего в других местах не бывает.
Мы еще были внизу, а колонна змеилась уже по лестнице, штыки сверкали
на солнце, музыка уходила вперед и играла всё глуше и глуше. Скомандовали:
"Левое плечо вперед!" - колонна сжалась, точно змей, в кольцо, потом
растянулась и взяла направо; музыка заиграла еще глуше, как будто вошла под
свод, и вдруг смолкла.
Над головой у нас голубое, чудесное небо, вдали террасы гор, кругом
странная улица с непохожими на наши домами и людьми тоже.
Мы завернули за колонной направо, прошли ворота и очутились на чистом,
мощеном дворе перед широким деревянным крыльцом без дверей.
Прежде всего бросается в глаза необыкновенная опрятность двора,
деревянной, крытой циновками лестницы, наконец, и самих японцев. В этом им
надо отдать справедливость. Все они отличаются чистотой и опрятностью, как в
своей собственной персоне, так и в платье. Как бы в этой густой косе не
присутствовать разным запахам, на этих халатах не быть пятнам? Нет ничего.
Не говорю уже о чиновниках: те и опрятно и со вкусом одеты; но взглянешь и
на нищего, видишь наготу или разорванный халат, а пятен, грязи нет. Тогда
как у китайцев, например, чего не натерпишься, стоя в толпе! Один запах
сандального дерева чего стоит! от дыхания, напитанного чесноком, кажется,
муха умрет на лету. От японцев никакого запаха. Глядишь на голову: через
косу сквозит бритый, но чистый череп; голые руки далеко видны в широком
рукаве: смуглы, правда, но все-таки чисты. Манеры у них приличны; в
обращении они вежливы - словом, всем бы порядочные люди, да нельзя с ними
дела иметь: медлят, хитрят, обманывают, а потом откажут. Бить их жаль. Они
такой порядок устроили у себя, что если б и захотели не отказать или вообще
сделать что-нибудь такое, чего не было прежде, даже и хорошее, так не могут,
по крайней мере добровольно. Например: вот они решили, лет двести с лишком
назад, что европейцы вредны и что с ними никакого дела иметь нельзя, и
теперь сами не могут изменить этого. А, уж конечно, они убедились, особенно
в новое время, что если б пустить иностранцев, так от них многому бы можно
научиться: жить получше, быть посведущее во всем, сильнее, богаче.
Правительство знает это, но, по крайней памяти, боится, что
христианская вера вредна для их законов и властей. Пусть бы оно решило
теперь, что это вздор и что необходимо опять сдружиться с чужестранцами. Да
как? Кто начнет и предложит? Члены верховного совета? - Сиогун велит им
распороть себе брюхо. Сиогун? - Верховный совет предложит ему уступить место
другому. Микадо не предложит, а если бы и вздумал, так сиогун не сошьет ему
нового халата и даст два дня сряду обедать на одной и той же посуде.
Известно, что этот микадо (настоящий, законный государь, отодвинутый
узурпаторами-наместниками, или сиогунами, на задний план) не может ни надеть
два раза одного платья, ни дважды обедать на одной посуде. Всё это каждый
день меняется, и сиогун аккуратно поставляет ему обновки, но простые,
подешевле.
Японцы так хорошо устроили у себя внутреннее управление, что совет не
может сделать ничего без сиогуна, сиогун без совета и оба вместе без
удельных князей. И так система их держится и будет держаться на своих
искусственных основаниях до тех пор, пока не помогут им ниспровергнуть ее...
американцы или хоть... мы!
А теперь они еще пока боятся и подумать выглянуть на свет Божий из-под
этого колпака, которым так плотно сами накрыли себя. Как они испуганы и
огорчены нашим внезапным появлением у их берегов! Четыре большие судна,
огромные пушки, множество людей и твердый, небывалый тон в предложениях,
самостоятельность в поступках! Что ж это такое?
Как они засуетились, когда попросили их убрать подальше караульные
лодки от наших судов, когда вдруг вздумали и послали одно из судов в Китай,
другое на север без позволения губернатора, который привык, чтоб судно не
качнулось на японских водах без спроса, чтоб даже шлюпки европейцев не
ездили по гавани! Теперь им холодно объявляют, чего хотят и чего не хотят.
Они думают противиться, иногда вдруг заговорят по-прежнему, требуют, а сами
глазами умоляют не отказать, чтоб им не досталось свыше. Им поставится
всякая наша вина в вину. Узнав, что завтра наше судно идет в море, они бегут
к губернатору и торопятся привезти разрешение. Мы хохочем. Они объявили, что
с батарей будут палить, завидя суда в море, и этим намекнули, что у них есть
пушки, которые даже палят. "Палите", - отвечаем с улыбкой. Просят не ездить
далеко по рейду - мы ничего не отвечаем и едем. А губернатор всё еще
поднимает нос: делает запросы, хочет настаивать, да вдруг и спустится,
уступит.
Давно ли сарказмом отвечали японцы на совет голландского короля
отворить ворота европейцам? Им приводили в пример китайцев, сказав, что те
пускали европейцев только в один порт, и вот что из этого вышло: открытие
пяти портов, торговые трактаты, отмена стеснений и т. п. "Этого бы не
случилось с китайцами, - отвечали японцы, - если б они не пускали и в один
порт".
А вот теперь иностранцы постучались и в их заветные ворота с двух
сторон. Пришел и их черед практически решать вопрос: пускать или не пускать
европейцев, а это всё равно для японцев, что быть или не быть. Пустить -
гости опять принесут свою веру, свои идеи, обычаи, уставы, товары и пороки.
Не пускать... но их и теперь четыре судна, а пожалуй, придет и десять, всё с
длинными пушками. А у них самих недлинные, и без станков или на соломенных
станках. Есть еще ружья с фитилями, сабли, даже по две за поясом у каждого,
и отличные... да что с этими игрушками сделаешь?
Пустить или не пустить - легко сказать! Пустить - когда им было так
тихо, покойно, хорошо - и спать и есть. Не пустить... а как гости сами
пойдут, да так, что губернатор не успеет прислать и позволения? С кем
посоветоваться? у кого спросить? Губернатор не смеет решить. Он пошлет
спросить в верховный совет, совет доложит сиогуну, сиогун - микадо. Этот
прямой и непосредственный родственник неба, брат, сын или племянник луны мог
бы, кажется, решить, но он сидит с своими двенадцатью супругами и
несколькими стами их помощниц, сочиняет стихи, играет на лютне и кушает
каждый день на новой посуде. Губернатору велят на всякий случай прогнать,
истребить иностранцев или по крайней мере ни за что не пускать в Едо.
Губернатору лучше бы, если б мы, минуя Нагасаки, прямо в Едо пришли: он
отслужил свой год и, сдав должность другому, прибывшему на смену, готовился
отправиться сам в Едо, домой, к семейству, которое удерживается там
правительством и служит порукой за мужа и отца, чтоб он не нашалил
как-нибудь на границе. А пока мы здесь, он не может ехать, даже когда
приедет другой губернатор. И вот губернатор начинает спроваживать гостей -
нейдут; чуть он громко заговорит или не исполняет просьб, не шлет свежей
провизии, мешает шлюпкам кататься - ему грозят идти в Едо; если не
присылает, по вызову, чиновников - ему говорят, что сейчас поедут сами
искать их в Нагасаки, и чиновники едут. "Будьте вы прокляты!" - думает,
вероятно, он, и чиновники то же, конечно, думают; только переводчик Кичибе
ничего не думает: ему всё равно, возьмут ли Японию, нет ли, он продолжает
улыбаться, показывать свои фортепиано изо рту, хикает и перед губернатором,
и перед нами.
Но что же делать им? и пустить нельзя, и не пустить мудрено. Они
попробуют хитрить: то скажут, что мы съели всех свиней в Нагасаки, и скоро
не будет свежей провизии; продают утку по талеру за штуку, думая этим
надоесть. Ничего не берет! Талеры платят и едят дорогих уток, всё равно как
дешевых. Как поступить? Свысока ли, как прежде, или как требует время и
обстоятельства? Они, в недоумении, пробуют и то и другое. Они видят, что их
система замкнутости и отчуждения, в которой одной они искали спасения, их
ничему не научила, а только остановила их рост. Она, как школьная затея,
мгновенно рушилась при появлении учителя. Они одни, без помощи; им ничего
больше не остается, как удариться в слезы и сказать: "Виноваты, мы дети!" -
и, как детям, отдаться под руководство старших.
Кто же будут эти старшие? Тут хитрые, неугомонные промышленники,
американцы, здесь горсть русских: русский штык, хотя еще мирный, безобидный,
гостем пока, но сверкнул уже при лучах японского солнца, на японском берегу
раздалось "Вперед!" Avis au Japon! {К сведению Японии - франц.}
Если не нам, то американцам, если не американцам, то следующим за ними
- кому бы ни было, но скоро суждено опять влить в жилы Японии те здоровые
соки, которые она самоубийственно выпустила вместе с собственною кровью из
своего тела, и одряхлела в бессилии и мраке жалкого детства.
Я не раз упомянул о разрезывании брюха. Кажется, теперь этот обычай
употребляется реже. После нашего прихода, когда правительство убедится, что
и ему самому, не только подданным, придется изменить многое у себя, конечно
будут пороть брюхо еще реже. А вот пока что говорит об этом обычае мой
"Каким же образом тое отправляется, как себе чрево распарывать, таким:
собирают своих родителей и вместе идут в пагод, посреди того пагода
постилают циновки и ковры, на тех садятся и пиршествуют, на прощании ядят
иждивительно и сладко, а пьют много. И как уже пир окончится, тот, который
должен умереть, вставает и разрезывается накрест, так что его внутренняя вся
вон выходят. Которыя ж смеляе, то, по таком действии, и глотку себе
перерезывают. Думаю, что разных образцов, как себе чрево распарывать, между
ими боле до пятьдесяти восходит".
Кажется, иностранцам, если только уступит правительство, с японским
народом собственно не будет больших хлопот. Он чувствует сильную потребность
в развитии, и эта потребность проговаривается во многом. Притом он беден,
нуждается в сообщении с другими. Порядочные люди, особенно из переводчиков,
обращавшихся с европейцами, охают, как я писал, от скуки и недостатка жизни
умственной и нравственной. Низший класс тоже с завистью и удивлением
поглядывает на наши суда, на людей, просит у нас вина, пьет жадно водку,
хватает брошенный кусок хлеба, с детским любопытством вглядывается в
безделки, ловит на лету в своих лодках какую-нибудь тряпку, прячет. К нам
подъехала недавно лодка: в ней были два гребца, а на носу небрежно лежал
хорошо одетый мальчик лет тринадцати. Видно, что он выпросился погулять,
посмотреть корабль и других людей. Гребцы, по обыкновению, хватали всё, что
им ни бросали, но не ели, а подавали ему: он смотрел с любопытством и
прятал. Им спустили на веревке бутылку вина, водки, дали сухарей, конфект -
всё брали. Да и высший класс, кажется, тяготится отчуждением от мира и своей
сонной и бесплодной жизнию. Кто-то из переводчиков проговорился нам, что, в
приезд Резанова, в их верховном совете только двое, из семи или осьми
членов, подали голос в пользу сношений с европейцами, а теперь только два
голоса говорят против этого. Кликни только клич - и японцы толпой вырвутся
из ворот своей тюрьмы. Они общежительны, охотно увлекаются новизной; и не
преследуй у них шпионы, как контрабанду, каждое прошептанное с иностранцами
слово, обмененный взгляд, наши суда сейчас же, без всяких трактатов,
завалены бы были всевозможными товарами, без помощи сиогуна, который все
барыши берет себе, нужды нет, что Япония, по словам властей, страна бедная и
торговать будто бы ей нечем.
Сколько у них жизни кроется под этой апатией, сколько веселости,
игривости! Куча способностей, дарований - всё это видно в мелочах, в пустом
разговоре, но видно также, что нет только содержания, что все собственные
силы жизни перекипели, перегорели и требуют новых, освежительных начал.
Японцы очень живы и натуральны; у них мало таких нелепостей, как у китайцев;
например, тяжелой, педантической, устарелой и ненужной учености, от которой
люди дуреют. Напротив, они всё выведывают, обо всем расспрашивают и всё
записывают. Все почти бывшие в Едо голландские путешественники рассказывают,
что к ним нарочно посылали японских ученых, чтоб заимствовать что-нибудь
новое и полезное. Между тем китайский ученый не смеет даже выразить свою
мысль живым, употребительным языком: это запрещено; он должен выражаться,
как показано в книгах. Если японцы и придерживаются старого, то из боязни
только нового, хотя и убеждены, что это новое лучше. Они сами скучают и
зевают, тогда как у китайцев, по рассказам, этого нет. Решительно японцы -
французы, китайцы - немцы здешних мест.
Но пока им не растолковано и особенно не доказано, что им хотят добра,
а не зла, они боятся перемен, хотя и желают, не доверяют чужим и ведут себя,
как дети. Они теперь мечутся, меряют орудия, когда они на них наведены,
хотят в одну минуту выучиться строить батареи, лить пушки, ядра и даже -
стрелять. Они не понимают, что Россия не была бы Россией, Англия Англией, в
торговле, войне и во всем, если б каждую заперли на замок. Не дети ли, когда
думали, что им довольно только не хотеть, так их и не тронут, не пойдут к
ним даже и тогда, если они претерпевших кораблекрушение и брошенных на их
берега иностранцев будут сажать в плен, купеческие суда гонять прочь, а
военные учтиво просить уйти и не приходить? Они думали, что и всё так будет,
что не доберутся до них, не захотят или не смогут.
Вот они теперь ссылаются на свои законы, обычаи, полагая, что этого
довольно, что всё это будет уважено безусловно, несмотря на то что сами они
не хотели знать и слышать о чужих законах и обычаях. За настойчивостью
кроется страх, что мы не послушаем, не исполним их капризов. Им хочется
отказать в требованиях, но хочется и узнать, что им за это будет: в самом ли
деле будут драться, и больно ли? Ужели не пощадят их? Кажется, нет - и,
пожалуй, припомнят все: пролитую кровь христиан, оскорбление посланников,
тюрьмы пленных, грубости, надменность, чванство. Еще дела не начались, а на
Лю-чу, в прихожей у порога, и в Китае также, стоит нетерпеливо, как у долго
не отпирающихся дверей, толпа миссионеров: они ждут не дождутся, когда
настанет пора восстановить дерзко поверженный крест...
А нечего делать японцам против кораблей: у них, кроме лодок, ничего
нет. У этих лодок, как и у китайских джонок, паруса из циновок, очень мало
из холста, да еще открытая корма: оттого они и ходят только у берегов.
Кемпфер говорит, что в его время сиогун запретил строить суда иначе, чтоб
они не ездили в чужие земли. "Нечего, дескать, им там делать".
Но я забыл, что нас ждет Овосава Бунго-но-ками-сама, нагасакский
губернатор. Мы остановились на крыльце, а караул и музыканты на дворе. В
сенях, или первой комнате, устланной белыми циновками, мы увидели и наших
переводчиков. Впереди всех был Кичибе. Уж он маялся от нетерпения: ему,
по-видимому, давно хотелось очнуться от своей неподвижности, посуетиться,
поговорить, пошуметь и побегать. Только что мы на крыльцо, он вскочил, начал
кланяться, скалил зубы и усердно показывал рукой на анфиладу комнат,
приглашая идти. Тут началась церемония надеванья коленкоровых башмаков. Мы
натаскивали, натаскивали с Фаддеевым, едва натащили. Я не узнал Фаддеева:
весь в красном, в ливрее, с стоячим воротником, на вытяжке, а лицо на
сторону - неподражаем! Он числился при адмиральской каюте с
откомандированием, для прислуги, ко мне.
Мы пошли по комнатам: с одной стороны заклеенная вместо стекол бумагой
оконная рама доходила до полу, с другой - подвижные бумажные, разрисованные,
и весьма недурно, или сделанные из позолоченной и посеребренной бумаги
ширмы, так что не узнаешь, одна ли это огромная зала или несколько комнат.
В глубине зал сидели, в несколько рядов, тесной кучей, на пятках
человеческие фигуры в богатых платьях, с комическою важностью. Ни бровь, ни
глаз не шевелились. Не слышно и не видно было, дышат ли, мигают ли эти
фигуры, живые ли они, наконец? И сколько их! Вот целые ряды в большой
комнате; вот две массивные фигуры седых стариков посажены в маленьком
проходе, как фарфоровые куклы; далее тянутся опять длинные шеренги. Тут и
молодые и старые с густыми и жиденькими косичками, похожими на крысий хвост.
Какие лица, какие выражения на них! Ни одна фигура не смотрит на нас, не
следит с жадным любопытством за нами, а ведь этого ничего не было у них
сорок лет, и почти никто из них не видал других людей, кроме подобных себе.
Между тем все они уставили глаза в стену или в пол и, кажется, побились об
заклад о том, кто сделает лицо глупее. Все, более или менее, успели в этом;
многие, конечно, неумышленно.
Общий вид картины был оригинален. Я был как нельзя более доволен этим
странным, фантастическим зрелищем. Тишина была идеальная. Раздавались только
наши шаги. "Башмаки, башмаки!" - слышу вдруг чей-то шепот. Гляжу - на мне
сапоги. А где башмаки? "Еще за три комнаты оставил", - говорят мне. Я
увлекся и не заметил. Я назад: в самом деле, коленкоровые башмаки лежали на
полу. Сидевшие в этой комнате фигуры продолжали сидеть так же смирно и без
нас, как при нас; они и не взглянули на меня. Догоняю товарищей, но отсталых
не я один: то тот, то другой наклонится и подбирает башмаки. Наконец входим
в залу, светлее и больше других; справа стоял, в нише, золоченый большой
лук: знак ли это губернаторского сана или так, украшение - я добиться не
мог. Зала, как и все прочие комнаты, устлана была до того мягкими циновками,
что идешь, как по тюфяку. Здесь эффект сидящих на полу фигур был еще ярче. Я
насчитал их тридцать.
В одно время с нами показался в залу и Овосава Бунго-но-ками-сама,
высокий, худощавый мужчина, лет пятидесяти, с важным, строгим и довольно
умным выражением в лице. Овосава - это имя, Бунгоно - нечто вроде фамилии,
которая, кажется, дается, как и в некоторых европейских государствах, от
владений, поместьев или земель, по крайней мере так у высшего сословия.
Частица "но" повторяется в большей части фамилий и есть, кажется, не что
иное, как грамматическая форма. Ками - почетное название, вроде нашего и
кавалер; сама - господин, титул, прибавляемый сзади имен всех чиновных лиц.
Мы взаимно раскланялись. Кланяясь, я случайно взглянул на ноги -
проклятых башмаков нет как нет: они лежат подле сапог. Опираясь на руку
барона Крюднера, которую он протянул мне из сострадания, я с трудом напялил
их на ноги. "Нехорошо", - прошептал барон и засмеялся слышным только мне да
ему смехом, похожим на кашель. Я, вместо ответа, показал ему на его ноги:
они были без башмаков. "Нехорошо", - прошептал я в свою очередь.
А между тем губернатор, после первых приветствий, просил передать ему
письмо и, указывая на стоявший на столике маленький лакированный ящик,
предложил положить письмо туда.
Тут бы следовало, кажется, говорить о деле, но губернатор просил прежде
отдохнуть, бог ведает от каких подвигов, и потом уже возобновить разговор, а
сам скрылся. Первая часть свидания прошла, по уговору, стоя.
В отдыхальне, как мы прозвали комнату, в которую нас повели и через
которую мы проходили, уже не было никого: сидящие фигуры убрались вон. Там
стояли привезенные с нами кресло и четыре стула. Мы тотчас же и
расположились на них. А кому недостало, те присутствовали тут же, стоя.
Нечего и говорить, что я пришел в отдыхальню без башмаков: они остались в
приемной зале, куда я должен был сходить за ними. Наконец я положил их в
шляпу, и дело там и осталось.
За нами вслед, шумной толпой, явились знакомые лица - переводчики: они
ринулись на пол и в три ряда уселись по-своему. Мы завели с ними разговор.
"У вас стекол нет вовсе в рамах?" - спросил К. Н. Посьет. "Нет", - был
ответ. "У вас все домы в один этаж или бывают в два этажа?" - спрашивал
Посьет. "Бывают в два", - отвечал Кичибе и поглядел на Льоду. "И в три", -
сказал тот и поглядел на Садагору. "Бывают тоже и в пять", - сказал
Садагора. Мы засмеялись. "Часто у вас бывают землетрясения?" - спросил
Посьет. "Да, бывают", - отвечал Садагора, глядя на Льоду. "Как часто: в
десять или двадцать лет?" - "Да, и в десять, и в двадцать лет бывают", -
сказал Льода, поглядывая на Кичибе и на Садагору. "Горы расседаются, и домы
падают", - прибавил Садагора. И в этом тоне продолжался весь разговор.
Вдруг из дверей явились, один за другим, двенадцать слуг, по числу
гостей; каждый нес обеими руками чашку с чаем, но без блюдечка. Подойдя к
гостю, слуга ловко падал на колени, кланялся, ставил чашку на пол, за
неимением столов и никакой мебели в комнатах, вставал, кланялся и уходил.
Ужасно неловко было тянуться со стула к полу в нашем платье. Я протягивал то
одну, то другую руку и насилу достал. Чай отличный, как желтый китайский. Он
густ, крепок и ароматен, только без сахару.
Опять появились слуги: каждый нес лакированную деревянную подставку, с
трубкой, табаком, маленькой глиняной жаровней, с горячими углями и
пепельницей, и тем же порядком ставили перед нами. С этим еще было труднее
возиться. Японцам хорошо, сидя на полу и в просторном платье, проделывать
все эти штуки: набивать трубку, закуривать углем, вытряхивать пепел; а нам
каково со стула? Я опять вспомнил угощенье Лисицы и Журавля.
Хотя табак японский был нам уже известен, но мы сочли долгом выкурить
по трубке, если только можно назвать трубкой эти наперстки, в которые не
поместится щепоть нюхательного, не то что курительного табаку. Кажется, я
выше сказал, что японский табак чрезвычайно мягок и крошится длинными
волокнами. Он так мелок, что в пачке, с первого взгляда, похож на кучу
какой-то темно-красной пыли.
Кичибе суетился: то побежит в приемную залу, то на крыльцо, то опять к
нам. Между прочим, он пришел спросить, можно ли позвать музыкантов
отдохнуть. "Хорошо, можно", - отвечали ему и в то же время послали офицера
предупредить музыкантов, чтоб они больше одной рюмки вина не пили.
Только что мы перестали курить, явились опять слуги, каждый с
деревянным, гладко отесанным и очень красивым, хотя и простым, ящиком.
Поставили перед нами по ящику: кто постарше, тем на ножках, прочим без
ножек. Открываем - конфекты. Большой кусок чего-то вроде торта, потом
густое, как тесто, желе, сложенное в виде сердечка; далее рыбка из дрянного
сахара, крашеная и намазанная каким-то маслом; наконец, мелкие, сухие
конфекты: обсахаренные плоды и, между прочим, морковь. Не правда ли,
отчаянная смелость в деле кондитерского искусства? А ничего, недурно: если,
на основании известной у нас в народе поговорки, можно "съесть и
обсахаренную подошву", то морковь, конечно, и подавно! Да, взаперти многого
не выдумаешь, или, пожалуй, чего не выдумаешь, начиная от варенной в сахаре
моркови до пороху включительно, что и доказали китайцы и японцы, выдумав и
то и другое.
Наконец, не знаю в который раз, вбежавший Кичибе объявил, что если мы
отдохнули, то губернатор ожидает нас, то есть если устали, хотел он, верно,
сказать. В самом деле устали от праздности. Это у них называется дело
делать. Мы пошли опять в приемную залу, и начался разговор.
Прежде всего сели на перенесенные в залу кресла, а губернатор на
маленькое возвышение, на четверть аршина от пола. Кичибе и Льода оба лежали
подле наших стульев, касаясь лбом пола. Было жарко, крупные капли пота
струились по лицу Кичибе. Он выслушивал слова губернатора, бросая на него с
полу почтительный и, как выстрел, пронзительный взгляд, потом приподнимал
голову, переводил нам и опять ложился лбом на пол. Льода лежал всё время так
и только исподлобья бросал такие же пронзительные взгляды то на губернатора,
то на нас. Старший был Кичибе, а Льода присутствовал только для поверки
перевода и, наконец, для того, что в одиночку они ничего не делают. Кругом,
ровным бордюром вдоль стен, сидели на пятках все чиновники и свита
губернатора.
Воцарилось глубочайшее молчание. Губернатор вынул из лакированного
ящика бумагу и начал читать чуть слышным голосом, но внятно. Только что он
кончил, один старик лениво встал из ряда сидевших по правую руку, подошел к
губернатору, стал, или, вернее, пал на колени, с поклоном принял бумагу,
подошел к Кичибе, опять пал на колени, без поклона подал бумагу ему и сел на
свое место.
После этого вдруг раздался крикливый, жесткий, как карканье вороны,
голос Кичибе: он по-голландски передал содержание бумаги нам. Смеяться он не
смел, но втягивал воздух в себя; гримасам и всхлипываньям не было конца.
В бумаге заключалось согласие горочью принять письмо. Только было, на
вопрос адмирала, я разинул рот отвечать, как губернатор взял другую бумагу,
таким же порядком прочел ее; тот же старик, секретарь, взял и передал ее, с
теми же церемониями, Кичибе. В этой второй бумаге сказано было, что "письмо
будет принято, но что скорого ответа на него быть не может".
Оно покажется нелогично, не прочитавши письма, сказать, что скорого
ответа не может быть. Так, но имея дело с японцами, надо отчасти на время
отречься от европейской логики и помнить, что это крайний Восток. Я выше
сказал, что они народ незакоренелый без надежды и упрямый: напротив,
логичный, рассуждающий и способный к принятию других убеждений, если найдет
их нужными. Это справедливо во всех тех случаях, которые им известны по
опыту; там же, напротив, где для них всё ново, они медлят, высматривают,
выжидают, хитрят. Не правы ли они до некоторой степени? От европейцев добра
видели они пока мало, а зла много: оттого и самое отчуждение их логично.
Португальские миссионеры привезли им религию, которую многие японцы
доверчиво приняли и исповедовали. Но ученики Лойолы привезли туда и свои
страстишки: гордость, любовь к власти, к золоту, к серебру, даже к
превосходной японской меди, которую вывозили в невероятных количествах, и
вообще всякую любовь, кроме христианской. Вам известно, что было следствием
этого: варфоломеевские ночи и отчуждение от света.
Но если вспомнить, что делалось в эпоху младенчества наших старых
государств, как встречали всякую новизну, которой не понимали, всякое
открытие, как жгли лекарей, преследовали физиков и астрономов, то едва ли
японцы не более своих просветителей заслуживают снисхождения в упрямом
желании отделаться от иноземцев. Удивительно ли после этого, что
осторожность и боязнь повторения старых зол отдалили их от нас, помешали им
вырасти и что у них осталась только их природная смышленость да несколько
опытов, давших им фальшивое понятие обо всем, что носит название
образованности?
Пока читали бумаги, я всматривался в лица губернатора и его придворных,
занимаясь сортировкою физиономий на смышленые, живые, вовсе глупые или
только затупелые от недостатка умственного движения. Было также несколько
загадочных, скрытных и лукавых лиц. У многих в глазах прятался огонь, хотя
они и смотрели, по обыкновению, сонно и вяло. Любопытно было наблюдать эти
спящие страсти, непробужденные и нетронутые желания, вместо которых
выглядывало детское притворство или крайняя неловкость. У них, кажется, в
обычае казаться при старшем как можно глупее, и оттого тут было много лиц,
глупых из почтения. Если губернатор и казался умнее прочих, так это, может
быть, потому, что он был старше всех. А в Едо и он кажется глуп. Одно лицо
забавнее другого.
Вон и все наши приятели: Бабa-Городзаймон например, его узнать нельзя:
он, из почтения, даже похудел немного. Чиновники сидели, едва смея дохнуть,
и так ровно, как будто во фронте. Напрасно я хочу поздороваться с кем-нибудь
глазами: ни Самбро, ни Ойе-Саброски, ни переводчики не показывают вида, что
замечают нас.
Впрочем, в их уважении к старшим я не заметил страха или
подобострастия: это делается у них как-то проще, искреннее, с теплотой,
почти, можно сказать, с любовью, и оттого это не неприятно видеть. Что
касается до лежанья на полу, до неподвижности и комической важности, какую
сохраняют они в торжественных случаях, то, вероятно, это если не комедия, то
балет в восточном вкусе, во всяком случае спектакль, представленный для нас.
Должно быть, и японцы в другое время не сидят точно одурелые или как фигуры
воскового кабинета, не делают таких глупых лиц и не валяются по полу, а
обходятся между собою проще и искреннее, как и мы не таскаем же между собой
везде караул и музыку. Так думалось мне, и мало ли что думалось!
Еще мне понравилось в этом собрании шелковых халатов, юбок и мантилий
отсутствие ярких и резких красок. Ни одного цельного цвета, красного,
желтого, зеленого: всё смесь, нежные, смягченные тоны того, другого или
третьего. Не верьте картинкам, на которых японцы представлены какими-то
попугаями. И простой народ здесь не похож костюмами на ту толпу мужчин,
женщин и детей, которую я видел на одной плантации в Сингапуре. Там я
поражен был смесью ярких платьев на малайцах и индийцах и счел их за
какое-то собрание птиц в кабинете натуральной истории. Здесь, в толпе
низшего класса, в большинстве, во-первых, бросается в глаза нагота, как я
сказал, а потом преобладает какой-нибудь один цвет, но не из ярких, большею
частью синий. В платьях же других, высших классов допущены все смешанные
цвета, но с большою строгостью и вкусом в выборе их.
Пробегая глазами только по платьям и не добираясь до этих бритых голов,
тупых взглядов и выдавшихся верхних челюстей, я забывал, где сижу: вместо
крайнего Востока как будто на крайнем Западе: цвет? в туалете - как у
европейских женщин. Я заметил не более пяти штофных, и то неярких, юбок у
стариков; у прочих, у кого гладкая серая или дикого цвета юбка, у других
темно-синего, цвета Adelaide, vert-de-gris, vert de pomme* - словом, все наши
новейшие модные цвета, couleurs fantaisie**, были тут.

* медной ржавчины и яблочно-зеленый - франц.
** фантазийные цвета - франц.

Губернатор был в халате и юбке одного цвета, pensee*, с темными
тоненькими полосками. Мантилья его покроем отличалась от других. У всех
прочих спина и рукава гладкие: последние, у кисти руки, широки; всё вместе
похоже на мантильи наших дам; у него рукава с боков разрезаны, и от них идут
какие-то надставки, вроде маленьких крыльев. Это, как я узнал после,
полупарадный костюм, соответствующий нашим вицмундирам. Скажите, думал ли я,
думали ли вы, что мне придется писать о японских модах?

* фиолетово-коричневого - франц.

Обычай сидеть на пятках происходит у них будто бы, как я читал где-то,
оттого, что восточные народы считают неприличным показывать ноги, особенно
перед высшими лицами. Не думаю: по крайней мере, сидя на наших стульях, они
без церемонии выказывают голые ноги выше, нежели нужно, и нисколько этим не
смущаются. Пусть они не считают нас за старших, но они воздерживались бы от
этого по привычке, если б она у них была. Вся разница в восточной манере
сидеть от нашей произошла, кажется, от простой и самой естественной причины.
В Европе нежарко: мы ищем света и строим домы с большими окнами, сидим на
возвышениях, чтоб быть ближе к свету; нам нужны стулья и столы. В Азии,
напротив, прячутся от солнца: от этого окошек почти нет. Зачем же им в
полупотемках громоздиться на каких-то хитро придуманных подставках, когда
сама природа указывает возможность сесть там, где стоишь? А если приходится
сидеть, обедать, беседовать, заниматься делом на том же месте, где ходишь,
то, разумеется, пожелаешь, чтоб ноги были у всех чисты. От этого на Востоке,
при входе, и надо снять туфли или сандалии. Самые земные поклоны у них
происходят от обычая сидеть на пятках. Стоять перед старшим или перед
гостем, по их обычаю, неучтиво: они, встречая гостя, сейчас опускаются на
пол, а сидя на полу, как же можно иначе поклониться почтительно, как не до
земли?
С какой холодной важностью и строгостью в лице, с каким достоинством
говорил губернатор, глядя полусурово, но с любопытством на нас, на новые для
него лица, манеры, прически, на шитые золотом и серебром мундиры, на наше
открытое и свободное между собой обращение! Мы скрадывали невольные улыбки,
глядя, как он старался поддержать свое истинно японское достоинство.
Но это длилось недолго. Вдруг, когда он стал объяснять, почему скоро
нельзя получить ответа из Едо, приводя, между причинами, расстояние, адмирал
сделал ему самый простой и естественный вопрос: "А если мы сами пойдем в Едо
морем на своих судах: дело значительно ускорится? Мы, при хорошем ветре,
можем быть там в какую-нибудь неделю. Как он думает?" Какая вдруг перемена с
губернатором: что с ним сделалось? куда делся торжественный, сухой и важный
тон и гордая мина? Его японское превосходительство смутился. Он вдруг
снизошел с высоты своего величия, как-то иначе стал сидеть, смотреть; потом
склонил немного голову на левую сторону и с умильной улыбкой, мягким,
вкрадчивым голосом говорил тихо и долго. "Хи, хи, хи!" - слышалось только из
Кичибе, который, как груда какая-нибудь, образующая фигурой опрокинутую
вверх дном шлюпку, лежал на полу, судорожно подергиваясь от этого всем
существом его произносимого "хи". Губернатор говорил, что "японскому глазу
больно видеть чужие суда в других портах Японии, кроме Нагасаки; что ответа
мы тем не ускорим, когда пойдем сами", и т. п.
После "делового" разговора начались взаимные учтивости. С обеих сторон
уверяли, что очень рады познакомиться. Мы не лгали: нам в самом деле
любопытно было видеть губернатора, тем более что мы месяц не сходили с
фрегата и во всяком случае видели в этом развлечение. Но за г-на Овосаву
можно было поручиться, что в нем в эту минуту сидел сам отец лжи, дьявол, к
которому он нас, конечно, и посылал мысленно. Говорят, не в пору гость хуже
татарина: в этом смысле русские были для него действительно хуже татар. Я
сказал выше, что Овосаве оставалось всего каких-нибудь два месяца до
отъезда, когда мы приехали. Событие это, то есть наш приход, так важно для
Японии, что правительство сочло необходимым присутствие обоих губернаторов в
Нагасаки. Не правда ли, что Овосава Бунго-но имел причину сетовать на наше
посещение?
После размена учтивостей губернатор встал и хотел было уходить, но
адмирал предложил еще некоторые вопросы. Губернатор просил отложить их до
другого времени, опасаясь, конечно, всяких вопросов, на которые, без
разрешения из Едо, не знал, что отвечать. Он раскланялся и скрылся. Мы пошли
назад. За нами толпа чиновников и переводчиков. Тут был и Баба-Городзаймон.
"Здравствуй, Баба!" - сказал я, уж не помню, на каком языке. Он приветливо
кивнул головой. Тут мы видели его чуть ли не в последний раз. Его в тот же
день услали с нашим письмом в Едо. Он был счастлив: он тоже отслужил
годичный срок и готовился уехать с губернатором к семейству, в объятия
супруги, а может быть и супруг: у них многоженство не запрещено.
Проходя через отдыхальню, мы были остановлены переводчиками. Они
заступили нам дорогу и просили покушать. В комнате стоял большой, прекрасно
сервированный стол, уставленный блюдами, бутылками всех форм, с мадерой,
бордо, и чего-чего там не было! И всё на европейский лад. Вероятно, стол,
посуда и вина, а может быть и кушанья, взяты были у голландцев. Адмирал
приказал повторить свое неизбежное условие, то есть чтоб губернатор
участвовал в завтраке. Кичибе, кланяясь, разводил руками, давился судорожным
смехом, и всё двигался к столу, усердно приглашая и нас. Другие не отставали
от него, улыбались, приседали - всё напрасно. Мы покосились на завтрак, но
твердо прошли мимо, не слушая переводчиков. Едва мы вышли на крыльцо, музыка
заиграла, караул отдал честь полномочному, и мы в прежнем порядке двинулись
к пристани.
На пристани вдруг вижу в руках у Фаддеева и у прочих наших слуг те
самые ящики с конфектами, которые ставили перед нами. "Что это у тебя?" -
спросил я. "Коробки какие-то". - "Где ты взял?" - "Китаец дал... то бишь
японец". - "Зачем?" - "Не могу знать". - "Зачем же ты брал, когда не
знаешь?" - "Отчего не взять? Он сказал: на вот, возьми, отнеси домой,
господам". - "Как же он тебе сказал, на каком языке?" - "По-своему". - "А ты
понял!" - "Понял, ваше высокоблагородие. Чего не понять? говорит да дает
коробки, так значит: отнеси господам".
Вон этот ящик стоит и теперь у меня на комоде. Хотя разрушительная
десница Фаддеева уже коснулась его, но он может доехать, пожалуй, до России.
В нем лежит пока табак, японский же.
- Чего вам дали? - спросили мы музыкантов на пристани.
- По рюмке воды, - угрюмо отвечало несколько голосов.
- Неужели? - спросил кто-то.
- Точно так, ваше благородие.
- Что ж вы?
- Выпили.
- Зачем же?
- Мы думали, что это... не вода.
- Да, может быть, вода-то хорошая? - спросил я.
- Нешто: лучше морской, - отвечал один.
- Это полезно для здоровья, - заметил я.
Трезвые артисты кинули на меня несколько мрачных взглядов. Матросы
долго не давали прохода музыкантам, напоминая им японское угощение.
Едва мы тронулись в обратный путь, японские лодки опять бросились за
нами с криком "Оссильян!", взапуски, стараясь перегнать нас, и опять
напрасно.




ДНЕВНИК


С 15 сентября по 11 ноября

15 и 16 сентября.
Вчера приезжали японцы, вызванные нами: два оппер-баниоса. Их побранили
за то, что лодки японские осмеливаются становиться близко; сказали, что
будем насильно отбуксировывать их дальше и ездить кататься за линию лодок.
Наш транспорт облепили лодки, с расспросами, где он был да долго ли и т. п.
Мало этого: переводчики приехали еще к нам, вызвали Посьета из-за обеда
узнать, правду ли объявили им. Он рассердился и сказал, чтоб они об этом
вперед не спрашивали; что они во зло употребляют наше снисхождение. Сегодня
были японцы с ответом от губернатора, что если мы желаем, то можем стать на
внутренний рейд, но не очень близко к берегу, потому что будто бы помешаем
движению японских лодок на пристани. Говорят, сегодня приехал новый
губернатор на смену Овосава Бунго-но. Нового зовут Мизно
Чикого-но-ками-сама. У нас был еще новый, приехавший из Едо же переводчик
Эйноске. Я спал и не видал никого. Приезжие и вида не показывают, что
американцы были у них в Едо. Они думают, что мы и не знаем об этом; что
вообще в Европе, как у них, можно утаить, что, например, целая эскадра идет
куда-нибудь или что одно государство может не знать, что другое воюет с
третьим. Адмирал хочет посылать транспорт опять в Шанхай, узнать: война или
мир в Европе?
А тепло, хорошо; дед два раза лукаво заглядывал в мою каюту: "У вас
опять тепло, - говорил он утром, - а то было засвежело". А у меня жарко до
духоты. "Отлично, тепло!" - говорит он обыкновенно, войдя ко мне и отирая
пот с подбородка. В самом деле 21№ по Реом<юру> тепла в тени.

17-го.
Весь день и вчера всю ночь писали бумаги в Петербург; не до посетителей
было, между тем они приезжали опять предложить нам стать на внутренний рейд.
Им сказано, что хотим стать дальше, нежели они указали. Они поехали
предупредить губернатора и завтра хотели быть с ответом. О береге всё еще ни
слова: выжидают, не уйдем ли. Вероятно, губернатору велено не отводить
места, пока в Едо не прочтут письма из России и не узнают, в чем дело, в
надежде, что, может быть, и на берег выходить не понадобится.

18, 19, 20-го.
Приехали гокейнсы и переводчики: один гокейнс - новый, с глупым лицом,
приехавший с другим губернатором из Едо. Я познакомился с новым переводчиком
Эйноске. Он говорит по-английски очень мало, но понимает почти всё. Он
научился у голландцев, из которых некоторые знают английский язык. Эйноске
учится немного и по-французски. Он сказал, что у него много книг, большею
частию голландских; есть и французские. По-голландски он, по словам Посьета,
знает хорошо. Они привезли приглашение стать на рейд, где мы хотели; даже
усердно приглашали, настаивали, чтоб фрегат со второго рейда перешел в
проход, ведущий на ближайший к Нагасаки рейд. Адмирал, напротив, хотел, чтоб
суда наши растянулись и чтоб корвет стал при входе на внутренний рейд, шкуна
и транспорт поместились в самом проходе, а фрегат остался бы на втором
рейде, который нужно было удержать за собой. Иначе, лишь только фрегат вошел
бы в проход, японцы выстроили бы линию из своих лодок позади его и
загородили бы нам второй рейд, на котором нельзя было бы кататься на
шлюпках; а они этого и добивались. Но мы поняли и не согласились. А как
упрашивали они, утверждая, что они хлопочут только из того, чтоб нам было
покойнее! "Вы у нас гости, - говорил Эйноске, - представьте, что пошел в
саду дождь и старшему гостю (разумея фрегат) предлагают зонтик, а он
отказывается..." - "Чтоб уступить его младшим (мелким судам)", - прибавил
Посьет.
Японские лодки вздумали мешать нашим ездить подальше и даже махали,
чтоб те воротились. Сейчас подняли красный флаг, которым у нас вызывают
гокейнсов: им объявили, чтоб этого не было; что если их лодки будут
подходить близко, то их отведут силой дальше. Вообще их приняли сухо, а
адмирал вовсе не принял, хотя они желали видеть его. Он приказал объявить
им, что "и так много делают снисхождения, исполняя их обычаи: не ездят на
берег; пришли в Нагасаки, а не в Едо, тогда как могли бы сделать это, а они
не ценят ничего этого, и потому кататься будем".
19 числа перетянулись на новое место. Для буксировки двух судов, в
случае нужды, пришло 180 лодок. Они вплоть стали к фрегату: гребцы, по
обыкновению, голые; немногие были в простых, грубых, синих полухалатах.
Много маленьких девчонок (эти все одеты чинно), но женщины ни одной. Мы из
окон бросали им хлеб, деньги, роздали по чарке рому: они всё хватали с
жадностью. Их много налезло на пушки, в порта. Крик, гам!
Корвет перетянулся, потом транспорт, а там и мы, но без помощи японцев,
а сами, на парусах. Теперь ближе к берегу. Я целый день смотрел в трубу на
домы, деревья. Всё хижины да дрянные батареи с пушками на развалившихся
станках. Видел я внутренность хижин: они без окон, только со входами; видел
голых мужчин и женщин, тоже голых сверху до пояса: у них надета синяя
простая юбка - и только. На порогах, как везде, бегают и играют ребятишки;
слышу лай собак, но редко.

21-го.
Сегодня жарко, а вечером поднялся крепкий ветер; отдали другой якорь.
Японцев не было: свежо, да и незачем; притом в последний раз холодно
расстались.
Вечером была славная картина: заходящее солнце вдруг ударило на дальний
холм, выглядывавший из-за двух ближайших гор, у подошвы которых лежит
Нагасаки. Бледная зелень ярко блеснула на минуту, лучи покинули ее и
осветили гору, потом пали на город, а гора уже потемнела; лучи заглядывали в
каждую впадину, ласкали крутизны, которые, вслед за тем, темнели, потом
облили блеском разом три небольшие холма, налево от Нагасаки, и, наконец, по
всему берегу хлынул свет, как золото. Маленькие бухты, хижины, батареи,
кусты, густо росшие по окраинам скал, как исполинские букеты, вдруг
озарились - всё было картина, поэзия, всё, кроме батарей и японцев. С этими
никакие лучи не сделали бы ничего.

24-го.
Ничего не было, и даже никого: японцы, очевидно, сердятся за нашу
настойчивость кататься по рейду, несмотря на караульные лодки, а может быть,
и за холодный прием.
25-го сентября - ровно год, как на "Палладе" подняли флаг и она вышла
на кронштадтский рейд: значит, поход начался. У нас праздник, молебен и
большой обед. Вызвали японцев: приехал Хагивари-Матаса, старший из баниосов,
только что прибывший из Едо с новым губернатором.
Японцев опять погладили по голове: позвали в адмиральскую каюту,
угостили наливкой и чаем и спросили о месте на берегу. Они сказали, что
через день или два надеются получить ответ из Едо. Им объявили, что мы не
прочь ввести и фрегат в проход, если только они снимут цепь лодок,
заграждающих вход туда. Они сначала сослались, по обыкновению, на свои
законы, потом сказали, что люди, нанимаясь в караул на лодках, снискивают
себе этим пропитание. Посьет, по приказанию адмирала, отвечал, что ведь
законы их не вечны, а всего существуют лет двести, то есть стеснительные
законы относительно иностранцев, и что пора их отменить, уступая
обстоятельствам. Эйноске очень умно и основательно отвечал: "Вы понимаете,
отчего у нас эти законы таковы (тут он показал рукой, каковы они, то есть
стеснительны, но сказать не смел), нет сомнения, что они должны измениться.
Но корабли европейские, - прибавил он, - начали посещать, прилежно и во
множестве, Нагасаки всего лет десять, и потому не было надобности менять".
Вот как поговаривают нынче японцы! А давно ли они не боялись скрутить
руки и ноги приезжим гостям? давно ли называли европейские правительства
дерзкими за то, что те смели писать к ним?
У нас всё еще веселятся по поводу годовщины выхода в море. Музыка
играет, песенники поют. Матросы тоже пировали, получив от начальства по
лишней чарке. Были забавные сцены. В кают-компанию пришел к старшему офицеру
писарь с жалобой на музыканта Макарова, что он изломал ему спину. "И
больно?" - спросили его. "Точно так-с, - отвечал он с той улыбкой человека
навеселе, в которой умещаются и обида и удовольствие, - писать вовсе не
могу", - прибавил он, с влажными глазами и с той же улыбкой, и старался
водить рукой по воздуху, будто пишет. "Да, видно, Макаров пьян?" - "Точно
так-с". Позвали Макарова. Тот был трезвее его и хранил важную и угрюмую
мину. "За что ты прибил его?" - был вопрос. "Я не прибил, я только ударил
его в грудь..." - сказал он. "Точно так-с, в грудь", - подтвердил писарь.
"За что ж ты его?" - "С кулаком к роже лез!" - отвечал Макаров. "Ты лез?" -
"Точно так-с, лез", - отвечал писарь. Все хохотали. Прогнали обоих и велели
помириться.
Вечером другая комедия: стали бить зорю: вдруг тот, кто играет на
рожке, заиграл совсем другое. Вахтенный офицер строго остановил его. Когда
всё кончили, он подошел к нему. Матрос был не очень боек от природы, что
показывало и лицо его. "Что ты заиграл?" - спросил офицер. Молчание. "Что ты
заиграл?" - "Ошибся! - отвечал тот, - забыл". - "А есть не забываешь?" -
"Никак нет-с". - "Сколько раз в день?" - "Два раза". - "Когда?" - "За обедом
и за ужином". - "А за завтраком?" - "И за завтраком". - "Стало быть, сколько
же раз?" - "Два раза". - "Как два раза: обед?" - "Точно так". - "Ужин?" -
"Ужин". - "И завтрак?" - "Точно так-с". - "Сколько же раз?" - "Два раза..."
- "А за завтраком?" - "Это не еда, это кашица".

27-го.
Ни одного японца не было. Утро ясное и свежее, ветерок; не более 15 или
16№ тепла. Наши гонялись на шлюпках и заезжали далеко, к неудовольствию
японцев. Их маленькие лодки отделились от больших и пошли, не знаю зачем, за
нашими катерами. Было свежо, катера делали длинные и короткие галсы, вдруг
поворачивали, лавировали и обрез?ли один другого, то есть пересекали,
гоняясь, друг другу путь. Те остановились и не знали, что им делать. Я стоял
на юте, и одна японская лодка, проходя мимо, показала на наших. Я отвечал
жестом, что они далеко будут кататься.
Наши и корветные офицеры играли "Женитьбу" Гоголя и "Тяжбу". Сцена была
на шканцах корвета. "Тяжба" - на нагасакском рейде! Я знал о приготовлениях;
шли репетиции, барон Крюднер дирижировал всем; мне не хотелось ехать: я
думал, что чересчур будет жалко видеть. Однако ничего, вышло недурно, мичман
Зеленый хоть куда: у него природный юмор, да он еще насмотрелся на лучших
наших комических актеров. Смешон Лосев свахой. Всё это было чрезвычайно
забавно, по оригинальности, самой неловкости актеров. Едучи с корвета, я
видел одну из тех картин, которые видишь в живописи и не веришь: луну над
гладкой водой, силуэт тихо качающегося фрегата, кругом темные, спящие холмы
и огни на лодках и горах. Я вспомнил картины Айвазовского.

28 и 29-го.
Японцы приезжали от губернатора сказать, что он не может совсем снять
лодок в проходе; это вчера, а сегодня, то есть 29-го, объявили, что
губернатор желал бы совсем закрыть проезд посредине, а открыть с боков, у
берега, отведя по одной лодке. Адмирал приказал сказать, что если это
сделают, так он велит своим шлюпкам отвести насильно лодки, которые
осмелятся заставить собою средний проход к корвету. Переводчики, увидев, что
с ними не шутят, тотчас убрались и чаю не пили.
Вчера привезли свежей и отличной рыбы, похожей на форель, и огромной.
Одной стало на тридцать человек, и десятка три пронсов (раков, вроде
шримсов, только большего размера), превкусных. Погода как летняя, в полдень
17 градусов в тени, но по ночам холодно.
Мой дневник похож на журнал заключенного - не правда ли? Что делать!
Здесь почти тюрьма и есть, хотя природа прекрасная, человек смышлен, ловок,
силен, но пока еще не умеет жить нормально и разумно. Странно покажется, что
мы здесь не умираем со скуки, не сходя с фрегата; некогда скучать: работа
есть у всех. Адмирал не может видеть праздного человека; чуть увидит
кого-нибудь без дела, сейчас что-нибудь и предложит: то бумагу написать, а
казалось, можно бы morgen, morgen, nur nicht heute,1 кому посоветует
прочесть какую-нибудь книгу; сам даже возьмет на себя труд выбрать ее в
своей библиотеке и укажет, что прочесть или перевести из нее.

30-го.
Ничего замечательного. Требовали баниосов, но они не явились:
рассердились, вероятно, на нас за то, что мы пригрозили отбуксировать их
лодки прочь, как только они вздумают мешать нам, и вообще с ними стали
действовать порешительнее. Они привезли провизию и, между прочим, больших
круглых раков, видом похожих на пауков. Но эти раки мне не понравились:
клешней у них нет, и шеи тоже, именно нет того, что хорошо в раках; ноги
недурны, но крепки; в средине рака много всякой дряни, но есть и белое мясо,
которым наполнен низ всей чашки.
Вечером была всенощная накануне Покрова. После службы я ходил по юту и
нечаянно наткнулся на разговор мичмана Болтина с сигнальщиком Феодоровым,
тем самым, который ошибся и вместо повестки к зоре заиграл повестку к
молитве. Этот Феодоров отличался крайней простотой. "Смотри в трубу на луну,
- говорил ему Болтин, ходивший по юту, - и как скоро увидишь там
трех-четырех человек, скажи мне". - "Слушаю-с". Он стал смотреть и долго
смотрел. "Что ж ты ничего не говоришь?" - "Да там всего только двое, ваше
благородие". - "Что же они делают?" - "Ничего-с". - "Ну, смотри". - "Что ж
это за люди?" - спросил Болтин. Тот молчал. "Говори же!" - "Каин и Авель", -
отвечал он. "Вот еще заметь эти две звезды и помни, как их зовут: вот эту
Венера, а ту Юпитер". - "Слушаю-с". - "И если что-нибудь с ними случится,
донеси". - "Слушаю-с". И он серьезно стал смотреть в ту сторону. Чрез минуту
я спросил его, в каких местах он бывал с тех пор, как мы вышли из Англии. Он
молчал. "Говори же!" - "На Надежде" (Мыс Доброй Надежды). - "А до этого?" -
"Забыл". - "Вспомни!" Он молчал. "Где же?" Молчал. "Ну припомни названия
разных вин, так доберешься". Молчание. "Какие же есть вина?" - "Пенное". -
"Ну а французские?" - "Ренское". - "А мадера?" - "Точно-с, есть и мадера. Мы
и сами там были", - добавил он. "А что же звезды?" - вдруг спросил Болтин.
Феодоров беспокойно оглянулся: хвать - одной нет; она уже скрылась за
горизонт. "Где же?" - "Только одна осталась". - "А где другая?" - "Не могу
знать". - "А как ее зовут?" Молчание. "Ну, как?" - "Мадера", - подумав,
отвечал Феодоров. "А другую?" - "Питер", - сказал он. И это было нам
развлечение, за неимением других.

Октября 1-го.
Праздник у нас, и в природе праздник. Вспомните наши ясно-прохладные
осенние дни, когда, где-нибудь в роще или длинной аллее сада, гуляешь по
устланным увядшими листьями дорожкам; когда в тени так свежо, а чуть выйдешь
на солнышко, вдруг осветит и огреет оно, как летом, даже станет жарко; но
лишь распахнешься, от севера понесется такой пронзительный и приятный
ветерок, что надо закрыться. А небо синее, всё светло, нарядно. Здесь тоже,
хоть и 32№ <северной> широты, а погода, как у нас. Только вечернее небо,
перед захождением и восхождением солнца, великолепно и непохоже на наше. Вот
и сегодня то же: бледно-зеленый, чудесный, фантастический колорит, в котором
есть что-то грустное; чрез минуту зеленый цвет перешел в фиолетовый; в
вышине несутся клочки бурых и палевых облаков, и наконец весь горизонт облит
пурпуром и золотом - последние следы солнца; очень похоже на тропики.
Японцев, кажется, не было... ах, виноват - были, были: с рыбой и
раками. Баниосы всё не едут: они боятся показаться, думая, как бы им не
досталось за то, что не разгоняют лодок, а может быть, они, видя нашу
кротость, небрежничают и не едут. Но стоит только сказать, что мы сейчас
сами пойдем на шлюпках в Нагасаки, - тотчас явятся, нет сомнения. Если
попугать их и потребовать губернатора - и тот приедет. Но тогда понадобилось
бы изменить уже навсегда принятый адмиралом образ действия, то есть кротость
и вежливость.
Иногда, однако ж, не мешало бы пугнуть их порядком. Вот сегодня,
например, часу в восьмом вечера, была какая-то процессия. Одну большую лодку
тащили на буксире двадцать небольших с фонарями; шествие сопровождалось
неистовыми криками; лодки шли с островов к городу; наши, К. Н. Посьет и Н.
Назимов (бывший у нас), поехали на двух шлюпках к корвету, в проход; в
шлюпку Посьета пустили поленом, а в Назимова хотели плеснуть водой, да не
попали - грубая выходка простого народа! Посьет сейчас же поворотил и
приблизился к лодке; там было человек двадцать: все присмирели, спрятавшись
на дно лодки.

2-го и 3-го.
Так и есть: страх сильно может действовать. Вчера, второго сентября,
послали записку к японцам с извещением, что если не явятся баниосы, то один
из офицеров послан будет за ними в город. Поздно вечером приехал переводчик
сказать, что баниосы завтра будут в 12 часов.
Явились в 11 часов трое: Ойе-Саброски, другой, прибывший из Едо, и
третий, новый. Они извинились, что не ехали долго, сваливая всё на
переводчика, который будто не так растолковал, и сказали, что этого вперед
уже не случится. Вчера отвели насильно две их лодки дальше от фрегата; сам я
не видал этого, но, говорят, забавно было смотреть, как они замахали руками,
когда наши катера подошли, приподняли их якорь и оттащили далеко. Баниосы ни
слова об этом. Им сказали о брошенном полене со шлюпки и о других глупостях:
они извинялись, отговариваясь, что не знали об этом. Вчерашняя процессия -
шествие лодок - просто визит управляющего князя Физенского голландцам, а не
религиозный праздник, как мы думали. О береге сказали, что ежедневно ждут
ответа.
Сегодня суббота: по обыкновению, привезли провизию и помешали опять
служить всенощную. Кроме зелени всякого рода, рыбы и гомаров привезли, между
прочим, маленького живого оленя или лань, за неимением свиней; говорят, что
больше нет; остались поросята, но те нужны для приплода.
С баниосами были переводчики Льода и Cьоза. Я вслушивался в японский
язык и нашел, что он очень звучен. В нем гласные преобладают, особенно в
окончаниях. Нет ничего грубого, гортанного, как в прочих восточных языках. А
баниосы сказали, что русский язык похож будто на китайский, - спасибо! Мы
заказали привезти много вещей, вееров, лакированных ящиков и тому подобного.
Не знаем, привезут ли.

4-го.
Воскресенье: началось, по обыкновению, обедней, потом приезжали
переводчики сказать, что исполнят наше желание и отведут лодки дальше, но
только просили, чтоб мы сами этого не делали. Мы объявили им накануне, что,
видно, губернаторские приказания не исполняются, так мы, пожалуй, возьмем на
себя труд помочь его превосходительству и будем отбуксировывать. Вечер у нас
был замечательный. Когда стемнело, мы видим вдруг в проливе, ведущем к
городу, как будто две звезды плывут к нам; но это не японские огни - нет,
что-то яркое, живое, вспыхивающее. Мы стали смотреть в ночную трубу, но всё
потухло; видим только: плывут две лодки; они подплыли к корме, и вдруг
раздалось мелодическое пение... Серенада! это корветские офицеры с
маленькими камчадалами, певчими, затеяли серенаду из русских и цыганских
песен. Долго плавали они при лунном свете около фрегата и жгли фальшфейеры;
мы стояли на юте и молча слушали. Адмирал поблагодарил, когда они кончили, и
позвал офицеров пить чай. Маленьких певчих напоили тоже чаем. Японская
лодка, завидев яркие огни, отделилась от прочих и подошла, но не близко: не
смела и, вероятно, заслушалась новых сирен, потому что остановилась и долго
колыхалась на одном месте.

5-го.
Сегодня дождь, но теплый, почти летний, так что даже кот Васька не
уходил с юта, а только сел под гик. Мы видели, что две лодки, с значками и
пиками, развозили по караульным лодкам приказания, после чего эти отходили и
становились гораздо дальше. Адмирал не приказал уже больше и упоминать о
лодках. Только если последние станут преследовать наши, велено брать их на
буксир и таскать с собой.

6, 7, 8, 9 и 10-го.
Зарезали лань и ели во всех видах: в котлетах, в жарком - отлично!
точно лучшая говядина, только нежнее и мягче. П. А. Тихменев косится на
лань: он не может есть раков и зайца и т. п. "Не показано, - говорит, - да и
противно". Про лань говорит, что это "собака". За десертом подавали новый
фрукт здешний, по-голландски называемый kakies, красно-желтый, мягкий,
сладкий и прохладительный, вроде сливы; но это не слива, а род фиги или
смоквы, как называет отец Аввакум, привезенной будто бы сюда еще
португальцами и называющейся у них какофига. Отец Аввакум говорит, что и в
Китае таких плодов много... Но не до лани и не до плодов теперь: много
нового и важного.
7-го октября был ровно год, как мы вышли из Кронштадта. Этот день
прошел скромно. Я живо вспомнил, как, год назад, я в первый раз вступил на
море и зажил новою жизнью, как из покойной комнаты и постели перешел в койку
и на колеблющуюся под ногами палубу, как неблагосклонно встретило нас море,
засвистал ветер, заходили волны; вспомнил снег и дождь, зубную боль - и
прощанье с друзьями...
Я видел наконец японских дам: те же юбки, как и у мужчин, закрывающие
горло кофты, только не бритая голова, и у тех, которые попорядочнее, сзади
булавка поддерживает косу. Все они смуглянки, и куда нехороши собой!
Говорят, они нескромно ведут себя - не знаю, не видал и не хочу чернить
репутации японских женщин. Их нынче много ездит около фрегата: всё
некрасивые, чернозубые; большею частью смотрят смело и смеются; а те из них,
которые получше собой и понаряднее одеты, прикрываются веером.
Но это всё неважное: где же важное? А вот: 9-го октября, после обеда,
сказали, что едут гокейнсы. И это не важность: мы привыкли. Вахтенный офицер
посылает сказать обыкновенно К. Н. Посьету. Гокейнсов повели в капитанскую
каюту. Я был там. "А! Ойе-Саброски! Кичибе!" - встретил я их, весело подавая
руки; но они молча, едва отвечая на поклон, брали руку. Что это значит? Они,
такие ласковые и учтивые, особенно Саброски: он шутник и хохотун, а тут...
Да что это у всех такая торжественная мина; никто не улыбается?
- Болен, что ли, Саброски? - спросил я.
- Нет...
- Что ж он такой скучный, да и все?
Ответа не было. Только Кичибе постоянно показывал верхние зубы и
суетился по обыкновению: то побежит вперед баниосов, то воротится и крякнет
и нехотя улыбается. И Эйноске тут. У этого черты лица правильные, взгляд
смелый, не то что у тех.
Из разговоров, из обнаруживаемой по временам зависти, с какою глядят на
нас и на всё европейское Эйноске, Сьоза, Нарабайоси 2-й, видно, что они
чувствуют и сознают свое положение, грустят и представляют немую, покорную
оппозицию: это jeune Japon*. Садагора - нянька, приставленная к голландцам и
гроза их, Льода, напротив, принадлежит, кажется, к разряду застарелых и
закоснелых японцев. Они похожи на тех загрубевших в преданиях слуг, которые
придерживаются старины; их ничем не переломаешь. Они находят всё старое
прекрасным, перемен не желают и всё новое считают грехом. Садагора - старый,
грубый циник, Льода, напротив, льстивый, кланяющийся плут. Кичибе составляет
juste milieu** между тем и другим; он посвежее их: у него нет застарелой
ненависти к новому и веры в японскую систему правления, но ему не угнаться и
за новыми. Он просто служит за жалованье, кому и как хотите. Есть еще Ясиро,
Кичибе-сын и много подростков, всё кандидаты в переводчики. У них
наследственные должности: сын по большей части занимает место отца.

* молодая Япония - франц.
** золотая середина - франц.

Баниосы объявили, что они желают поговорить с адмиралом. Мы с Посьетом
давай ломать голову о чем? "Верно, о месте", - говорил он. "Но нерадостное,
должно быть!" - прибавил я. Я сказал адмиралу о их желании. Он велел пустить
их к себе. Все сели; воцарилось молчание. Саброски повесил голову совсем на
грудь; другой баниос, подслеповатый, громоздкий старик, с толстым лицом,
смотрел осовелыми глазами на всё и по временам зевал; третий, маленький,
совсем исчезал между ними, стараясь подделаться под мину и позу своих
соседей. Эйноске задумчиво молчал. Один Кичибе гоголем сидел и ждал, когда
ему велят говорить. Мы ждали, что будет.
Наконец Саброски, вздохнув глубоко и прищурив глаза, начал говорить так
тихо, как дух, как будто у него не было ни губ, ни языка, ни горла; он
говорил вздохами; кончил, испустив продолжительный вздох. Кичибе, с своей
улыбкой, с ясным взглядом и наклоненной головой, просто, без вздохов и
печали, объявил, что сиогун, ни больше ни меньше, как gestorben - умер!
Мы окаменели на минуту, потом - ничего. "Скажите, - заметил адмирал
чиновниками, - что я вполне разделяю их печаль". Баниосы поклонились,
некоторые опять вздохнули, Ойе вновь заговорил шепотом. "Хи! хи! хи!" -
слышалось только от Кичибе, как предсмертная икота. Потом он, потянув воздух
в себя, начал переводить, по обычаю, расстановисто, с спирающимся хохотом в
горле - знак, что передает какой-нибудь отказ и этим хохотом смягчает его,
золотит пилюлю. "Из Едо... по этому печальному случаю... получить скоро
ответ - хо-хо-хо - унмоглик, невозможно!" - досказал он наконец так, как
будто из него выдавили последние слова.
На это приказано отвечать, что возражение пришлют письменное. "Все
заняты похоронами покойного и восшествием на престол нового сиогуна, -
продолжил Кичибе переводить, - всё это требует церемоний" и т. п. Велено
было спросить: скоро ли отведут нам место на берегу? Долго говорил Саброски
ответ. Кичибе, выслушав его, сказал, что "из Едо об этом... - тут горло ему
совсем заперло смехом - не получено никакого разрешения". - "Однако ж могли
получить три раза, - строго заметили ему, - отчего же нет ответа?" Кичибе
перевел вопрос, потом, выслушав возражение, начал: "Из Едо не получено об
этом никакого - хо-хо-хо - разрешения". "Это мы слышали, - переводил К. Н.
Посьет, - но будет ли разрешение и скоро ли? нам надо поверять хронометры.
Вы не цените нашей вежливости и внимания: другие давно бы съехали сами.
Теперь мы видим, что Нагасаки просто западня, в которую заманивают
иностранцев, чтоб водить и обманывать. От столицы далеко, переговоры
наскучат, гости утомятся и уйдут - вот ваша цель! Но об этом узнает вся
Европа; и ни одно судно не пойдет сюда, а в Едо - будьте уверены". Кичибе
опять передал и опять начал свое: "Из Едо... не получено - хо-хо-хо!...
никакого..."
Хоть кого из терпения выведут! "Спросите губернатора: намерен ли он
дать нам место или нет? Чтоб завтра был ответ!" - были последние слова,
которыми и кончилось заседание.
Потом им подали чаю и наливки. Они выпили по рюмке, подняли головы,
оставили печальный тон, заговорили весело, зевали кругом на стены, на
картины, на мебель; совсем развеселились; печали ни следа, так что мы стали
догадываться, не хитрят ли они, не выдумали ли, если не всё, так эпоху
события. По их словам, сиогун умер 14 августа, а мы пришли 10-го. Может
быть, он умер и в прошлом году, а они сказали, что теперь, в надежде, не
уйдем ли. Поверить их трудно: они, может быть, и от своих скрывают такой
случай, по крайней мере, долго. Мы не знали, что и подумать, толковали и
догадывались. Адмирал приказал написать губернатору, что мы подождем ответа
из Едо на письмо из России, которое, как они сами говорят, разошлось в пути
с известием о смерти сиогуна. Верховный совет не знал, в чем дело, и потому
ответа дать не мог. Но как же такое известие могло идти более двух месяцев
из Едо до Нагасаки, тогда как в три недели можно съездить взад и вперед?
Нечисто! Ясно, что сиогун или умер позже, или они знали раньше, да без
надобности не объявили нам об этом, или, наконец, вовсе не умер. Последнее,
однако ж, невероятно: народ, уважающий так глубоко своих государей, не
употребит такого предлога для побуждения, и то не наверное, иностранцев к
отплытию. Адмирал, между прочим, приказал прибавить в письме, что "это
событие случилось до получения первых наших бумаг и не помешало им
распорядиться принятием их, также определить церемониал свидания российского
полномочного с губернатором и т. п., стало быть, не помешает и дальнейшим
распоряжениям, так как ход государственных дел в такой большой империи
остановиться не может, несмотря ни на какие обстоятельства. Поэтому мы
подождем ответа из горочью и вообще не покинем японских берегов без
окончательного решения дела, которое нас сюда привело".
Так японцам не удалось и это крайнее средство, то есть объявление о
смерти сиогуна, чтоб заставить адмирала изменить намерение: непременно
дождаться ответа. Должно быть, в самом деле японскому глазу больно видеть
чужие суда у себя в гостях! А они, без сомнения, надеялись, что лишь только
они сделают такое важное возражение, адмирал уйдет, они ответ пришлют года
через два, конечно отрицательный, и так дело затянется на неопределенный и
продолжительный срок.
Через день японцы приехали с ответом от губернатора о месте на берегу,
и опять Кичибе начал: "Из Едо... не получено" и т. п. Адмирал не принял их.
Посьет сказал им, что он передал адмиралу ответ и не знает, что он
предпримет, потому что его превосходительство ничего не отвечал.
Это пугает наших милых хозяев: они уж раз приезжали за какими-то
пустяками, а собственно затем, чтоб увериться, не затеваем ли мы что-нибудь,
не проговоримся ли о своих намерениях. И точно затеваем: хотим сами съехать
на берег с хронометрами. Посьет уж запустил об этом словцо. Они всё
отзывались, что губернатор распорядиться не может, что ему за это
достанется. "Ну а если мы сами съедем или другие сделали бы это, тогда не
достанется?" - спросил он. "Это будет не дружески", - был ответ. "А это
по-дружески, когда вам говорят, что нам необходимо поверить хронометры, что
без этого нельзя в море идти, а вы не отводите места?" - "Из Едо...
хо-хо-хо... не получено", - начал Кичибе.
Подите с ними! Они стали ссылаться на свои законы, обычаи. На другое
утро приехал Кичибе и взял ответ к губернатору. Только что он отвалил,
явились и баниосы, а сегодня, 11 числа, они приехали сказать, что письмо
отдали, но что из Едо не получено и т. п. Потом заметили, зачем мы ездим
кругом горы Паппенберга. "Так хочется", - отвечали им.
На фрегате ничего особенного: баниосы ездят каждый день выведывать о
намерениях адмирала. Сегодня были двое младших переводчиков и двое
ондер-баниосов: они просили, нельзя ли нам не кататься слишком далеко,
потому что им велено следить за нами, а их лодки не угоняются за нашими. "Да
зачем вы следите?" - "Велено", - сказал высокий старик в синем халате. "Ведь
вы нам помешать не можете". - "Велено, что делать! Мы и сами желали бы, чтоб
это скорее изменилось", - прибавил он.
У меня между матросами есть несколько фаворитов, между ними Дьюпин,
широкоплечий, приземистый матрос, артиллерист. Он широк не в одних только
плечах. Его называют огневой, потому что он смотрит, между прочим, за
огнями; и когда крикнут где-нибудь в углу: "Фитиль!" - он мчится что есть
мочи по палубе подать огня. Специальность его, между прочим, состоит в том,
что он берет и приподнимает, как поднос, кранец с ядрами и картечью и,
поставив, только ухнет, а кранец весит пудов пять. Трудно встретить
человека, крепче и плотнее сложенного. Я часто разговариваю с ним.<|>"Жарко,
Дьюпин", - говорю я ему. "Точно так, тепло, хорошо, ваше высокоблагородие",
- отвечает он. А так тепло, что приходишь в совершенное отчаяние, не зная,
куда деться. "Да ты смотри не напейся холодного после работы, - говорю я
шутя, - или на сырости не ложись ночью". - "Слушаю, ваше высокоблагородие",
- отвечает он серьезно. "Я подарю тебе шерстяные чулки: надевай смотри". И
велел Фаддееву дать ему пару. Дьюпин еще в тропиках надел их и, встретив
меня, стал благодарить. "Благодарю покорнейше, ваше высокоблагородие, теперь
хорошо, тепло", - говорил он. "Холодно что-то, Дьюпин", - сказал я ему,
когда здесь вдруг наступили холода, так что надо было приниматься за
байковые сюртуки. "Точно так, ваше высокоблагородие, свеженько, хорошо". А
сам был босиком. "Что же ты босиком?" - спросил я. "Лучше: ноги не горят, да
и палубы не затопчешь сапогами". Вот я на днях сказал ему, что "видел, как
японец один поворачивает пушку, а вас тут, - прибавил я, - десятеро,
возитесь около одной пушки и насилу двигаете ее". - "Точно так, ваше
высокоблагородие", - отвечал он, - куда нам! Намедни и я видел, что волной
плеснуло на берег, вон на ту низенькую батарею, да и смыло пушку, она и
поплыла, а японец едет подле да и толкает ее к берегу. Уж такие пушки у
них!" Потом, подумав немного, он сказал: "Если б пришлось драться с ними,
ваше высокоблагородие, неужели нам ружья дадут?" - "А как же?" - "По лопарю
бы довольно". (Лопарь - конец толстой веревки.)

13-го октября.
Нового ничего. Холодно и ясно; превосходная погода: всё так светло,
празднично. Холмы и воды в блеске; островки и надводные камни в проливе, от
сильной рефракции, кажутся совершенно отставшими от воды; они как будто
висят на воздухе. Зори вечерние (утренних я никогда не вижу) обливают
золотом весь горизонт; зажгутся звезды, прежде всего Юпитер и Венера. Венера
горит ярко, как большая свеча. Вчера мы смотрели в трубу на Сатурна: хорошо
видели и кольца. У Юпитера видны три спутника; четвертый прячется за
планетой.

17, 18 и 19 октября.
Ждем судов наших и начинаем тревожиться. Ну, пусть транспорт медлит за
противным NO муссоном, лавируя миль по двадцати в сутки, а шкуна? Вот уж два
месяца, как ушла; а ей сказано, чтоб долее семи недель не быть. Делают
разные предположения.
Вчера, 18-го, адмирал приказал дать знать баниосам, чтоб они
продолжали, если хотят, ездить и без дела, а так, в гости, чтобы как можно
более сблизить их с нашими понятиями и образом жизни. Младшие переводчики
перепутали всё, и двое ондер-баниосов, не бывших ни разу, явились спросить,
что нам нужно, думая, что мы их вызывали за делом. Сегодня, 19-го, явились
опять двое, и, между прочим, Ойе-Саброски, "с маленькой просьбой от
губернатора, - сказали они, - завтра, 20-го, поедет князь Чикузен или
Цикузен, от одной пристани к другой в проливе, смотреть свои казармы и
войска, так не может ли корвет немного отодвинуться в сторону, потому что
князя будут сопровождать до ста лодок, так им трудно будет проехать". Им
отвечали, что гораздо удобнее лодкам обойти судно, нежели судну, особенно
военному, переходить с места на место. Так они и уехали.
С Саброски был полный, высокий ондер-баниос, но с таким неяпонским
лицом, что хоть сейчас в надворные советники, лишь только юбку долой, а юбка
штофная, голубая: славно бы кресло обить! Когда я стал заводить ящик с
После обеда, говорят, проезжал какой-то князь с поездом. Погода была
сегодня так хороша, тепла, как у нас в июле, и так ясна, как у нас никогда
не бывает. Но по вечерам вообще туманно, по ночам сыро и очень холодно.
Скучновато: новостей нет, и занятия как-то идут вяло. Почиваем, кушаем
превосходную рыбу ежедневно в ухе, в пирогах, холодную, жареную; раков тоже,
с клешнями, без клешней, толстокожих, с усами и без оных, круглых и длинных.
Уж некоторые, в том числе и я, начинаем жаловаться на расстройство желудка
от этой монашеской пищи. Фаддеев учится грамоте. Я было написал ему прописи,
но он избегает учиться у меня. Я застаю его за какой-то замасленной бумагой,
на которой написаны преуродливые азы. Фаддеев копирует их усердно и
превосходит уродливостью; а с моих не копирует.
- Кто написал тебе? - спросил я.
- Агапка, - отвечает он, - он взялся выучить меня писать.
- А ты что ему за это?
- Две чарки водки.

25-го.
Давно я не принимался за свой дневник: скучно что-то, и болен я. Между
тем много кое-чего бы надо было записать. Во-первых, с 20-го на 21-е, ночью
была жестокая гроза. Накануне и в тот день шел дождь, потом к вечеру начала
блистать молния. Всё это к ночи усиливалось. Ночь темная, ни зги не видно,
только молния вдруг обливала нестерпимым блеском весь залив и горы.
Осмотрели громовые отводы. Какие удары! молния блеснет - и долго спустя
глухо загремит гром - значит, далеко; но чрез минуту вдруг опять блеск почти
кровавый, и в то же мгновение раздается удар над самой палубой. И поминутно,
поминутно как будто начинает что-то сыпаться с гор: сначала в полтона, потом
загремит целым аккордом. Смотреть больно, слушать утомительно. Началось
часов с семи, а кончилось в 3-м часу ночи. Один раз молния упала так близко,
что часовой крикнул: "Огонь с фор-русленей упал!" В другой раз попала в
Паппенберг, в третий - в воду, близ кормы. Я видел сам. Недаром Кемпфер,
Головнин и другие пишут, что грозы ужасны в Японии. На другой день было
Наконец, 23-го утром, запалили японские пушки: "А! судно идет!"
Которое? Мы волновались. Кто поехал навстречу, кто влез на марсы, на салинги
- смотреть. Уж не англичане ли? Вот одолжат! Нет, это наш транспорт из
Шанхая с письмами, газетами и провизией.
21-го приехали Ойе-Саброски с Кичибе и Эйноске. Последний решительно
отказался от книг, которые предлагали ему и адмирал, и я: боится. Гокейнсы
сказали, что желали бы говорить с полномочным. Их повели в каюту. Они
объявили, что наконец получен ответ из Едо! Grande nouvelle! Мы
обрадовались. "Что такое? как? в чем дело?" - посыпались вопросы. Мы с
нетерпением ожидали, что позовут нас в Едо или скажут то, другое...
Но вот Кичибе потянул в себя воздух, улыбнулся самою сладчайшею из
своих улыбок - дурной признак! "Из Едо, - начал он давиться и кряхтеть, -
прислан ответ". - "Ну?" - "Что письма ваши прибыли туда... благополучно", -
выговорил он наконец, обливаясь потом, как будто дотащил воз до места. "Ну?"
- "Что... прибыли... благополучно!.." - повторил он. "Слышали. Еще что?" -
"Еще... только и есть!" - "Это не ответ", - заметили им. Они начали
оправдываться, что они не виноваты и т. п. Адмирал сказал, что он надеется
чрез несколько дней получить другой ответ, лучше и толковее этого. Потом
спросили их о месте на берегу. "Из Едо... - начал, кряхтя и улыбаясь,
Кичибе, - не получено..." И запел свою песню. "Знаем. Да что ж, будет ли
ответ? Это, видно, губернатор виноват: он не хотел представить об этом?"
Баниосы оправдывались, что нет, что ни он, ни они не виноваты. "Из Едо..." и
т. д.

29.
Давно ли мы жаловались на жар? давно ли нельзя было есть мяса, выпить
рюмки вина? А теперь, хоть и совестно, а приходится жаловаться на холод!
Погода ясная, ночи лунные, NO муссон дует с резким холодком. Опять всем
захотелось на юг, все бредят Манилой.
Вчера, 28-го, когда я только было собрался уснуть после обеда, мне
предложили кататься на шлюпке в море. Мы этим нет-нет да и напомним японцам,
что вода принадлежит всем и что мешать в этом они не могут, и таким образом
мы удерживаем это право за европейцами. Наши давно дразнят японцев, катаясь
на шлюпках.
Но знаете ли, что значит катанье у моряков? Вы думаете, может быть, что
это робкое и ленивое ползанье наших яликов и лодок по сонным водам прудов и
озер с дамами, при звуках музыки и т. п.? Нет: с такими понятиями о катанье
не советую вам принимать приглашения покататься с моряком: это всё равно,
если б вас посадили верхом на бешеную лошадь да предложили прогуляться.
Моряки катаются непременно на парусах, стало быть в ветер, чего многие не
любят, да еще в свежий ветер, то есть когда шлюпка лежит на боку и когда
белоголовые волны скачут выше борта, а иногда и за борт.
Ветер дул NO, свежий и порывистый: только наш катер отвалил, сейчас же
окрылился фоком, бизанью и кливером, сильно лег на бок и понесся пуще всякой
тройки. Едва мы подошли к проливцу между Паппенбергом и Ивосима, как вслед
за нами, по обыкновению, с разных точек бросились японские казенные лодки,
не стоящие уже кругом нас цепью, с тех пор как мы отбуксировали их прочь, а
кроющиеся под берегом. Лодки бросались не с тем, чтобы помешать нам, - куда
им! они и не догонят, а чтоб показать только перед старшими, что исполняют
обязанности караульных. Они бросаются, гребут, торопятся, и лишь только
дойдут до крайних мысов и скал, до выхода в открытое море, как спрячутся в
бухтах и ждут. А когда наши шлюпки появятся назад, японцы опять бросятся за
ними и толпой едут сзади, с криком, шумом, чтоб показать своим в гавани, что
будто и они ходили за нашими в море. Мы хохочем.
Едва наш катер вышел за ворота, на третий рейд, японские лодки
прижались к каменьям, к батареям и там остались. Паппенберг на минуту отнял
у нас ветер: сделался маленький штиль, но лишь только мы миновали гору,
катер пошел чесать. Волнение было крупное, катер высоко забирал носом,
становясь, как лошадь, на дыбы, и бил им по волне, перескакивая чрез нее,
как лошадь же. Куда тут японским лодкам! Матросы молча сидели на дне шлюпки,
мы на лавках, держась руками за борт и сжавшись в кучу, потому что
наклоненное положение катера всех сбивало в одну сторону.
Но холодно; я прятал руки в рукава или за пазуху, по карманам, носы у
нас посинели. Мы осмотрели, подойдя вплоть к берегу, прекрасную бухту,
которая лежит налево, как только входишь с моря на первый рейд. Я прежде не
видал ее, когда мы входили: тогда я занят был рассматриванием ближних
берегов, батарей и холмов.
А бухта отличная: на берегу видна деревня и ряд террас, обработанных до
последней крайности, до самых вершин утесов и вплоть до крутых обрывов к
морю, где уже одни каменья стоймя опускаются в океан и где никакая дикая
коза не влезет туда. Нет вершка необработанной земли, и всё в гору, в гору.
Везде посеян рис и овощи. Горы изрезаны по бокам уступами, и чтоб уступы не
обваливались, бока их укреплены мелким камнем, как и весь берег, так что
вода, в большом обилии необходимая для риса, может стекать по уступам, как
по лестнице, не разрушая их. Видели скот, потом множество ребятишек; вышло
несколько японцев из хижин и дач и стали в кучу, глядя, как мы то
остановимся, то подъедем к самому берегу, то удалимся, лавируя взад и
вперед. Мы глядели на некоторые беседки и храмы по высотам, любовались
длинною, идущею параллельно с берегом, кедровою аллеею.
Не думайте, чтобы храм был в самом деле храм, по нашим понятиям, в
архитектурном отношении что-нибудь господствующее не только над
окрестностью, но и над домами, - нет, это, по-нашему, изба, побольше других,
с несколько возвышенною кровлею, или какая-нибудь посеревшая от времени
большая беседка в старом заглохшем саду. Немудрено, что Кемпфер насчитал
такое множество храмов: по высотам их действительно много; но их, без трубы,
Какое бы славное предместие раскинулось в ней, если б она была в руках
европейцев! Да это еще будет и, может быть, скоро... Знаете, что на днях
сказал Матабе, один из ондер-толков, привозящий нам провизию? Его спросили:
отчего у них такие лодки, с этим разрезом на корме, куда могут хлестать
волны, и с этим неуклюжим, высоким рулем? Он сослался на закон, потом
сказал, что это худо: "Да ведь Япония не может долго оставаться в нынешнем
ее положении, - прибавил он, - скоро надо ожидать перемен". Каков Матабе? а
небойкий, невзрачный человек, и с таким простым, добрым и честным лицом!
Оттого, может быть, он и говорит так.
Глядя вчера на эти обработанные донельзя холмы, я вспомнил Гонконг и
особенно торговое заведение Джердина и Маттисона, занимающее целый угол. Там
тоже горы, да какие! не чета здешним: голый камень, а бухта удобна, берега
приглубы, суда закрыты от ветров. Что же Джердин? нанял китайцев, взял да и
срыл гору, построил огромное торговое заведение, магазины, а еще выше над
всем этим - великолепную виллу, сделал скаты, аллеи, насадил всего, что
растет под тропиками, - и живет, как бы жил в Англии, где-нибудь на острове
Вайте. Я не видал в Гонконге ни клочка обработанной земли, а везде срытые
горы для улиц да для дорог, для пристаней. Китайцы - а их там тысяч тридцать
- не боятся умереть с голоду. Они находят выгоднее строить европейцам
дворцы, копать землю, не всё для одного посева, как у себя в Китае, а
работать на судах, быть приказчиками и, наконец, торговать самим. Так должно
быть и, конечно, будет и здесь, как справедливо предсказывает Матабе.
Я иззяб с этим катаньем. Был пятый час в исходе; осеннее солнце спешило
спрятаться за горизонт, а мы спешили воротиться с моря засветло и проехали
между каменьями, оторвавшимися от гор, под самыми батареями, где японцы
строят домики для каждой пушки. Как издевался над этими домиками наш
артиллерист К. И. Лосев! Он толковал, что домик мешает углу обстрела и т. п.
Сторож японец начал браниться и кидать в нас каменья, но они едва падали у
ног его. Мы хохочем. Сзади нас катер - и тому то же, и там хохот. Вот
Паппенберг - и опять штиль у его подошвы. Катер вышел из ветра и стал прямо;
парус начал хлестать о мачту; матросы взялись за весла, а я в это время
осматривал Паппенберг. С западной его стороны отвалился большой камень с
кучей маленьких; между ними хлещет бурун; еще подальше от Паппенберга есть
такая же куча, которую исхлестали, округлили и избороздили волны, образовав
живописную группу, как будто великанов, в разных положениях, с детьми.
Когда в Нагасаки будет издаваться "Иллюстрация", непременно нарисуют
эти каменья. И Паппенберг тоже, и Крысий, другой, маленький, пушистый
островок. В тексте скажут, что с Паппенберга некогда бросали католических,
папских монахов, отчего и назван так остров. В самом деле, есть откуда
бросать: он весь кругом в отвесных скалах, сажен в десять и более вышины.
Только с восточной стороны, на самой бахроме, так сказать, берега, японцы
протоптали тропинки да поставили батарею, которую, по обыкновению, и
завесили, а вершину усадили редким сосняком, отчего вся гора, как я писал,
имеет вид головы, на которой волосы встали дыбом. Вообще японцы любят
утыкать свои холмы редкими деревьями, отчего они походят также и на
пасхальные куличи, утыканные фальшивыми розанами. На Крысьем острове избиты
были некогда испанцы и сожжены их корабли с товарами. На нем, нет сомнения,
Только что мы подъехали к Паппенбергу, как за нами бросились назад
таившиеся под берегом, ожидавшие нас японские лодки и ехали с криком, но не
близко, и так все дружно прибыли - они в свои ущелья и затишья, мы на
фрегат. Я долго дул в кулаки.

Ноябрь. 1, 2, 3.
То дождь, то ясно, то тепло, даже жарко, как сегодня, например, то
вдруг холодно, как на родине.
Японцы еще третьего дня приезжали сказать, что голландское купеческое
судно уходит наконец с грузом в Батавию (не знаю, сказал ли я, что мы
застали его уже здесь) и что губернатор просит - о чем бы вы думали? - чтоб
мы не ездили на судно! А мы велели сказать, что дадим письма в Европу, и
удивляемся, как губернатору могла прийти в голову мысль мешать сношению двух
европейских судов между собою? Опять переводчики приехали, почти ночью,
просить по крайней мере сделать это за Ковальскими воротами, близ моря. Им
не хочется, чтоб народ видел и заключил по этому о слабости своего
правительства; ему стыдно, что его не слушаются. Сказано, что нет.
Переводчики объявили, что, может быть, губернатор не позволит пристать к
борту, загородит своими лодками. "Пусть попробует, - сказано ему, - выйдут
неприятные последствия - он ответит за них".
Радость, радость, праздник: шкуна пришла! Сегодня, 3-го числа, палят
японские пушки. С салингов завидели шкуну. Часу в 1-м она стала на якорь
подле нас. Сколько новостей!

5-е.
Тоска, несмотря на занятия, несмотря на внешнее спокойствие, на
прекрасную погоду. Я вчера к вечеру уехал на наш транспорт; туда же поехал и
капитан. Я увлек и отца Аввакума. Мы поужинали; вдруг является К. Н. Посьет
и говорит, что адмирал изменил решение: прощай, Манила, Лю-чу! мы идем в
Едо. Толки, споры. Говорят, сухарей нет: как идти? Адмирал думает оттуда уже
послать транспорт в Шанхай за полным грузом провизии на несколько месяцев.
Но кроме недостатка провизии в Едо мешает идти противный NO муссон. Сегодня
вызвали баниосов; приехал Ойе-Саброски, Кичибе и Сьоза да еще баниос, под
пару Саброски (баниосы иначе не ездят, как парами). Он смотрит всякий раз
очень ласково на меня своим довольно тупым, простым взглядом и напоминает
какую-нибудь безусловно добрую тетку, няньку или другую женщину-баловницу,
от которой ума и наставлений не жди, зато варенья, конфект и потворства -
сколько хочешь.
Все были в восторге, когда мы объявили, что покидаем Нагасаки; только
Кичибе был ни скучнее, ни веселее других. Он переводил вопросы и ответы, сам
ничего не спрашивая и не интересуясь ничем. Он как-то сказал на вопрос
Посьета, почему он не учится английскому языку, что жалеет, зачем выучился и
по-голландски. "Отчего?" - "Я люблю, - говорит, - ничего не делать, лежать
на боку".
Но баниосы не обрадовались бы, узнавши, что мы идем в Едо. Им об этом
не сказали ни слова. Просили только приехать завтра опять, взять бумаги да
подарки губернаторам и переводчикам, еще прислать, как можно больше, воды и
провизии. Они не подозревают, что мы сбираемся продовольствоваться этой
провизией - на пути к Едо! Что-то будет завтра?

6-го.
Были сегодня баниосы и утром и вечером. Пришла и им забота. Губернаторы
оба в тревоге. "Отчего вдруг вздумали идти? В какой день идут и... куда?" -
хотелось бы еще спросить, да не решаются: сами чувствуют, что не скажут.
Сегодня уж они не были веселы. С баниосами был старший из них, Хагивари. Их
позвали к адмиралу. Они сказали, что губернаторы решили принять бумаги в
совет. Потом секретарь и баниосы начали предлагать вопросы: "Что нас
заставляет идти внезапно?" - "Нечего здесь больше делать", - отвечали им.
"Объяснена ли причина в письме к губернатору?" - "В этих бумагах объяснены
мои намерения", - приказал сказать адмирал.
О подарках они сказали, что их не могут принять ни губернаторы, ни
баниосы, ни переводчики: "Унмоглик!" - "Из Едо, - начал давиться Кичибе, -
на этот счет не получено... разрешения". - "Ну, не надо. И мы никогда не
примем, - сказали мы, - когда нужно будет иметь дело с вами".
Кичибе извивался, как змей, допрашиваясь, когда идем, воротимся ли,
упрашивая сказать день, когда выйдем, и т. п. Но ничего не добился. "Спудиг
(скоро), зер спудиг", - отвечал ему Посьет. Они просили сказать об этом по
крайней мере за день до отхода - и того нет. На них, очевидно, напала тоска.
Наступила их очередь быть игрушкой. Мы мистифировали их, ловко избегая
отвечать на вопросы. Так они и уехали в тревоге, не добившись ничего, а мы
сели обедать.
Мы недоумевали, отчего так вдруг обеспокоились японцы нашим отъездом?
почему просят сказать за день? Верно, у них есть готовый ответ, да, по своей
привычке, медлят объявлять. Вечером явились опять и привезли Эйноске,
надеясь, что он потолковее: допросится. Но так же бесполезно. Куда? хотелось
им знать. "Куда ветер понесет", - отвечали с улыбкой. Наконец сказали, что
будем где-нибудь близко, согласно с тем, как объявил адмирал, то есть что не
уйдем от берегов Японии, не окончив дела. "Но ответ вы получите в Нагасаки",
- заметили они. Мы ничего не сказали. Беда им, да и только! "Вы представьте,
- сказал Эйноске, - наше положение: нам велели узнать, а мы воротимся с тем
же, с чем уехали". - "И мое положение представьте себе, - отвечал Посьет, -
адмирал мне не говорит ни слова больше о своих намерениях, и я не знаю, что
сказать вам". Так они и уехали.

7-го.
Комедия с этими японцами, совершенное представление на нагасакском
рейде! Только что пробило восемь склянок и подняли флаг, как появились
переводчики, за ними и оппер-баниосы, Хагивари, Саброски и еще другой,
робкий и невзрачный с виду. Они допрашивали, не недовольны ли мы чем-нибудь?
потом попросили видеться с адмиралом. По обыкновению, все уселись в его
каюте, и воцарилось глубокое молчание.
Хагивари говорил долго, минут десять: мы думали, и конца не будет.
Кичибе начал переводить его речь по-своему, коротко и отрывисто, и передал,
по-видимому, только мысль, но способ выражения, подробности, оттенки - всё
пропало. Он и ограничен, и упрям. Если скажут что-нибудь резко
по-голландски, он, сколько мы могли заметить, смягчит в переводе на японский
язык или вовсе умолчит. Адмирал недоволен и хочет просить, чтоб его
устранили от переговоров. Эйноске, напротив, всё понимает и старается
объяснить до тонкости.
Они начали с того, что "так как адмирал не соглашается остаться, то
губернатор не решается удерживать его, но он предлагает ему на рассуждение
одно обстоятельство, чтоб адмирал поступил сообразно этому, именно:
губернатору известно наверное, что дней чрез десять, и никак не более
одиннадцати, а может быть и чрез семь, придет ответ, который почему-то
замедлился в пути".
На это отвечено, что "по трехмесячном ожидании не важность подождать
семь дней; но нам необходимо иметь место на берегу, чтоб сделать поправки на
судах, поверить хронометры и т. п. Далее, если ответ этот подвинет дело
вперед, то мы останемся, в противном случае уйдем... куда нам надо".
Между тем мы заметили, бывши еще в каюте капитана, что то один, то
другой переводчик выходили к своим лодкам и возвращались. Баниосы отвечали,
что "они доведут об этом заявлении адмирала до сведения губернатора и..."
Вдруг у дверей послышался шум и голоса. Эйноске встал, пошел к дверям,
поспешно воротился и сказал, что приехали еще двое баниосов, но часовой не
пускает их. Велено впустить. Вошли двое, знакомые лица, не знаю, как их
зовут. Они поклонились, подошли к Хагивари и подали ему бумагу. Я смекнул,
что они приехали с ответом из Едо. Хагивари, с видом притворного удивления,
прочел бумагу, подал ее Саброски, тот прочел, передал дальше, и так она
дошла до Кичибе. Они начали ахать, восклицать. Кичибе чуть не подавился
совсем на первом слове: "Почта... почта... из Едо erhalten, получена!"
Я не мог выдержать, отвернулся от них и кое-как справился с неистовым
желанием захохотать. Фарсёры! Как хитро: приехали попытаться замедлить,
просили десять дней срока, когда уже ответ был прислан. Бумага состояла, по
обыкновению, всего из шести или семи строк. "Четверо полномочных, groote
herren, важные сановники, - сказано было в ней, - едут из Едо для свидания и
переговоров с адмиралом".
Вот тебе раз! вот тебе Едо! У нас как гора с плеч! Идти в Едо без
провизии, стало быть на самое короткое время, и уйти!
Спросили, когда будут полномочные. "Из Едо... не получено... об этом".
Ну пошел свое! Хагивари и Саброски начали делать нам знаки, показывая на
бумагу, что вот какое чудо случилось: только заговорили о ней, и она и
пришла! Тут уже никто не выдержал, и они сами, и все мы стали смеяться.
Бумага писана была от президента горочью Абе-Исен-о-ками-сама к обоим
губернаторам о том, что едут полномочные, но кто именно, когда они едут,
выехали ли, в дороге ли - об этом ни слова.
Японцы уехали с обещанием вечером привезти ответ губернатора о месте.
"Стало быть, о прежнем, то есть об отъезде, уже нет и речи", - сказали они,
уезжая, и стали отирать себе рот, как будто стирая прежние слова. А мы
начали толковать о предстоящих переменах в нашем плане. Я еще, до отъезда
их, не утерпел и вышел на палубу. Капитан распоряжался привязкой парусов.
"Напрасно, - сказал я, - велите опять отвязывать, не пойдем".
После обеда тотчас явились японцы и сказали, что хотя губернатор и не
имеет разрешения, но берет всё на себя и отводит место. К вечеру опять
приехали сказать, не хотим ли мы взять бухту Кибач, которую занимал прежде
посланник наш, Резанов. Адмирал отвечал, что во всяком случае он пошлет
осмотреть место прежде, нежели примет. Поехали осматривать Пещуров, Корсаков
и Гошкевич и возвратились со смехом и досадой, сказав, что место не годится:
голое, песок, каменья. Ну, надо терпения с этим народом? Вот четвертый день
всё идут толки о месте.
Мы хотя и убрали паруса, но адмирал предполагает идти, только не в Едо,
а в Шанхай, чтобы узнать там, что делается в Европе, и запастись свежею
провизиею на несколько месяцев. Японцам объявили, что место не годится.
Губернатор отвечал, что нет другого: видно, рассердился. Мы возразили, что
вон есть там, да там, да вон тут: мало ли красивых мест! "Если не дадут,
уйдем, - говорили мы, - присылайте провизию". - "Не могу, - отвечал
губернатор, - требуйте провизию по-прежнему, понемногу, от голландцев". Он
надеялся нас тем удержать. "Ну, мы пойдем и без провизии", - отвечено ему.

10-го.
Сегодня вдруг видим, что при входе в бухту Кибач толпится кучка народу.
Там и баниосы, и переводчики, смотрят, размеривают, втыкают колышки: ясно,
что готовят другое место, но какое! тоже голое, с зеленью правда, но это
посевы риса и овощей; тут негде ступить.
Губернатор, узнав, что мы отказываемся принять и другое место, отвечал,
что больше у него нет никаких, что указанное нами принадлежит князю Омуре,
на которое он не имеет прав. Оба губернатора после всего этого успокоились:
они объявили нам, что полномочные назначены, место отводят, следовательно,
если мы и за этим за всем уходим, то они уж не виноваты.
Адмирал просил их передать бумаги полномочным, если они прежде нас
будут в Нагасаки. При этом приложена записочка к губернатору, в которой
адмирал извещал его, что он в "непродолжительном времени воротится в Японию,
зайдет в Нагасаки, и если там не будет ни полномочных, ни ответа на его
предложения, то он немедленно пойдет в Едо".
Баниосы спрашивали, что заключается в этой записочке, но им не сказали,
так точно, как не объявили и губернатору, куда и надолго ли мы идем. Мы всё
думали, что нас остановят, дадут место и скажут, что полномочные едут; но
ничего не было. Губернаторы, догадавшись, что мы идем не в Едо, успокоились.
Мы сказали, что уйдем сегодня же, если ветер будет хорош.
Часа в три мы снялись с якоря, пробыв ровно три месяца в Нагасаки: 10
августа пришли и 11 ноября ушли. Я лег было спать, но топот людей, укладка
якорной цепи разбудили меня. Я вышел в ту минуту, когда мы выходили на
первый рейд, к Ковальским, так называемым, воротам. Недавно я еще катался
тут. Вон и бухта, которую мы осматривали, вон Паппенберг, все знакомые
рытвины и ложбины на дальних высоких горах, вот Каменосима, Ивосима, вон,
налево, синеет мыс Номо, а вот и простор, беспредельность, море!



II



ШАНХАЙ


Седельные острова. - Рыбачья флотилия. - Поездка в Шанхай на купеческой
шкуне. - Гуцлав. - Янсекиян. - Пожар. - Река и местечко Вусун. - Военные
джонки и европейские суда. - Шанхай. - О чае. - Простой народ. - Таможня. -
Американский консул. - Резная китайская работа. - Улицы и базары. - Лавки и
продавцы. - Фрукты, зелень и дичь. - Харчевни. - Европейские магазины. -
Буддийская часовня. - Шанхайские доллары и медная китайская монета. -
Окрестности, поля, гулянье англичан. - Лагерь и инсургенты. - Таутай Самква.
- Осада города продавцами провизии. - Обращение англичан с китайцами. -
Торговля опиумом. - Значение Шанхая. - Претендент на богдыханский престол. -
Успехи христианства в Китае. - Фермы и земледельцы. - Китайские похороны. -
Возвращение на фрегат.

С 11 ноября 1853 года.
Опять плавучая жизнь, опять движение по воле ветра или покой по его же
милости! Как воет он теперь и как холодно! Я отвык в три месяца от моря и с
большим неудовольствием смотрю, как все стали по местам, как четверо рулевых
будто приросли к штурвалу, ухватясь за рукоятки колеса, как матросы полезли
на марсы и как фрегат распустил крылья, а дед начал странствовать с юта к
карте и обратно. Мы пошли по 6 и по 7 узлов, в бейдевинд. За нами долго
следила японская джонка, чтоб посмотреть, куда мы направимся. Я не знал,
куда деться от холода, и, как был одетый в байковом пальто, лег на кровать,
покрылся ваточным одеялом - и всё было холодно. В перспективе не теплее: в
Шанхае бывают морозы, несмотря на то что он лежит под 31 градусом северной
широты.
Сегодня выхожу на палубу часу в девятом: налево, в тумане, какой-то
остров; над ним, как исполинская ширма, стоит сизая туча с полосами дождя.
Пасмурно; дождь моросит; в воздухе влажно, пахнет немного болотом.
Предчувствуешь насморк. Погода совершенно такая же, какая бывает в Финском
заливе или на Неве в конце лета, в серенькие дни. "Что это за остров?" -
спросил я. "Гото", - говорят. "А это, направо?" - "Ослиные уши". - "Что-о?
почему это уши? - думал я, глядя на группу совершенно голых, темных
каменьев, - да еще и ослиные?" Но, должно быть, я подумал это вслух, потому
что кто-то подле меня сказал: "Оттого что они торчмя высовываются из воды -
вон видите?" Вижу, да только это похоже и на шапку, и на ворота, и ни на что
не похоже, всего менее на уши. Ведь говорят же, что Столовая гора похожа на
стол, а Львиная на льва: так почему ж и эти камни не назвать так? А вон,
правее, еще три камня: командир нашего транспорта, капитан Фуругельм, первый
заметил их. Они не показаны на карте, и вот у нас отмечают их положение. Они
видны несколько правее от Ушей, если идти из Японии, как будто на втором
плане картины. Кто предлагал назвать их Камнями Паллады, кто Тремя Стражами,
но они остались без названия.
Ветер стал свежеть: убрали брамсели и вскоре взяли риф у марселей. Как
улыбаются мне теперь картины сухопутного путешествия, если б вы знали,
особенно по России! Едешь не торопясь, без сроку, по своей надобности, с
хорошими спутниками; качки нет, хотя и тряско, но то не беда. Колокольчик
заглушает ветер. В холодную ночь спрячешься в экипаже, утонешь в перины,
закроешься одеялом - и знать ничего не хочешь. Утром поздно уже, переспав
два раза срок, путешественник вдруг освобождает с трудом голову из-под спуда
подушек, вскакивает, с прической а l'imbecile,* и дико озирается по сторонам,
думая: "Что это за деревья, откуда они взялись и зачем он сам тут?"
Очнувшись, шарит около себя, ища картуза, и видит, что в него вместо головы
угодила нога, или ощупывает его под собой, а иногда и вовсе не находит.
Потом пойдут вопросы: далеко ли отъехали, скоро ли приедут на станцию, как
называется вон та деревня, что в овраге? Потом станция, чай, легкая утренняя
дрожь, теньеровские картины; там опять живая и разнообразная декорация
лесов, пашен, дальних сел и деревень, пекущее солнце, оводы, недолгий жар и
снова станция, обед, приветливые лица да двугривенные; после еще сон,
наконец, знакомый шлагбаум, знакомая улица, знакомый дом, а там она, или он,
или оно... Ах! где вы, милые, знакомые явления? А здесь что такое? одной
рукой пишу, другой держусь за переборку; бюро лезет на меня, я лезу на
стену... До свидания.

* как у помешанного - фр.

14-го.
Вот и Saddle Islands, где мы должны остановиться с судами, чтоб нейти в
Шанхай и там не наткнуться или на мель, или на англичан, если у нас с ними
война. Мы еще ничего не знаем. Да с большими судами и не дойдешь до Шанхая:
река Янсекиян вся усеяна мелями: надо пароход и лоцманов. Есть в Шанхае и
пароход, "Конфуций", но он берет четыреста долларов за то, чтоб ввести судно
в Шанхай. Что сказал бы добродетельный философ, если б предвидел, что его
соименник будет драть по стольку с приходящих судов? проклял бы пришельцев,
конечно. А кто знает: если б у него были акции на это предприятие, так,
может быть, сам брал бы вдвое. Здесь неимоверно дорог уголь: тонн стоит
десять фунт. стерл., оттого и пароход берет дорого за буксир.
Saddle Islands лежат милях в сорока от бара, или устья, Янсекияна, да
рекой еще миль сорок с лишком надо ехать, потом речкой Восунг, Усун или
Woosung, как пишут англичане, а вы выговаривайте как хотите. Отец Аввакум,
живший в Китае, говорит, что надо говорить Вусун, что у китайцев нет звука
"г".
Saddle Islands значит Седельные острова: видно уж по этому, что тут
хозяйничали англичане. Во время китайской войны английские военные суда тоже
стояли здесь. Я вижу берег теперь из окна моей каюты: это целая группа
островков и камней, вроде знаков препинания; они и на карте показаны в виде
точек. Они бесплодны, как большая часть островов около Китая; ветры обнажают
берега. Впрочем, пишут, что здесь много устриц и - чего бы вы думали? -
нарциссов!
Сию минуту К. Н. Посьет вызвал меня посмотреть рыбачий флот. Я думал,
что увижу десятка два рыбачьих лодок, и не хотел выходить: вообразите, мы
насчитали до пятисот. Они все стоят в линию, на расстоянии около трех
кабельтовых от нас, то есть около трехсот сажен, - это налево. А справа
видны острова, точно морские чудовища, выставившие темные, бесцветные
хребты: ни зелени, ни возвышенностей не видно; впрочем, до них еще будет
миль двенадцать. Я всё смотрел на частокол китайских лодок. Что они там
делают, эти рыбаки, а при случае, может быть, и пираты, как большая часть
живущих на островах китайцев? Над ними нет управы. Китайское правительство
слишком слабо и без флота ничего не может с ними сделать. Англичан и других,
кто посильнее на море, пираты не трогают, следовательно, тем до них дела
нет. Даже говорят, что англичане употребляют их для разных послуг. Зато
небольшим купеческим судам от них беда. Их уличить трудно: если они одолеют
корабль, то утопят всех людей до одного; а не одолеют, так быстро уйдут, и
их не сыщешь в архипелагах этих морей. Впрочем, они нападают только тогда,
когда надеются наверное одолеть. Всё затруднение поймать их состоит в том,
что у них не одно ремесло. Сегодня они купцы, завтра рыболовы, а при всяком
удобном случае - разбойники. Наши моряки любуются, как они ловко управляются
на море с своими красными бочкообразными лодками и рогожными парусами:
видно, что море - их стихия. Старшего над ними, кажется, никого нет: сегодня
они там, завтра здесь и всегда избегнут всякого правосудия. Народонаселение
лезет из Китая врозь, как горох из переполненного мешка, и распространяется
во все стороны, на все окрестные и дальние острова, до Явы с одной стороны,
до Калифорнии с другой. Китайцев везде много: они и купцы, и отличные
мастеровые, и рабочие. Я удивляюсь, как их еще по сю пору нет на мысе Доброй
Надежды? Этому народу суждено играть большую роль в торговле, а может быть и
не в одной торговле.
Наше двухдневное плавание до сих пор было хорошо. В среду мы снялись с
якоря, сегодня, в субботу, уже подходим. Всего сделали около 450 миль: это
семьсот с лишком верст. Качка была, да не сильная, хотя вчера дул свежий
ветер, ровный, резкий и холодный. Волнение небольшое, но злое, постоянное:
как будто человек сердится, бранится горячо и гневу его долго не предвидится
конца. Фрегат шел, накренясь на левую сторону, и от напряжения слегка
судорожно вздрагивал: под ногами чувствуешь точно что-нибудь живое, какие-то
натянутые жилы, которые ежеминутно готовы разорваться от усилия. Так
заметно, особенно для ног, давление воздуха на мачты, паруса и на весь остов
судна.
Сегодня встаем утром: теплее вчерашнего; идем на фордевинд, то есть
ветер дует прямо с кормы; ходу пять узлов и ветер умеренный. "Свистать всех
наверх - на якорь становиться!" - слышу давеча и бегу на ют. Вот мы и на
якоре. Но что за безотрадные скалы! какие дикие места! ни кустика нет.
Говорят, есть деревня тут: да где же? не видать ничего, кроме скал.

16-го.
Вчера наши уехали на шкуне в Шанхай. Я не поехал, надеясь, что успею:
мы здесь простоим еще с месяц. Меня звали, но я не был готов, да пусть
прежде узнают, что за место этот Шанхай, где там быть и что делать? пускают
ли еще в китайский город? А если придется жить в европейской фактории и
видеть только ее, так не стоит труда и ездить: те же англичане, тот же
ростбиф, те же "much obliged" и "thank you". А у китайцев суматоха,
беспорядок. Инсургенты в городе, войска стоят лагерем вокруг: нет надежды
увидеть китайский театр, получить приглашение на китайский обед, попробовать
птичьих гнезд. Хоть бы подрались они при нас между собою! Говорили, будто
отсюда восемьдесят миль до Шанхая, а выходит сто пять, это сто восемьдесят
четыре версты.
Наши съезжали сегодня на здешний берег, были в деревне у китайцев,
хотели купить рыбы, но те сказали, что и настоящий и будущий улов проданы.
Невесело, однако, здесь. Впрочем, давно не было весело: наш путь лежал или
по английским портам, или у таких берегов, на которые выйти нельзя, как в
Японии, или незачем, как здесь например.
Наши, однако, не унывают, ездят на скалы гулять. Вчера даже с корвета
поехали на берег пить чай на траве, как, бывало, в России, в березовой роще.
Только они взяли с собой туда дров и воды: там нету. Не правда ли, есть
маленькая натяжка в этом сельском удовольствии?

В море.
Пришло время каяться, что я не поехал в Шанхай. Безыменная скала, у
которой мы стали на якорь, защищает нас только от северных, но отнюдь не от
южных ветров. Сегодня вдруг подул южный ветер, и барометр стал падать.
Скорей стали сниматься с якоря и чрез час были в море, вдали от опасных
камней. Отважные рыбачьи лодки тоже скрылись по бухтам. Мы то лежим в
дрейфе, то лениво ползем узел, два вперед, потом назад, ходим ощупью: тьма
ужасная; дождь, как в Петербурге, уныло и беспрерывно льет, стуча в кровлю
моей каюты, то есть в ют. Но в Петербурге есть ярко освещенные залы, музыка,
театр, клубы - о дожде забудешь; а здесь есть скрип снастей, тусклый фонарь
на гафеле да одни и те же лица, те же разговоры: зачем это не поехал я в
Шанхай!
Сегодня, 19-го, ветер крепкий гнал нас назад узлов по девяти. Я не мог
уснуть всю ночь. Часов до четырех, по обыкновению, писал и только собрался
лечь, как начали делать поворот на другой галс: стали свистать, командовать;
бизань-шкот и грота-брас идут чрез роульсы, привинченные к самой крышке моей
каюты, и когда потянут обе эти снасти, точно два экипажа едут по самому
черепу. Ветер между тем переменился, и мы пошли на свое место. Нас догнал
корвет, ночью жгли фальшфейеры. Часов в восемь мы опять были в желтых струях
Янсекияна. Собственно до настоящего устья будет миль сорок отсюда, но вода
так быстра, что мы за несколько миль еще до этих Saddle Islands встретили
уже желтую воду.
Страшно подумать, что с 5-го августа, то есть со дня прихода в Японию,
мы не были на берегу, исключая визита к нагасакскому губернатору. Это ровно
три месяца. И когда сойдем, еще не знаю. Придет ли за нами шкуна сюда или
нет; буду ли я в Шанхае - неизвестно. Ходишь по палубе, слушаешь, особенно
по вечерам, почти никогда не умолкающий здесь вой ветра. Слышишь и какие-то,
будто посторонние, примешивающиеся тут же голоса, или мелькнет в глаза
мгновенный блеск не то отдаленного пушечного выстрела, не то блуждающего по
горам огонька: или это только так, призраки, являющиеся в те мгновения,
когда в организме есть ослабление, расстроенность... Корвет сегодня, 21-го,

22-го.
Я еще не был здесь на берегу - не хочется, во-первых, лазить по голым
скалам, а во-вторых, не в чем: сапог нет, или, пожалуй, вон их целый ряд, но
ни одни нейдут на ногу. Кожа всего скорее портится в море; сначала она
отсыреет, заплесневеет, потом ссыхается в жарких климатах и рвется почти так
же легко, как писчая бумага. Я советую вам ехать в дальний вояж без сапог
или в тех только, которые будут на ногах; но возьмите с собой побольше
башмаков и ботинок... и то не нужно: везде сделают вам. Теперь я ношу
ботинки китайской работы, сделанные в Гонконге... Вот что значит скука-то:
заговоришься а propos des bottes*.

* ни с того, ни с сего - фр.

23-го.
Еще с утра вчера завидели шкуну; думали, наша - нет: чересчур высок
рангоут, а лавирует к нам. Капитан, отец Аввакум и я из окна капитанской
каюты смотрели, как ее обливало со всех сторон водой, как ныряла она; хотела
поворачивать, не поворачивала, наконец поворотила и часов в пять бросила
якорь близ фрегата. Мы никак не ожидали, чтоб это касалось до нас. На шкуне
были наши, К. Н. Посьет и С. П. Шварц: они привезли из Шанхая зелень, живых
быков, кур, уток - словом, свежую провизию и новости, но не свежие: от
августа, а теперь ноябрь.
В Китае мятеж; в России готовятся к войне с Турцией. Частных писем
привезли всего два. Меня зовут в Шанхай: опять раздумье берет, опять
нерешительность - да как, да что? Холод и лень одолели совсем, особенно
холод, и лень тоже особенно. Вчера я спал у капитана в каюте; у меня
невозможно раздеться; я пишу, а другую руку спрятал за жилет; ноги зябнут.
Вот уж четвертый день ревет крепкий NW; у нас травят канат, шкуну взяли
на бакштов, то есть она держится за поданный с фрегата канат, как дитя за
платье няньки. Это американская шкуна; она, говорят, ходила к Южному полюсу,
обогнула Горн. Ее зовут "Точкой". Относительно к океану она меньше точки,
или если точка, то математическая. Нельзя подумать, глядя на нее, чтоб она
была у Горна: большая лодка и всего 12 человек на ней, и со шкипером. У ней
изорвало вчера паруса, подмочило всю нашу провизию, кур, уток, а одного быка
совсем унесло валом. Да и путешественники пришли на фрегат - точно из гостей
от самого Нептуна.
Так и есть, как я думал: Шанхай заперт, в него нельзя попасть:
инсургенты не пускают. Они дрались с войсками - наши видели. Надо ехать,
разве потому только, что совестно быть в полутораста верстах от китайского
берега и не побывать на нем. О войне с Турцией тоже не решено, вместе с этим
не решено, останемся ли мы здесь еще месяц, как прежде хотели, или сейчас
пойдем в Японию, несмотря на то что у нас нет сухарей.

Янсекиян и Шанхай.
Все, кто хотел ехать, начали собираться, а я, по своему обыкновению,
продолжал колебаться, ехать или нет, и решил не ехать. Утром предполагали
отправиться в восемь часов. Я встал в шесть и - поехал. Погода была
порядочная, волнение умеренное, для фрегата вовсе незаметное, но для
маленькой шкуны чувствительное. Я осмотрелся на шкуне: какая перемена после
фрегата! Там не знаешь, что делается на другом конце, по нескольку дней с
иным и не увидишься; во всем порядок, чистота. Здесь едешь, как в лодке.
Палуба завалена всякой дрянью; от мачты и парусов негде поворотиться; черно,
грязно, скользко, ноги прилипают к палубе. Шкипер шкуны, английский матрос,
служивший прежде на купеческих судах, нанят хозяином шкуны, за 25 долларов в
месяц, ходить по окрестным местам для разных надобностей. На руле сидел
малаец в чалме; матросы все китайцы.
Нас было человек десять: теснота такая, что почти проходу не было.
Кроме офицеров, г-д Посьета, Назимова, Кроуна, Белавенца, Болтина,
Овсянкина, кн. Урусова, да нас троих: не офицеров, отца Аввакума, О. А.
Гошкевича и меня, ехали пятеро наших матросов, мастеровых, делать разные
починки на шкуне "Восток". Посьет, приехавший на этой шкуне, уж знал, что ни
шкипер, несмотря на свое звание матроса, да еще английского, ни команда его
не имели почти никакого понятия об управлении судном. Рулевой, сидя на
кожаной скамеечке, правил рулем как попало. Он очень об этом не заботился:
беспрестанно качал ногой, набивал трубку, выкуривал, выколачивал тут же, на
палубу, и опять набивал. На компас он и внимания не обращал; да и стекло у
компаса так занесло пылью, плесенью и всякой дрянью, что ничего не видно на
нем.
Шкипер немного больше заботился о судне. Это был маленький, худощавый
человечек в байковой куртке и суконной шапке, похожей на ночной чепчик. Он
вынес изодранную карту Чусанского архипелага и островов Сэдль, положил ее на
крышку люка, а сам сжался от холода в комок и стал незаметен, точно пропал с
глаз долой. Положив ногу на ногу и спрятав руки в рукава, он жевал табак и
по временам открывал рот... что за рот! не обращая ни на что внимания. Его
беспрестанно побуждали офицеры, напоминали ему о ветре, о течении. Он
крикнет что-нибудь на полуанглийском-полукитайском языке и опять пропадет.
Рулевой правил наудачу; китайские матросы, сев на носу в кружок, с
неописанным проворством ели двумя палочками рис.
Наши офицеры, видя, что с ними недалеко уедешь, принялись хозяйничать
сами. Один оттолкнул рулевого, который давал шкуне рыскать, и начал править
сам, другой смотрел на карту. Наши матросы заменили китайцев, тянули и
отдавали по команде снасти, сделанные из травы и скрипевшие, как едущий по
снегу обоз. Ветер, к счастию, был попутный, течение тоже; мы шли узлов семь
с лишком. Вот уже миновали знаки препинания, то есть Седельные острова.
Вдали, налево, виден был имеющий форму купола островок Гуцлав, названный так
в честь знаменитого миссионера Гуцлава.
Как ни холодно, ни тесно было нам, но и это путешествие, с маленькими
лишениями и неудобствами, имело свою занимательность, может быть, потому,
что вносило хоть немного разнообразия в наши монотонные дни.
Посидев на палубе, мы ушли вниз и завладели каютой шкипера. Она
состояла из двух чуланчиков, вроде нор, и, по черноте и беспорядку, походила
в самом деле на какой-то лисятник. Всего более мутил меня запах проклятого
растительного масла, употребляемого китайцами в пищу; запах этот преследовал
меня с Явы: там я почуял его в первый раз в китайской лавчонке и с той
минуты возненавидел. В Сингапуре и в Гонконге он смешивался с запахом
чесноку и сандального дерева и был еще противнее; в Японии я три месяца его
не чувствовал, а теперь вот опять! Оглядываюсь, чтоб узнать, откуда пахнет,
- и ничего не вижу: на лавке валяется только дождевая кожаная куртка,
вероятно хозяйская. Я отворил все шкапчики, поставцы: там чашки, чай -
больше ничего нет, а так разит!
Мы в крошечной каюте сидели чуть не на коленях друг у друга, а всего
шесть человек, четверо остались наверху. К завтраку придут и они. Куда
денешься? Только стали звать матроса вынуть наши запасы, как и остальные
стали сходиться. Вон показались из люка чьи-то ноги, долго опускались;
наконец появилось и всё прочее, после всего лицо. Потом другие ноги, и т. д.
Я сначала, как заглянул с палубы в люк, не мог постигнуть, как сходят в
каюту: в трапе недоставало двух верхних ступеней, и потому надо было прежде
сесть на порог, или "карлинсы", и спускать ноги вниз, ощупью отыскивая
ступеньку, потом, держась за веревку, рискнуть прыгнуть так, чтобы попасть
ногой прямо на третью ступеньку. Выходить надо было на руках, это значит
выскакивать, то есть упереться локтями о края люка, прыгнуть и стать сначала
коленями на окраину, а потом уже на ноги. Вообще сходить в каюту надо было с
риском. Однако ж к завтраку и к ужину все рискнули сойти. От обеда
воздержались: его не было.
Кому не случалось обедать на траве, за городом, или в дороге? Помните,
как из кулечков, корзин и коробок вынимались ножи, вилки, хлеб, жареные
индейки, пироги? Мне даже показалось, что тут подали те же три стакана и две
рюмки, которые я будто уж видал где-то в подобных случаях. Вилка тоже, с
переломанным средним зубцом, подозрительна: она махнула сюда откуда-нибудь
из-под Москвы или из Нижнего. Вон соль в бумажке; есть у нас ветчина, да
горчицу забыли. Вообще тут, кажется, отрешаются от всяких правил,
наблюдаемых в другое время. Один торопится доесть утиное крылышко, чтоб
поспеть взять пирога, который исчезает с невероятною быстротою. А другой,
перебирая вилкой остальные куски, ропщет, что любимые его крылышки улетели.
Кто начинает только завтракать, кто пьет чай; а этот, ожидая, когда удастся,
за толпой, подойти к столу и взять чего-нибудь посущественнее, сосет пока
попавшийся под руку апельсин; а кто-нибудь обогнал всех и эгоистически курит
сигару. Две собаки, привлеченные запахом жаркого, смотрят сверху в люк и
жадно вырывают из рук поданную кость. Ничего, всё было бы сносно, если б не
отравляющий запах китайского масла! Мне просто дурно; я ушел наверх.
Один только О. А. Гошкевич не участвовал в завтраке, который, по
простоте своей, был достоин троянской эпохи. Он занят другим: томится
морской болезнью. Он лежит наверху, закутавшись в шинель, и чуть
пошевелится, собаки, не видавшие никогда шинели, с яростью лают.
Но вот наконец выбрались из архипелага островков и камней, прошли и
Гуцлав. Тут, в открытом океане, стало сильно покачивать; вода не раз
плескала на палубу. Пошел мелкий дождь. Шкипер надел свою дождевую куртку, и
- вдруг около него разлился запах противного масла. Ах, если б я прежде
знал, что это от куртки!.. Вода всё желтее и желтее. Вскоре вошли за бар, то
есть за черту океана, и вошли в реку. Я "выскочил" из каюты посмотреть
берега. "Да где ж они?" - "Да берегов нет". - "Ведь это река?" - "Река". -
"Янсекиян?" - "Да, "Сын океана" по-китайски". - "А берега?.." - "Вон, вон",
- говорит шкипер. Смотрю - ничего нет.
Наконец показалась полоса с левой стороны, а с правой вода - и только:
правого берега не видать вовсе. Левый стал обозначаться яснее. Он так
низмен, что едва возвышается над горизонтом воды и состоит из серой глины,
весь защищен плотинами, из-за которых видны кровли, с загнутыми уголками, и
редкие деревья да борозды полей, и то уж ближе к Шанхаю, а до тех пор
кругозор ограничивается едва заметной темной каймой. Вправо остался
островок. Я спросил у шкипера название, но он пролаял мне глухие звуки, без
согласных. Пробовал я рассмотреть на карте, но там кроме чертежа островов
были какие-то посторонние пятна, покрывающие оба берега. Потом ничего не
стало видно: сумерки скрыли всё, и мы начали пробираться по "Сыну океана"
ощупью. Два китайца беспрестанно бросали лот. Один кричал: "Three and half";
потом "Half and four" - и так разнообразил крик всё время. Наши следили
карту, поверяя по ней глубину. Глубина беспрестанно изменялась, от 8 до 31/2
сажен. Как только доходило до последней цифры, шкипер немного выходил из
апатии и иногда сам брался за руль.
Нашим мелким судам трудно входить сюда, а фрегату невозможно, разве с
помощью сильного парохода. Фрегат сидит 23 фута; фарватер Янсекияна и
впадающей в него реки Вусун, на которой лежит Шанхай, имеет самую большую
глубину 24 фута, и притом он чрезвычайно узок. Недалеко оставалось до
Woosung (Вусуна), местечка при впадении речки того же имени в Янсекиян.
У Вусуна обыкновенно останавливаются суда с опиумом и отсюда отправляют
свой товар на лодках в Шанхай, Нанкин и другие города. Становилось всё
темнее; мы шли осторожно. Погода была пасмурная. "Зарево!" - сказал кто-то.
В самом деле налево, над горизонтом, рдело багровое пятно и делалось всё
больше и ярче. Вскоре можно было различить пламя и вспышки - от выстрелов. В
Шанхае - сражение и пожар, нет сомнения! Это помогло нам определить свое
место.
Наконец, при свете зарева, как при огненном столпе израильтян, мы,
часов в восемь вечера, завидели силуэты судов, различили наш транспорт и
стали саженях в пятидесяти от него на якорь. Китайцы, с помощью наших
матросов, проворно убрали паруса и принялись за рис, а мы за своих уток и
чай. Некоторые уехали на транспорт. Дремлется. Шкипер сошел вниз пить чай и
рассказывал о своей шкуне, откуда она, где она была. Между прочим, он
сказал, что вместе с этой шкуной выстроена была и другая, точно такая же, ее
"sistership", как он выразился, но что та погибла в океане, и с людьми.
Потом рассказывал, как эта уцелевшая шкуна отразила нападение пиратов, потом
еще что-то. Я, пробуждаясь от дремоты, видел только - то вдалеке, то вблизи,
как в тумане, - суконный ночной чепчик, худощавое лицо, оловянные глаза,
масляную куртку, еще косу входившего китайца-слуги да чувствовал запах
противного масла. На лавке, однако ж, дремать неудобно; хозяин предложил
разместиться по нишам и, между прочим, на его постели, которая тут же была,
в нише, или, лучше сказать, на полке. Из другой комнаты, или, вернее,
чулана, слышалось храпенье. Там, на таких же полках, уже успели разложиться
по двое, да двое на лавках. Это был маленький арсенал: вся противоположная
двери стена убрана была ружьями, пиками и саблями. А утром хозяин снял с
полки пару пистолетов, вынес их наверх и выстрелил на воздух из
предосторожности. "Зачем это оружие у вас?" - спросил я, указывая на пики,
сабли и ружья. "Это еще старое, - сказал он, - я застал его тут. В здешних
морях иначе плавать нельзя".
Я как был в теплом пальто, так и влез на хозяйскую постель и лег в
уголок, оставляя место кому-нибудь из товарищей, поехавших на транспорт. Не
знаю, что бы вы сказали, глядя, где и как мы улеглись. Вообразите себе
большой сундук, у которого вынут один бок, - это наше ложе для двоих. Я
тотчас же заснул, лишь только лег. Ночью, слышу, кто-то сильно возится подле
меня, по-видимому, укладывается спать. Это А. Е. Кроун, возвратившийся с
транспорта. Всё замолчало, и мы заснули. Я проснулся потом от сильной духоты
и запаху масла. Ах, хоть бы минуту дохнуть свежим воздухом! Я попробовал
освободиться - нет возможности: мой сосед лежит, как гранитный камень, и не
шелохнется, как я ни толкал его в бока: он совсем запер мне выход. Я думал,
как мне поступить, - и заснул. Просыпаюсь - утро, светло; мы движемся.
Китаец ставит чашки на стол; матрос принес горячей воды.
Пасмурно и ветрено; моросит дождь; ветер сильный. Мы идем по реке
Вусуну; она широка, местами с нашу Оку. Ясно видим оба берега, низменные,
закрытые плотинами; за плотинами группируются домы, кое-где видны кумирни
или вообще здания, имеющие особенное назначение; они выше и наряднее прочих.
Поля все обработаны; хотя хлеб и овощи сняты, но узор правильных нив красив,
как разрисованный паркет. Есть деревья, но редко и зелени мало на них; мне
казалось, что это ивы. Вдали ничего нет: ни горы, ни холма, ни бугра -
плоская и, казалось, топкая долина.
Ближе к Шанхаю река заметно оживлялась: беспрестанно встречались
джонки, с своими, красно-бурого цвета, парусами, из каких-то древесных
волокон и коры. Китайские джонки устройством похожи немного на японские,
только у них нет разрезной кормы. У некоторых китайских лодок нос и корма
пустые, а посредине сделан навес и каюта; у других, напротив, навес сделан
на носу. Большие лодки выстроены из темно-желтого бамбукового корня, покрыты
циновками и очень чисты, удобны и красивы, отделаны, как мебель или игрушки.
Багры, которыми они управляются, и весла бамбуковые же. Между прочим, много
идет на эти постройки камфарного дерева: оно не щепится. Его много в Китае и
в Японии, но особенно на Зондских островах.
Лодки эти превосходны в морском отношении: на них одна длинная мачта с
длинным парусом. Борты лодки, при боковом ветре, идут наравне с линией воды,
и нос зарывается в волнах, но лодка держится, как утка; китаец лежит и
беззаботно смотрит вокруг. На этих больших лодках рыбаки выходят в море,
делая значительные переходы. От Шанхая они ходят в Ниппо, с товарами и
пассажирами, а это составляет, кажется, сто сорок морских миль, то есть
около двухсот пятидесяти верст.
Мили за три от Шанхая мы увидели целый флот купеческих трехмачтовых
судов, которые теснились у обоих берегов Вусуна. Я насчитал до двадцати
рядов, по девяти и десяти судов в каждом ряду. В иных местах стояли на якоре
американские так называемые клиппера, то есть большие, трехмачтовые суда, с
острым носом и кормой, отличающиеся красотою и быстрым ходом.
С полудня начался отлив; течение было нам противное, ветер тоже.
Крепкий NW дул прямо в лоб. Шкипер начал лавировать. Мы все стояли наверху.
Паруса беспрестанно переносили то на правый, то на левый галс. Надо было
каждый раз нагибаться, чтоб парусом не сшибло с ног. Шкуна возьмет вдруг
направо и лезет почти на самый берег, того и гляди коснется его; но шкипер
издаст гортанный звук, китайцы, а более наши люди, кидаются к снастям,
отдают их, и освобожденные на минуту паруса хлещут, бьются о мачты, рвутся
из рук, потом их усмиряют, кричат: "Берегись!", мы нагнемся, паруса
переносят налево, и шкуна быстро поворачивает. Минут через десять начинается
то же самое. Мокро, скользко; переходя торопливо со стороны на сторону, того
и гляди слетишь в люк. Мы сделали уже около десяти поворотов.
Вон и Шанхай виден. Суда и джонки, прекрасные европейские здания,
раззолоченная кумирня, протестантские церкви, сады - всё это толпится еще
неясной кучей, без всякой перспективы, как будто церковь стоит на воде, а
корабль на улице. Нетерпение наше усилилось: хотелось переодеться,
согреться, гулять. Идти бы прямо, а мы еще всё направо да налево. Вдруг - о
горе! не поворотили вовремя - и шкуну потащило течением назад, прямо на
огромную, неуклюжую, пеструю джонку; едва-едва отделались и опять пошли
лавировать. Ветер неистово свищет; дождь сечет лицо.
Наконец, слава Богу, вошли почти в город. Вот подходим к пристани, к
доку, видим уже трубу нашей шкуны; китайские ялики снуют взад и вперед. В
куче судов видны клиппера, поодаль стоит, закрытый излучиной, маленький,
двадцатишестипушечный английский фрегат "Spartan", еще далее французские и
английские пароходы. На зданиях развеваются флаги европейских наций,
обозначая консульские дома.
Мы с любопытством смотрели на всё: я искал глазами Китая, и шкипер
искал кого-то с нами вместе. "Берег очень близко, не пора ли поворачивать?"
- с живостью кто-то сказал из наших. Шкипер схватился за руль, крикнул - мы
быстро нагнулись, паруса перенесли на другую сторону, но шкуна не
поворачивала; ветер ударил сильно - она всё стоит: мы были на мели. "Отдай
шкоты!" - закричали офицеры нашим матросам. Отдали, и шкуна, располагавшая
лечь на бок, выпрямилась, но с мели уже не сходила.
Шкипер сложил ногу на ногу, засунул руки в рукава и покойно сел на
лавочку, поглядывая во все стороны. Китайцы проворно убирали паруса, наши
матросы ловили разорвавшийся кливер, который хлестал по бушприту. На нас,
кажется, насмешливо смотрели все прочие суда и джонки. Совершенно то же
самое, как сломавшаяся среди непроходимой грязи ось: карета передками
упирается в грязь, сломанное колесо лежит возле, кучка извозчиков равнодушно
и тупо глядит то на колесо, то на вас. Вы сидите, а мимо вас идут и скачут;
иные усмехнутся, глядя, как вы уныло выглядываете из окна кареты, другие
посмотрят с любопытством, а большая часть очень равнодушно - и все обгоняют.
Точно то же и на мели. Надо было достать лодку. Они вдали ходили взад и
вперед, перевозя через реку, но на нас мало обращали внимания. Выручил В. А.
Корсаков: он из дока заметил нас и тотчас же приехал. Нас двое отправились с
ним, прочие остались с вещами, в ожидании, пока мы пришлем за ними лодку.
Под проливным дождем, при резком, холодном ветре, в маленькой крытой
китайской лодке, выточенной чисто, как игрушка, с украшениями из бамбука,
устланной белыми циновками, ехали мы по реке Вусуну. Китаец правил стоя,
одним веслом; он с трудом выгребал против ветра и течения. Корсаков
показывал мне иностранные суда: французские и английские пароходы, потом
купленный китайцами европейский бриг, которым командовал английский шкипер,
то есть действовал только парусами, а в сражениях с инсургентами не
участвовал. Потом ехали мы мимо военных джонок, назначенных против
инсургентов же. С них поднялась пальба: китайский адмирал делал ученье. Тут
я услыхал, что во вчерашнем сражении две джонки взорваны на воздух. Китайцы
действуют, между прочим, так называемыми вонючими горшками (stinkpots). Они
с марсов бросают эти горшки, наполненные какими-то особенными горючими
составами, на палубу неприятельских судов. Вырывающиеся из горшков газы так
удушливы, что люди ни минуты не могут выдержать и бросаются за борт.
Китайские пираты с этими же горшками нападают на купеческие, даже на
военные, суда.
Чрез полчаса мы сидели в чистой комнате отели, у камина, за столом,
уставленным, по английскому обычаю, множеством блюд. Спутники, уехавшие
прежде нас в Шанхай, не очень, однако ж, обрадовались нам. "Вас много
наехало!" - вместо всякого приветствия встретили они нас. "Да мы еще не все:
чрез час придут человек шесть!" - в свою очередь, не без удовольствия,
отвечали мы. - А что?" - "Куда ж вы поместитесь? комнат нет, все разобраны:
мы живем по двое и даже по трое". - "Ничего, - отвечали мы, - поживем и
вчетвером". Так и случилось. Хозяин, с наружным отчаянием, но с внутренним
удовольствием, твердил: "Дом мой приступом взяли!" - и начал бегать,
суетиться. Откуда явились кушетки, диваны, подушки? Нумера гостиницы, и без
того похожие на бивуаки, стали походить на контору дилижансов.
Гостиница наша, "Commercial house", походила, как все домы в Шанхае, на
дачу. Большой, двухэтажный каменный дом, с каменной же верандой или галереей
вокруг, с большим широким крыльцом, окружен садом из тощих миртовых,
кипарисных деревьев, разных кустов и т. п. Окна все с жалюзи: видно, что при
постройке принимали в расчет более лето, нежели зиму. Стены тоненькие, не
более как в два кирпича; окна большие; везде сквозной ветер; всё неплотно.
Дом трясется, когда один человек идет по комнате; через стенки слышен
разговор. Но когда мы приехали, было холодно; мы жались к каминам, а из них
так и валил черный, горький дым.
Вообще зима как-то не к лицу здешним местам, как не к лицу нашей родине
лето. Небо голубое, с тропическим колоритом, так и млеет над головой; зелень
свежа; многие цветы ни за что не соглашаются завянуть. И всего продолжается
холод один какой-нибудь месяц, много - шесть недель. Зима не успевает
воцариться и, ничего не сделав, уходит.
Целый вечер просидели мы все вместе дома, разговаривали о европейских
новостях, о вчерашнем пожаре, о лагере осаждающих, о их неудачном покушении
накануне сжечь город, об осажденных инсургентах, о правителе шанхайского
округа, Таутае Самква, который был в немилости у двора и которому обещано
прощение, если он овладеет городом. В тот же вечер мы слышали пушечные
выстрелы, которые повторялись очень часто: это перестрелка императорских
войск с инсургентами, безвредная для последних и бесполезная для первых.
На другой день, 28 ноября (10 декабря) утром, встали и пошли...
обедать. Вы не поверите? Как же иначе назвать? В столовой накрыт стол
человек на двадцать. Перед одним дымится кусок ростбифа, перед другим стоит
яичница с ветчиной, там сосиски, жареная баранина; после всего уж подадут
вам чаю. Это англичане называют завтракать. Позавтракаешь - и хоть опять
ложиться спать. "Да чай это или кофе?" - спрашиваю китайца, который принес
мне чашку. "Tea or coffee", - бессмысленно повторял он. "Tea, tea", -
забормотал потом, понявши. "Не может быть: отчего же он такой черный?"
Попробовал - в самом деле та же микстура, которую я, под видом чая, принимал
в Лондоне, потом в Капштате. Там простительно, а в Китае - такой чай,
заваренный и поданный китайцем!
Что ж, нету, что ли, в Шанхае хорошего чаю? Как не быть! Здесь есть
всякий чай, какой только родится в Китае. Всё дело в слове "хороший". Мы
называем "хорошим" нежные, душистые цветочные чаи. Не для всякого носа и
языка доступен аромат и букет этого чая: он слишком тонок. Эти чаи
называются здесь пекое (pekoe flower). Англичане хорошим чаем, да просто
чаем (у них он один), называют особый сорт грубого черного или смесь его с
зеленым, смесь очень наркотическую, которая дает себя чувствовать
потребителю, язвит язык и нёбо во рту, как почти всё, что англичане едят и
пьют. Они готовы приправлять свои кушанья щетиной, лишь бы чесало горло. И
от чая требуют того же, чего от индийских сой и перцев, то есть чего-то
вроде яда. Они клевещут еще на нас, что мы пьем не чай, а какие-то цветы,
вроде жасминов.
Оставляю, кому угодно, опровергать это: англичане в деле гастрономии -
не авторитет. Замечу только, что некоторые любители в Китае действительно
подбавляют себе в чай цветы или какие-нибудь душистые специи; в Японии
кладут иногда гвоздику. Кажется, отец Иоакинф тоже говорит о подобной
противозаконной подмеси, которую допускают китайцы, кладя в черный чай
жасминные, а в желтый розовые листки. Но это уж извращенный вкус самих
китайцев, следствие пресыщения. Есть и у нас люди, которые нюхают табак с
бергамотом или резедой, едят селедку с черносливом и т. п. Англичане пьют
свой черный чай и знать не хотят, что чай имеет свои белые цветы.
У нас употребление чая составляет самостоятельную, необходимую
потребность; у англичан, напротив, побочную, дополнение завтрака, почти как
пищеварительную приправу; оттого им всё равно, похож ли чай на портер, на
черепаший суп, лишь бы был черен, густ, щипал язык и не походил ни на какой
другой чай. Американцы пьют один зеленый чай, без всякой примеси. Мы
удивляемся этому варварскому вкусу, а англичане смеются, что мы пьем, под
названием чая, какой-то приторный напиток. Китайцы сами, я видел, пьют
простой, грубый чай, то есть простые китайцы, народ, а в Пекине, как мне
сказывал отец Аввакум, порядочные люди пьют только желтый чай, разумеется
без сахару. Но я - русский человек и принадлежу к огромному числу
потребителей, населяющих пространство от Кяхты до Финского залива, - я за
пекое: будем пить не с цветами, а цветочный чай и подождем, пока англичане
выработают свое чутье и вкус до способности наслаждаться чаем pekoe flower,
и притом заваривать, а не варить его, по своему обыкновению, как капусту.
Впрочем, всем другим нациям простительно не уметь наслаждаться хорошим
чаем: надо знать, что значит чашка чаю, когда войдешь в трескучий,
тридцатиградусный мороз в теплую комнату и сядешь около самовара, чтоб
оценить достоинство чая. С каким наслаждением пили мы чай, который привез
нам в Нагасаки капитан Фуругельм! Ящик стоит 16 испанских талеров; в нем
около 70 русских фунтов; и какой чай! У нас он продается не менее 5 руб.
сер. за фунт.
После обеда... виноват, после завтрака, мы вышли на улицу; наша отель
стояла на углу, на перекрестке. Прямо из ворот тянется улица без домов,
только с бесконечными каменными заборами, из-за которых выглядывает зелень.
Направо такая же улица, налево - тоже, и все одинакие. Домы все окружены
дворами и большею частью красивые; архитектура у всех почти одна и та же:
всё стиль загородных домов. Я пошел сначала к адмиралу по службе, с тем чтоб
от него сделать большую прогулку. Улицы пестрели народом. Редко встретишь
европейца; они все наперечет здесь. Всё азиатцы, индийцы, кучками ходят
парси, или фарси, с Индийского полуострова или из Тибета. Они играют здесь
роль псов, питающихся крупицами, падающими от трапезы богатых, то есть
промышляют мелочами, которые европейцы не считают достойными внимания. Этих
парси, да чуть ли не тех самых, мы видели уже в Сингапуре. Они ходят в
длинном платье, похожем на костюмы московских греков; на голове что-то вроде
узенького кокошника из цветного, лоснящегося ситца, похожего на клеенку. Они
сильно напоминают армян.
Китайцы - живой и деятельный народ: без дела почти никого не увидишь.
Шум, суматоха, движение, крики и говор. На каждом шагу попадаются
носильщики. Они беглым и крупным шагом таскают ноши, издавая мерные крики и
выступая в такт. Здесь народ не похож на тот, что мы видели в Гонконге и в
Сингапуре: он смирен, скромен и очень опрятен. Все мужики и бабы одеты
чисто, и запахов разных меньше по улицам, нежели в Гонконге, исключая,
однако ж, рынков. Несет ли, например, носильщик груду кирпичей, они лежат не
непосредственно на плече, как у нашего каменщика; рубашка или кафтан его не
в грязи от этого. У него на плечах лежит бамбуковое коромысло, которое
держит две дощечки, в виде весов, и на дощечках лежат две кучи красиво
сложенных серых кирпичей. С ним не страшно встретиться. Он не толкнет вас, а
предупредит мерным своим криком, и если вы не слышите или не хотите дать ему
дороги, он остановится и уступит ее вам. Всё это чисто, даже картинно: и
бамбук, и самые кирпичи, костюм носильщика, коса его и легко надетая шапочка
из серого тонкого войлока, отороченная лентой или бархатом. Заглянешь в ялик
к перевозчику: любо посмотреть, тянет сесть туда. Дерево лакировано - это
бамбуковый корень; навес и лавки покрыты чистыми циновками. Если тут и есть
какая-нибудь утварь, горшок с похлебкой, чашка, то около всё чисто; не
боишься прикоснуться и выпачкаться.
Между прочим, я встретил целый ряд носильщиков: каждый нес по два
больших ящика с чаем. Я следил за ними. Они шли от реки: там с лодок брали
ящики и несли в купеческие домы, оставляя за собой дорожку чая, как у нас,
таская кули, оставляют дорожку муки. Местный колорит! В амбарах ящики эти
упаковываются окончательно, герметически, и идут на американские клипперы
или английские суда.
Мы вышли на набережную; там толпа еще деятельнее и живописнее. Здесь
сближение европейского с крайним Востоком резко. По берегу стоят
великолепные европейские домы с колоннадами, балконами, аристократическими
подъездами, а швейцары и дворники - в своих кофтах или халатах, в шароварах;
по улице бродит такая же толпа. То идет купец, обритый донельзя, с тщательно
заплетенной косой, в белой или серой, маленькой, куполообразной шляпе с
загнутыми полями, в шелковом кафтане или в бараньей шубке в виде кацавейки;
то чернорабочий, без шапки, обвивший, за недосугом чесаться, косу дважды
около вовсе "нелилейного чела". Там их стоит целая куча, в ожидании найма
или работы; они горланят на своем негармоническом языке. Тут цирюльник, с
небольшим деревянным шкапчиком, где лежат инструменты его ремесла, раскинул
свою лавочку, поставил скамью, а на ней расположился другой китаец и
сладострастно жмурится, как кот, в то время как цирюльник бреет ему голову,
лицо, чистит уши, дергает волосы и т. п. Тут ходячая кухня, далее, у забора,
лавочка с фарфором. Лодочники группой стоят у пристани, вблизи своих лодок,
которые тесно жмутся у берега. Идет европеец - и толпа полегоньку
сторонится, уступает место. На рейде рисуются легкие очертания военных
судов, рядом стоят большие барки, недалеко и военные китайские суда, с
тонкими мачтами, которые смотрят в разные стороны. Из-за стройной кормы
европейского купеческого корабля выглядывает писанный рыбий глаз китайского
судна. Всё копошится, сгружает, нагружает, торопится, говорит,
перекликается...
Я смотрел на противоположный берег Вусуна, но он низмен, ровен и ничего
не представляет для глаз. На той стороне поля, хижины; у берегов отгорожены
места для рыбной ловли - и больше ничего не видать. Едва ли можно сыскать
однообразнее и скучнее местность. Говорят, многие места кажутся хороши,
когда о них вспомнишь после. Шанхай именно принадлежит к числу таких мест,
которые покажутся хороши, когда оттуда выедешь. Зевая на речку, я между тем
прозевал великолепные домы многих консулов, таможню, теперь пустую, занятую
постоем английских солдат с военных судов. Она была некогда кумирней и
оттого резко отделяется от прочих зданий своею архитектурною пестротою. Я
неприметно дошел до дома американского консула. Это последний европейский
дом с этой стороны; за ним начинается китайский квартал, отделяемый от
европейского узеньким каналом.
Дом американского консула Каннингама, который в то же время и
представитель здесь знаменитого американского торгового дома Россель и Ко,
один из лучших в Шанхае. Постройка такого дома обходится <в> 50 тысяч
долларов. Кругом его парк, или, вернее, двор с деревьями. Широкая веранда
опирается на красивую колоннаду. Летом, должно быть, прохладно: солнце не
ударяет в стекла, защищаемые посредством жалюзи. В подъезде, под навесом
балкона, стояла большая пушка, направленная на улицу.
Дом... но вы знаете, как убираются порядочные, то есть богатые, домы: и
здесь то же, что у нас. Шелковые драпри до полу, зеркала, как озера,
вправленные в стены, ковры, бронза. Но не всё, однако ж, как у нас:
boiserie*, например, массивные шкапы, столы и кровати - здешние, образцы
китайского искусства, из превосходного темного дерева, с мозаическими
узорами, мелкой, тонкой работы. Если у кого-нибудь из вас есть дедовский
дом, убранный по-старинному, вы найдете там образцы этой мозаической мебели.
Кровати особенно изумительно хороши: они обыкновенно двуспальные, с
занавесками, как везде в Англии. И в домах, и в гостиницах - везде вас
положат на двуспальную кровать, будьте вы самый холостой человек. Дико мне
казалось влезать под катафалк английских постелей, с пестрыми занавесами, и
особенно неудобно класть голову на длинную, во всю ширину кровати, и
низенькую круглую подушку, располагающую к апоплексическому удару. Но чего
не делает привычка!

* деревянная обшивка - фр.

Китайцы, как известно, отличные резчики на дереве, камне, кости. Ни у
кого другого, даже у немца, недостанет терпения так мелко и чисто выработать
вещь, или это будет стоить бог знает каких денег. Здесь, по-видимому, руки
человеческие и время нипочем. Если б еще этот труд и терпение тратились на
что-нибудь важное или нужное, а то они тратятся на такие пустяки, что не
знаешь, чему удивляться: работе ли китайца или бесполезности вещи? Например,
они на коре грецкого или миндального ореха вырезывают целые группы фигур в
разных положениях, процессии, храмы, домы, беседки, так что вы можете
различать даже лица. Из толстокожего миндального ореха они вырежут вам
джонку со всеми принадлежностями, с людьми, со всем; даже вы отличите
рисунок рогожки; мало этого: сделают дверцы или окна, которые отворяются, и
там сидит человеческая фигура. Каких бы, кажется, денег должно стоить это? а
мы, за пять, за шесть долларов, покупали целые связки таких орехов, как
баранки.
Мне приходилось часто бывать в доме г-на Каннингама, у которого
остановился адмирал, и потому я сделал ему обычный визит. Китаец-слуга,
нарядно одетый в национальный костюм, сказал, что г-н Каннингам в своем
кабинете, и мы отправились туда. Маленький, белокурый и невидный из себя,
г-н Каннингам встретил меня очень ласково, непохоже на английскую встречу:
не стиснул мне руки и не выломал плеча, здороваясь, а так обошелся, как
обходятся все люди между собою, исключая британцев. В кабинете - это только
так, из приличия, названо кабинетом, а скорее можно назвать конторой -
ничего не было, кроме бюро, за которым сидел хозяин, да двух-трех превысоких
табуретов и неизбежного камина. Каннингам пригласил меня сесть. Я кое-как
вскарабкался на антигеморроидальное седалище, и г-н Каннингам тоже; мы с
высот свободно обозревали друг друга. "На чем вы приехали?" - спросил меня
г-н Каннингам. Я только было собрался отвечать, но пошевелил нечаянно ногой:
круглое седалище, с винтом, повернулось, как по маслу, подо мной, и я
очутился лицом к стене. "На шкуне", - отвечал я в стену и в то же время с
досадой подумал: "Чье это, английское или американское удобство?" - и ногами
опять приводил себя в прежнее положение. "Долго останетесь здесь?" - "Смотря
по обстоятельствам", - отвечал я, держа рукой подушку стула, которая опять
было зашевелилась подо мной. "Сделайте мне честь завтра отобедать со мной",
- сказал он приветливо. "А теперь идите вон", - мог бы прибавить, если б
захотел быть чистосердечен, и не мог бы ничем так угодить. Но визит кончился
и без того.
От консула я пошел с бароном Крюднером гулять. "Ну покажите же мне всё,
что позамечательнее здесь, - просил я моего спутника, - вы здесь давно
живете. Это куда дорога?" - "Эта?.. не знаю", - сказал он, вопросительно
поглядывая на дорогу. "Где ж город, где инсургенты, лагерь?" - сыпались мои
вопросы. "Там где-то, в той стороне", - отвечал он, показав пальцем в
воздушное пространство. "А вон там, что это видно в Шанхае? - продолжал я, -
повыше других зданий, кумирни или дворцы?" - "Кажется..." - отвечал барон
Крюднер. "Где лавки здесь? поведите меня: мне надо кое-что купить". - "Вот
мы спросим", - говорил барон и искал глазами, кого бы спросить. Я засмеялся,
и барон Крюднер закашлял, то есть засмеялся вслед за мной. "Что ж вы делали
здесь десять дней?" - сказал я. "Вы завтра у консула обедаете?" - спросил он
меня. "Ужинаю, только немного рано, в семь часов". - "У него будет особенно
хороший обед, - задумчиво отвечал барон Крюднер, - званый, и обедать будут,
вероятно, в большой столовой. Наденьте фрак".
Между тем мы своротили с реки на канал, перешли маленький мостик и
очутились среди пестрой, движущейся толпы, среди говора, разнообразных
криков, толчков, запахов, костюмов - словом, на базаре. Здесь представлялась
мне полная картина китайского народонаселения без всяких прикрас, в натуре.
Знаете ли, чем поражен был мой первый взгляд? какое было первое
впечатление? Мне показалось, что я вдруг очутился на каком-нибудь нашем
московском толкучем рынке или на ярмарке губернского города, вдалеке от
Петербурга, где еще не завелись ни широкие улицы, ни магазины; где в одном
месте и торгуют, и готовят кушанье, где продают шелковый товар в лавочке,
между кипящим огромным самоваром и кучей кренделей, где рядом помещаются
лавка с фруктами и лавка с лаптями или хомутами. Разница в подробностях: у
нас деготь и лыко - здесь шелк и чай; у нас груды деревянной и фаянсовой
посуды - здесь фарфор. Но китайская простонародная кухня обилием блюд,
видом, вонью и затейливостью перещеголяла нашу. Чего тут нет? Жаль, что
нельзя разглядеть всего: "С души рвет", - как говорит Фаддеев, а есть чего
поглядеть! Море, реки, земля, воздух - спорят здесь, кто больше принес в дар
Длинные, бесконечные, крытые переулки, или, лучше сказать, коридоры,
тянутся по всем направлениям и образуют совершенный лабиринт. Если хотите,
это всё домы, выстроенные сплошь, с жильем вверху, с лавками внизу. Навесы
крыш едва не касаются с обеих сторон друг друга, и оттого там постоянно
господствует полумрак. В этом-то лабиринте вращается огромная толпа. От
одних купцов теснота, а с продавцами, кажется бы, и прохода не должно быть.
Между тем тут постоянно прилив и отлив народа. Тут с удивительною ловкостью
пробираются носильщики с самыми громоздкими ношами, с ящиками чая, с тюками
шелка, с охапкой хлопчатой бумаги, чуть не со стог сена. А вон пронесли двое
покойника, не на плечах, как у нас, а на руках; там бежит кули с письмом,
здесь тащат корзину с курами. И все бегут, с криками, с напевами, чтоб
посторонились. Этот колотит палочкой в дощечку: значит, продает полотно; тот
несет живых диких уток и мертвых, висящих чрез плечо, фазанов, или наоборот.
Разносчики кричат, как и у нас. Вы только отсторонились от одного, а другой
слегка трогает за плечо, вы пятитесь, но вам торопливо кричит третий - вы
отскакиваете, потому что у него в обеих руках какие-то кишки или длинная,
волочащаяся по земле рыба. "Куда нам деться? две коровы идут", - сказал
барон Крюднер, и мы кинулись в лавочку, а коровы прошли дальше. В лавочках,
у открытых дверей, расположены припасы напоказ: рыбы разных сортов и видов -
вяленая, соленая, сушеная, свежая, одна в виде сабли, так и называется
саблей, другая с раздвоенной головой, там круглая, здесь плоская, далее
раки, шримсы, морские плоды. Дичи неимоверное множество, особенно фазанов и
уток; они висят на дверях, лежат кучами на полу.
Вот обширная в глубину лавка, вся наполненная мужиками, и бабами тоже.
Это харчевня. Ну так и хочется сказать: "Здорово, хлеб да соль!" Народ
группами сидит за отдельными столами, как и у нас. Из маленьких синих чашек,
без ручек, пьют чай, но не прикусывает широкоплечий ямщик по крошечке сахар,
как у нас: сахару нет и не употребляют его с чаем. Зато все курят из
маленьких трубок с длинными, тоненькими чубуками; это опять противно нашему:
у нас курят из коротеньких чубуков и предлинных трубок. Над ними клубится
облаком пар, от небольших, поставленных в разных углах лавки печей, и,
поклубившись по харчевне, вырывается на улицу, обдает неистовым, крепким
запахом прохожего и исчезает - яко дым. Чего тут нет! лепешки из теста лежат
au naturel, потом, по востребованию, опускаются в кипяток и подаются чрез
несколько минут готовые. Рядом варится какая-то черная похлебка, едва ли
лучше спартанской, с кусочками свинины или рыбы. Я видел даже щи - да,
ленивые щи: в кипятке варится кочан отличной зеленой капусты и кусок,
кажется, баранины. Есть и оладьи, и жареная свинина, и пирожки.
Много знакомого увидел я тут, но много и невиданного увидел и особенно
обонял. Боже мой, чего не ест человек! Конечно, я не скажу вам, что, видел
я, ел один китаец на рынке, всенародно... Я думал прежде, что много
прибавляют путешественники, но теперь на опыте вижу, что кое-что приходится
убавлять. Каких соусов нет тут! всё это варится, жарится, печется, кипит,
трещит и теплым, пахучим паром разносится повсюду. Напрасно стали бы вы
заглушать запах чем-нибудь: ни пачули, ни сами "четыре разбойника" не
помогут; особенно два противные запаха преследуют: отвратительного
растительного масла, кажется кунжутного, и чесноку.
Отдохнешь у лавки с плодами: тут и для глаз, и для носа хорошо. С
удивлением взглянете вы на исполинские лимоны - апельсины, которые англичане
называют пампль-мусс. Они величиной с голову шести-семилетнего ребенка; кожа
в полтора пальца толщины. Их подают к десерту, но не знаю зачем: есть
нельзя. Мы попробовали было, да никуда не годится: ни кислоты лимона нет, ни
сладости апельсина. Говорят, они теперь неспелые, что, созревши, кожа
делается тоньше и плод тогда сладок: разве так. Потом целыми грудами лежат,
как у нас какой-нибудь картофель, мандарины, род мелких, но очень сладких и
пахучих апельсинов. Они еще хороши тем, что кожа отделяется от них сразу со
всеми волокнами, и вы получаете плод облупленный, как яйцо, сочный, почти
прозрачный. Тут был и еще плод овальный, похожий на померанец, поменьше
грецкого ореха; я забыл его название. Я взял попробовать, раскусил и
выбросил: еще хуже пампль-мусса. Китайцы засмеялись вокруг, и недаром, как я
узнал после. Были еще так называемые жужубы, мелкие, сухие фиги с одной
маленькой косточкой внутри. Они сладки - про них больше нечего сказать;
разве еще, что они напоминают собой немного вкус фиников: та же приторная,
бесхарактерная сладость, так же вязнет в зубах. Орехов множество: грецких,
миндальных, фисташковых и других. Зелень превосходная; особенно свежи
зеленые продолговатые кочни капусты, еще длинная и красная морковь, крупный
лук и т. п.
Мы продолжали пробираться по рядам и вышли - среди криков и стука
рабочих, которые, совершенно голые, немилосердно колотили хлопчатую бумагу в
своих мастерских, - к магазину американца Фога. Там всё есть: готовое
платье, посуда, материи, вина, сыр, сельди, сигары, фарфор, серебро. Между
съестными лавками мы наткнулись на китайскую лавочку, вроде галантерейной.
Тут продавались всякие мелочи. Я купил до тридцати резных фигур из мягкого
разноцветного камня агальматолита (agalmatolite, fragodite, pierre а magots
ou а sculpture;1 Bildstein, Speckstein aus China), попросту называемого
жировиком. Камень этот, кроме Китая, находят местами в Венгрии и Саксонии.
Нет, я вижу, уголка в мире, где бы не запрашивали неслыханную цену.
Китаец запросил за каменные изделия двадцать два доллара, а уступил за
восемь. Этой слабости подвержены и просвещенные, и полупросвещенные народы,
и, наконец, дикари. Кто у кого занял: мы ли у Востока, он ли у нас?
Наконец мы вышли на маленькую, мутную речку, к деревянному, узенькому,
дугообразному мостику. Тут стояла небольшая часовня; в ней идол Будды. У
подножия нищий собирал милостыню. На мосту, в фуражке, в матросской рубашке,
с ружьем на плече, ходил часовой с английского парохода "Спартан". При сходе
с моста сидел китаец перед котлом вареного риса. Народ толпился у котла.
Всякий клал несколько кашей (мелких медных монет) на доску, которою прикрыт
был котел. Китаец поднимал тряпицу, доставал из котла рукой горсть рису,
клал в свой фартук, выжимал воду и, уже сухой, подавал покупателю.
Непривлекательна китайская кухня, особенно при масле, которое они
употребляют в пищу! Коровьего масла у них нет: его привозят сюда для
европейцев из Англии, и то, которое подавали в Шанхае, было несвежо. Иногда
китайцы употребляют свиное сало.
Кстати о монете. В Шанхае ходит двух родов монета: испанские и
американские доллары и медная китайская монета. Испанские, и именно Карла
IV, предпочитаются всем прочим и называются, не знаю почему, шанхайскими. На
них даже кладется от общества шанхайских купцов китайская печать, в знак
того, что они не фальшивые. По случаю междоусобной войны банкиры
необыкновенно возвысили курс на доллары, так что доллар, на наши деньги,
вместо обыкновенной цены 1 р. 33 к. стоит теперь около 2 р. Но это только
при получении от банкиров, а в обращении он в сущности стоит всё то же, то
есть вам на него не дадут товара больше того, что давали прежде. Все
бросились менять, то есть повезли со всех сторон сюда доллары, и брали за
них векселя на Лондон и другие места, выигрывая по два шиллинга на доллар.
При покупке вещей за всё приходилось платить чуть не вдвое дороже; а здесь и
без того дорого всё, что привозится из Европы. Беда, кому нужно делать
большие запасы: потеря огромная! Прочие доллары, то есть испанские же, но не
Карла IV, а Фердинанда и других, и мексиканские тоже, ходят по 80-ти центов.
Кроме того, ходят полкроны и шиллинги, но их очень мало в обращении. Зато
медной монеты, или кашей, множество. Она чеканится из неочищенной меди, чуть
не из самородка, и очень грязна на вид; величиной монета с четвертак, на ней
грубая китайская надпись, а посредине отверстие, чтобы продевать бечевку. Я
сначала не вдруг понял, что значат эти длинные связки, которые китайцы
таскают в руках, чрез плечо и на шее, в виде ожерелья.
Я что-то купил в лавочке, центов на 30, и вдруг мне дали сдачи до
тысячи монет. Их в долларе считают до 1500 штук. Я не знал, что делать, но
выручили нищие: я почти всё роздал им. Остатки, штук 50, в числе любопытных
вещей, привезу показать вам.
"Однако ж час, - сказал барон, - пора домой; мне завтракать (он жил в
отели), вам обедать". Мы пошли не прежней дорогой, а по каналу и повернули в
первую длинную и довольно узкую улицу, которая вела прямо к трактиру. На ней
тоже купеческие домы, с высокими заборами и садиками, тоже бежали вприпрыжку
носильщики с ношами. Мы пришли еще рано; наши не все собрались: кто пошел по
делам службы, кто фланировать, другие хотели пробраться в китайский лагерь.
Чрез час по всему дому раздался звук гонга: это повестка готовиться
идти в столовую. Чрез полчаса мы сошли к столу, около которого суетились
слуги, всё китайцы. Особенно весело было смотреть на мальчишек. На их
маленьких лицах, с немного заплывшими глазками, выгнутым татарским лбом и
висками, было много сметливости и плутовства; они живо бегали, меняли
тарелки, подавали хлеб, воду и еще коверкали и без того исковерканный
английский язык. Между прочим, мы увидали тут темно-коричневое лицо, в белой
чалме, и с зубами еще белее. Мне что-то лицо показалось знакомо, да и он
глядел на нас с приветливой улыбкой. Я спросил его, кто он, откуда.
"Madrasman, -отвечал он, - я вас знаю, я видел вас в Сингапуре". - "Как же
ты сюда попал?" - "Так, приехал служить". - "Что ж там делал, чем был?" -
"Купец". - "О, лжешь, - думал я, - хвастаешь, а еще полудикий сын природы!"
Я сейчас же вспомнил его: он там ездил с маленькой каретой по городу и
однажды целую улицу прошел рядом со мною, прося запомнить нумер его кареты и
не брать другой. А здесь он был буфетчиком, раздавал гостям кушанья,
китайским мальчишкам - щелчки.
Второй обед был полнее первого. Тут кроме супа была вареная баранина и
жареная баранина, вареная говядина и жареная говядина, вареные куры и
жареные куры, fowl, потом гусь, ветчина, зелень. Это только первая перемена.
Вторая и последняя состояла из дичи и пирожного. И то и другое подается
вместе, мне кажется, между прочим, с тою целью, чтоб гости разделились на
партии, одни за пирожное, другие за жаркое. Пирожное то же самое, что я ел в
Лондоне, в Портсмуте и на мысе Доброй Надежды: applepie, сладкая яичница и
пудинг с коринкой.
После обеда пришел барон Крюднер, и я же повел его показывать ему город
и окрестности. Мы вышли на набережную Вусуна и пошли налево, мимо
великолепного дома английского консула, потом португальского, датского и т.
д. По дороге встречались, с мерным криком "а-а! а-а!", носильщики с чаем и
щедро сыпали его по улице. Тут матросы с французских судов играли в
пристенок: красивый, рослый и хорошо одетый народ. Мы подошли к впадающей в
Вусун речке и к перевозу. Множество возвращающегося с работы простого народа
толпилось на пристани, ожидая очереди попасть на паром, перевозивший на
другую сторону, где первая кидалась в глаза куча навозу, грязный берег,
две-три грязные хижины, два-три тощие дерева и за всем этим - вспаханные
поля.
Мимо плетней, огородов, чрез поля, поросшие кустарниками хлопчатой
бумаги и засеянные разным хлебом, выбрались мы сначала в деревушку,
ближайшую к городу. Хижины из бамбука, без окошек, с одними дверями,
лепились друг к другу. По деревне извивалась грязная канавка, стояли кадки с
навозом для удобрения полей. Некуда было деться от запаха; мы не рады были,
что зашли. Ноги у нас ползли по влажной, глинистой почве. На нас бросились
лаять собаки, а на них бросилась старая китаянка унимать. Некоторые китайцы
ужинали на пороге, проворно перекладывая двумя палочками рис из чашек в рот,
и до того набивали его, что не могли отвечать на наше приветствие
"чинь-чинь" ("Здравствуй"), а только ласково кивали.
Но, несмотря на запах, на жалкую бедность, на грязь, нельзя было не
заметить ума, порядка, отчетливости, даже в мелочах полевого и деревенского
хозяйства. Простыми глазами сразу увидишь, что находишься по преимуществу в
земледельческом государстве и что недаром рука богдыхана касается однажды в
год плуга как главного, великого деятеля страны: всякая вещь обдуманно, не
как-нибудь, применена к делу; всё обработано, окончено; не увидишь кучки
соломы, небрежно и не у места брошенной, нет упадшего плетня и блуждающей
среди посевов козы или коровы; не валяется нигде оставленное без умысла и
бесполезно гниющее бревно или какой-нибудь подобный годный в дело предмет.
Здесь, кажется, каждая щепка, камешек, сор - всё имеет свое назначение и
идет в дело.
Почва, по природе, болотистая, а ни признака болота нет, нет также
какого-нибудь недопаханного аршина земли; одна гряда и борозда никак не шире
и не уже другой. Самые домики, как ни бедны и ни грязны, но выстроены умно;
всё рассчитано в них; каждым уголком умеют пользоваться: всё на месте и всё
в возможном порядке.
Мы выбрались из деревеньки и вышли на так называемую променаду,
отведенное европейцам загородное место для езды и для прогулок. Это широкая
дорога, идущая от города, между полей, мимо вала, отделяющего лагерь
империалистов от городской земли. Всё это место похоже на арену
какого-нибудь цирка: земля так же рыхла, вспаханная лошадиными копытами. Мы
застали и самое ристалище. Шанхайские европейцы и европейки скакали здесь
взад и вперед: одни на прекрасных лошадях лучшей английской породы,
привезенных из Англии, другие на малорослых китайских лошадках. Только одно
семейство каталось в шарабане, да еще одну леди, кажется жену пастора, несли
четыре китайца в железных креслах, поставленных на двух бамбуковых жердях.
Несколько пешеходов, офицеров с судов да мы все составляли публику, или,
лучше сказать, мы все были действующими лицами. Настоящую публику составляли
китайцы, мирные городские или деревенские жители, купцы и земледельцы,
кончившие дневной труд. Тут была смесь одежд: видна шелковая кофта и
шаровары купца, синий халат мужика, камзол и панталоны империалиста с
вышитым кружком или буквой на спине. Вся эта публика, буквально спустя
рукава, однако ж с любопытством, смотрела на пришельцев, которые силою
ворвались в их пределы и мало того, что сами свободно разгуливают среди их
полей, да еще наставили столбов с надписями, которыми запрещается тут
разъезжать хозяевам. Китайцы встречали или провожали замечанием каждого
проезжего и смеялись. Особенно скачущие женщины возбуждали их внимание:
небывалое у них явление! Их женщины - пока еще так себе, хозяйственная
принадлежность: им далеко до львиц.
К нам присоединились другие наши спутники. Мы, сквозь эту фалангу
любопытных, подошли к валу, взошли на мостик, брошенный дугой через канавку,
и стали смотреть на лагерь. Туда и оттуда беспрестанно носили мимо нас в
паланкинах китайских чиновников и купцов. Над сбитыми в кучу палатками
насажены были тысячи разноцветных флагов и значков, всё фамильные гербы и
отличия этого чиновно-аристократического царства. По временам из лагеря
попаливали, но больше холостыми зарядами, для того, как сказывали нам
английские офицеры, чтоб показать, что они бдят. В самом деле только бдят и
пугают друг друга. Они палят и в туман, ночью, не видя неприятеля. Хоть бы
ночное нападение и пожар, который мы видели с реки Вусуна, - жалкая
карикатура на сражение.
Империалистами командует здесь правитель шанхайского округа Таутай
Самква. Он собрал войско и расположил его лагерем у городских стен, а сам
жил на джонках и действовал с реки. Как бы, кажется, не выгнать толпу бродяг
и оборванцев? Но до сих пор все его усилия напрасны, европейцы сохраняют
строгий нейтралитет, несмотря на то что он предлагает каждому европейцу по
двадцати, кажется, долларов в сутки, если кто пойдет к нему на службу.
Охотников до сих пор является мало. Ночное нападение ему не удалось. Он
пробовал зажечь город, но и то неудачно: выгорело одно предместье, потому
что город зажжен был против ветра и огонь не распространился. А сколько
мелких и бесполезных жестокостей употреблено было! И это не устрашает
инсургентов. Те заперлись себе в крепости, получают съестные припасы через
стены из города - и знать ничего не хотят.
Пока я стоял на валу, несколько империалистов вдруг схватили из толпы
одного человека, на вид очень смирного, и потащили к лагерю. Я думал, что
это обыкновенная уличная сцена, ссора какая-нибудь, но тут случился
англичанин, который растолковал мне, что империалисты хватают всякого, кто
оплошает, и в качестве мятежника ведут в лагерь, повязав ему что-нибудь
красное на голову как признак возмущения. А там ему рубят голову и втыкают
на пику. За всякого приведенного инсургента дают награду. "Oh, that`s bad,
very bad (худо)!" - заключил англичанин, махнул рукой и пошел прочь.
Но и инсургенты платят за это хорошо. На днях они объявили, что готовы
сдать город и просят прислать полномочныхх для переговоров. Таутай
обрадовался и послал к ним девять чиновников, или мандаринов, со свитой.
Едва они вошли в город, инсургенты предали их тем ужасным, утонченным
мучениям, которыми ознаменованы все междоусобные войны.
Англичанин этот, про которого я упомянул, ищет впечатлений и
приключений. Он каждый день с утра отправляется, с заряженным револьвером в
кармане, то в лагерь, то в осажденный город, посмотреть, что там делается,
нужды нет, что китайское начальство устранило от себя ответственность за всё
неприятное, что может случиться со всяким европейцем, который без особенных
позволений и предосторожностей отправится на место военных действий.
Наши вздумали тоже идти в лагерь; я предвидел, что они недолго
проходят, и не пошел, а сел, в ожидании их, на бревне подле дороги и
смотрел, как ездили англичанки. Вот несется полная, величавая, одна из тех
великолепных, драпирующихся в большую шаль, женщин с победоносной походкой,
от которых невольно сторонишься. Она, как монумент, крепко сидела на рослой
лошади, и та, как будто чувствуя, кого несет на хребте, скакала плавно.
Подле нее, свесив до полу ноги, ехал англичанин, такой жидкий и
невеличественный, как полна и величественна была его супруга. Другая,
низенькая и невзрачная женщина, точно мальчишка, тряслась на седле, на
маленькой рыжей лошаденке, колотя по нем своей особой так, что слышно было.
Третья - писаная, что называется, красавица: румяная, с алым ротиком, в виде
сердечка, и ограниченностью в синих глазах. Все эти барыни были с такими
тоненькими, не скажу стройными, талиями, так обтянуты амазонками, что
китайская публика, кажется, смотрела на них больше с состраданием, нежели с
удовольствием.
Я недолго ждал своих; как я думал, так и вышло: их не пустили, и мы
отправились другой дорогой домой, опять мимо полей и огородов. В некоторых
местах поливали ведрами навоза поля; мы бежали, что стало сил, от этой
пахучей идиллии. Уж вечерело. Солнце опустилось; я взглянул на небо и
вспомнил отчасти тропики: та же бледно-зеленая чаша, с золотым отливом над
головой, но не было живописного узора облаков, млеющих в страстной тишине
воздуха; только кое-где, дрожа, искрились белые звезды. Луна разделила улицы
и дороги на две половины, черную и белую. "Вот зима-то! Ах, если б нам
этакую!" - говорил я, пробираясь между иссохшими кустами хлопчатой бумаги,
клочья которой оставались еще кое-где на сучьях и белели, как снежный пух. В
байковом пальто было жарко идти. Вдали скакали в город джентльмены и леди,
торопясь обедать.
В шесть часов мы были уже дома и сели за третий обед - с чаем.
Отличительным признаком этого обеда или "ужина", как упрямо называл его отец
Аввакум, было отсутствие супа и присутствие сосисок с перцем, или, лучше,
перца с сосисками, - так было его много положено. Чай тоже, кажется, с
перцем. Есть мы, однако ж, не могли: только шкиперские желудки флегматически
поглощали мяса через три часа после обеда.
Вечером мы собрались в клубе, то есть в одной из самых больших комнат,
где жило больше постояльцев, где светлее горела лампа, не дымил камин и куда
приносили больше каменного угля, нежели в другие номера. Театра нет здесь,
общества тоже, если хотите в строгом смысле, нет. Всюду, куда забрались
англичане, вы найдете чистую комнату, камин с каменным углем, отличный кусок
мяса, херес и портвейн, но не общество. И не ищите его. Англичане всюду
умеют внести свою чопорность, негибкие нравы и скуку. Вас пригласят обедать;
вы, во фраке и белом жилете, являетесь туда; если есть аппетит - едите, как
едали баснословные герои или как новейшие извозчики, пьете еще больше, но
говорите мало, ce n'est pas de rigueur*, потом тихонько исчезаете. Но не
думайте прийти сами, без зову. По делу можете, и то в указанный час; а
просто побеседовать сами - нельзя. Да и день так расположен: утро все
заняты, потом гуляют, с семи и до десяти и одиннадцати часов обедают, а там
спят. В Англии есть клубы; там вы видитесь с людьми, с которыми привыкли
быть вместе, а здесь европейская жизнь так быстро перенеслась на чужую
почву, что не успела пустить корней, и оттого, должно быть, скучно. Не знаю,
что делают молодые люди; немолодые наживают деньги. Какой-нибудь мистер
Каннингам или другой, подобный ему представитель торгового дома проживет лет
пять, наживет тысяч двести долларов и уезжает, откуда приехал, уступая место
другому члену того же торгового дома.

* это необязательно - фр.

Мы очень разнообразили время в своем клубе: один писал, другой читал,
кто рассказывал, кто молча курил и слушал, но все жались к камину, потому
что как ни красиво было небо, как ни ясны ночи, а зима давала себя
чувствовать, особенно в здешних домах.
Только П. А. Тихменев, оставаясь один в Шанхае, перебрался в лучшую
комнату и, общий баловень на фрегате, приобрел и тут как-то внимание целого
дома. У него лучше и раньше прибиралась комната, в корзинке было больше
угля, нежели у других. У нас у всех принесут горсть угля и потом не
допросишься. Явная несправедливость! Мы вчетвером составили компанию на
акциях для добывания каменного угля из нумера Петра Александровича. Так
попросить - он бы или вовсе отказал, или дал бы самую малость, как он
говорит. А нам нужно было натопить два нумера. Мы положили так: И. В.
Фуругельм заговорит с Тихменевым о хозяйстве - это любимая его тема, а В. А.
Корсаков и А. Е. Кроун в это время понесут корзину с углем. Мне досталась
самая легкая роль: прикрыть отступление Воина Андреевича и Александра
Егоровича, что я сделал, став к камину спиной и раздвинув немного, как
делают, не знаю зачем, англичане, полы фрака. Фуругельм заговорил о
шанхайской капусте, о том, какая она зеленая, сочная, расспрашивал, годится
ли она во щи и т. п. Уголь давно уже пылал в каминах, а Петр Александрович
всё еще рассказывал о капусте. Мы дослушали из приличия, Фуругельм
внимательно, я - рассеянно.
На другой день, вставши и пообедавши, я пошел, уже по знакомым улицам,
в магазины купить и заказать кое-что. В улице, налево от гостиницы, сказали
мне, есть магазин: четвертый или пятый дом. Я прошел шестой, а всё магазина
не вижу, и раза два ходил взад и вперед, не подозревая, что одно широкое,
осененное деревьями крыльцо и есть вход в магазин. Меня встретил пожилой
мужчина, черноволосый, с клинообразной бородой, в длинном шлафоре-сюртуке, с
не совсем чистым английским выговором. "Жид!" - шепнул мне бывший со мной
Гошкевич, успевший уже обегать европейский квартал. Тут, как и у Фога и как
во всякой провинции, было всё в магазине. Мы накупили сапог, башмаков и
отправились к Фогу за сигарами, но в дверях столкнулись с высоким,
черноволосым мужчиной. "Вот сам Фог, - сказал опять Гошкевич, - он - жид!"
Он, как легавая собака дичь, чуял жидов.
Мы пошли прямо и вышли на речку. Я зашел за бароном Крюднером.
"Пойдемте, я вам буду показывать город", - сказал я. Он молча последовал за
мною. Речка, разделяющая европейский квартал от китайского, шириной всего
сажен пять, мутна, как и сам Янсекиян, как и Вусун. На речке толпятся
джонки, на которых живут китайские семейства; по берегам движется целое
народонаселение купцов, лодочников, разного рода мастеровых. В одном месте
нас остановил приятный запах: это была мастерская изделий из камфарного
дерева. Мы зашли в сарай и лавку и очутились среди гробов, сундуков и
ларцов. Когда мы вошли, запах камфары, издали очень приятный, так усилился,
что казалось, как будто к щекам нашим вдруг приложили по подушечке с
камфарой. Мы хотели купить сундуки из этого дерева, но не было возможности
объясниться с китайцами. Мы им по-английски, они по-своему; прибегали к
пальцам, но ничего из этого не выходило. Две девки, работавшие тут же, и
одна прехорошенькая, смеялись исподтишка, глядя на нас; рыжая собака с
ворчаньем косилась; запах камфары сильно щекотал нервы в носу. Мы, шагая по
стружкам, выбрались и пошли к Фогу, а потом отправились отыскивать еще
магазин, французский, о существовании которого носились темные слухи и
который не давался нам другой день.
Мы быстро миновали базар и все запахи, прошли мимо хлопчатобумажных
прядилен, харчевен, разносчиков, часовни с Буддой и перебежали мостик. "Куда
же теперь, налево или направо?" - спросил я барона. "Да куда-нибудь, хоть
налево!" Прямо перед нами был узенький-преузенький переулочек, темный,
грязный, откуда, как тараканы из щели, выходили китайцы, направо большой
европейский каменный дом; настежь отворенные ворота вели на чистый двор, с
деревьями, к широкому чистому крыльцу. Налево открылся нам целый новый
китайский квартал, новый лабиринт лавок, почище и побогаче, нежели на той
стороне. Тут были лавки с материями, мебельные; я любовался на китайскую
мебель, о которой говорил выше, с рельефами и деревянной мозаикой. Здесь нет
харчевен и меньше толкотни. Лавки начали редеть; мы шли мимо превысоких, как
стены крепости, заборов из бамбука, за которыми лежали груды кирпичей, и
наконец прошли через огромный двор, весь изрытый и отчасти заросший травой,
и очутились под стенами осажденного города.
Известно, что китайцы - ужасные педанты, не признают городом того,
который не огорожен; оттого у них каждый город окружен стеной, между прочим
и Шанхай.
Но какая картина представилась нам! Еще издали мы слышали смешанный шум
человеческих голосов и не могли понять, что это такое. Теперь поняли. Нас от
стен разделял ров; по ту сторону рва, под самыми стенами, толпилось более
тысячи человек народу и горланили во всю мочь. На стене, облепив ее как
мухи, горланила другая тысяча человек, инсургентов. Внизу были разносчики.
Они принесли из города всё, что только можно принести, притащить, привезти и
приволочь. Живность, зелень, фрукты, дрова, целые бревна, медленно ползли по
стенам вверх. Стена, из серого кирпича, очень высока, на глазомер сажен в
шесть вышиною, и претолстая. Осажденные во всё горло требовали - один
свинью, другой капусты, третий курицу, торговались, бранились, наконец
условливались; сверху спускалась по веревке корзина с деньгами и поднималась
с курами, апельсинами, с платьем; там тащили доски, тут спорили. Кутерьма
ужасная! Посторонним ничего нельзя было разобрать. Я убедился только, что
продавцы осаждают город гораздо деятельнее и успешнее империалистов. Там
слышны ленивые выстрелы: те осаждают, чтоб истребить осажденных, а эти -
чтобы продлить их существование.
Наши проникли-таки потом в лагерь, в обществе английских офицеров, и
видели груды жареных свиней, кур, лепешек и т. п., принесенных в жертву
пушкам и расставленных у жерл.
Осаждающие могли бы, конечно, помешать снабжению города съестными
припасами, если б сами имели больше свободы, нежели осажденные. Но они не
смеют почти показываться из лагеря, тогда как мы видели ежедневно
инсургентов, свободно разгуливавших по европейскому городу. У этих и костюм
другой: лба уже они не бреют, как унизительного, введенного манчжурами
обычая. Но и тех и других англичане и американцы держат в руках. Посьет
видел, как два всадника, возвращаясь из города в лагерь, проехали по земле,
отведенной для прогулок англичанам, и как английский офицер с "Спартана"
поколотил их обоих палкой за это, так что один свалился с лошади. Ров и
стена, где торгуют разносчики, обращены к городу; и если б одно ядро попало
в европейский квартал, тогда и осажденные и осаждающие не разделались бы с
консулами. Одно и так попало нечаянно в колеса французского парохода:
командир хотел открыть огонь по городу. Не знаю, как уладили дело.
Вообще обращение англичан с китайцами, да и с другими, особенно
подвластными им народами, не то чтоб было жестоко, а повелительно, грубо или
холодно-презрительно, так что смотреть больно. Они не признают эти народы за
людей, а за какой-то рабочий скот, который они, пожалуй, не бьют, даже
холят, то есть хорошо кормят, исправно и щедро платят им, но не скрывают
презрения к ним. К нам повадился ходить в отель офицер, не флотский, а
морских войск, с "Спартана", молодой человек лет двадцати: он, кажется, тоже
не прочь от приключений. Его звали Стокс; он беспрестанно ходил и в
осажденный город, и в лагерь. Мы с ним гуляли по улицам, и если впереди нас
шел китаец и, не замечая нас, долго не сторонился с дороги, Стокс без
церемонии брал его за косу и оттаскивал в сторону. Китаец сначала оторопеет,
потом с улыбкой подавленного негодования посмотрит вслед. А нет, конечно,
народа смирнее, покорнее и учтивее китайца, исключая кантонских: те, как и
всякая чернь в больших городах, груба и бурлива. А здесь я не видал
насмешливого взгляда, который бы китаец кинул на европейца: на лицах видишь
почтительное и робкое внимание. Англичане вот как платят за это: на их же
счет обогащаются, отравляют их, да еще и презирают свои жертвы! Наш хозяин,
Дональд, конечно плюгавейший из англичан, вероятно нищий в Англии, иначе как
решиться отправиться на чужую почву заводить трактир, без видов на успех, -
и этот Дональд, сказывал Тихменев, так бил одного из китайцев, слуг своего
трактира, что "меня даже жалость взяла", - прибавил добрый Петр
Александрович.
Не знаю, кто из них кого мог бы цивилизовать: не китайцы ли англичан
своею вежливостью, кротостью да и уменьем торговать тоже.
Полюбовавшись на осаду продавцов, мы пошли по берегу рва искать дом
французского консула и французский магазин. Утром шел дождь, и ноги вязли в
клейкой грязи. Мы кое-как выбрались к мостику, видели веющий над кучей
кровель французский флаг, и всё не знали, как попасть к нему. Мы
остановились в нерешительности у мостика, подле большого каменного
европейского дома с настежь отворенными воротами. Я вошел на двор, отворил
дверь в дом и очутился в светлом, чистом, прекрасном магазине, похожем на
все европейские столичные магазины. "Где это я?" - спросил я вслух. "Во
французском магазине Реми", - отвечал забравшийся туда прежде нас Гошкевич.
Ко мне подошел пожилой, невысокий брюнет и заговорил по-французски.
- Посмотрите-ка на хозяина, - сказал мне Гошкевич по-русски. Я
посмотрел.
- А что?
- Разве не видите?
- Вижу... Да что такое?
- Жид! - отвечал он.
Из этого очерка одного из пяти открытых англичанам портов вы никак не
заключите, какую блистательную роль играет теперь, и будет играть еще со
временем, Шанхай! И в настоящее время он в здешних морях затмил
колоссальными цифрами своих торговых оборотов Гонконг, Кантон, Сидней и
занял первое место после Калькутты, или Калькатты, как ее называют
англичане. А всё опиум! За него китайцы отдают свой чай, шелк, металлы,
лекарственные, красильные вещества, пот, кровь, энергию, ум, всю жизнь.
Англичане и американцы хладнокровно берут всё это, обращают в деньги и так
же хладнокровно переносят старый, уже заглохнувший упрек за опиум. Они, не
краснея, слушают его и ссылаются одни на других. Английское правительство
молчит - одно, что остается ему делать, потому что многие стоящие во главе
правления лица сами разводят мак на индийских своих плантациях, сами
снаряжают корабли и шлют в Янсекиян. За 16-ть миль до Шанхая, в Вусуне,
стоит целый флот так называемых опиумных судов. Там складочное место отравы.
Другие суда привозят и сгружают, а эти только сбывают груз. Торг этот
запрещен, даже проклят китайским правительством; но что толку в проклятии
без силы? В таможню опиума, разумеется, не повезут, но если кто провезет
тайком, тому, кроме огромных барышей, ничего не достается.
Мало толку правительству и от здешней таможни, даром что таможенные
чиновники заседают в том же здании, где заседал прежде Будда, то есть в
кумирне. Китайцы с жадностью кидаются на опиум и быстро сбывают товар
внутрь. Китайское правительство имеет право осматривать товар на судах
только тогда, когда уверено, что найдет его там. А оно никогда не найдет,
потому что подкупленные агенты всегда умеют заблаговременно предупредить
хозяина, и груз бросят в реку или свезут: тогда правительство, за фальшивое
подозрение, не разделается с иностранцами, и оттого осмотра никогда не
бывает. Английское правительство оправдывается тем, что оно не властно
запретить сеять в Индии мак, а присматривать-де за неводворением опиума в
Китай - не его дело, а обязанность китайского правительства. Это говорит то
же самое правительство, которое участвует в святом союзе против торга
неграми!
Но что понапрасну бросать еще один слабый камень в зло, в которое
брошена бесполезно тысяча? Не странно ли: дело так ясно, что и спору не
подлежит; обвиняемая сторона молчит, сознавая преступление, и суд изречен, а
приговора исполнить некому!
Бесстыдство этого скотолюбивого народа доходит до какого-то героизма,
чуть дело коснется до сбыта товара, какой бы он ни был, хоть яд! Другой
пример меркантильности англичан еще разительнее: не будь у кафров ружей и
пороха, англичане одною войной навсегда положили бы предел их грабежам и
возмущениям. Поэтому и запрещено, под смертною казнью, привозить им порох;
между тем кафры продолжали действовать огнестрельным оружием. Долго не
подозревали, откуда они берут военные припасы; да однажды, на пути от одного
из портов, взорвало несколько ящиков с порохом, который везли вместе с
прочими товарами к кафрам - с английских же судов! Они возили это угощение
для своих же соотечественников: это уж - из рук вон - торговая нация!
Страшно и сказать вам итог здешней торговли. Тридцать пять лет назад в
целый Китай привозилось европейцами товаров всего на сумму около пятнадцати
миллионов серебром. Из этого опиум составлял немного более четвертой части.
Лет двенадцать назад, еще до китайской войны, привоз увеличился вдвое, то
есть более, нежели на сумму тридцать миллионов серебром, и привоз опиума
составлял уже четыре пятых и только одну пятую других товаров. Это в целом
Китае. А теперь гораздо больше привозится в один Шанхай. Шанхай играет
бесспорно первостепенную роль в китайской торговле. Он возвысился не на счет
соседних городов: Амоя, Нингпо и Фу-Чу-Фу; эти места имели свой круг
деятельности, свой род товаров, и всё это имеют до сих пор.
Но Кантон и Гонконг не могли не потерять отчасти своего значения с тех
пор, как открылась торговля на севере. Многие произведения северного края
нашли ближайшую точку отправления, и приток их к этим двум местам
уменьшился. Но опасение насчет предполагаемого совершенного упадка -
неосновательно. Заключая в своих стенах около миллиона жителей и не один
десяток в подведомственных ему и близлежащих областях, Кантон будет всегда
служить рынком для этих жителей, которым нет надобности искать работы и
сбыта товаров в других местах. Притом он мануфактурный город: нелегко
широкий приток товаров его к южному порту поворотить в другую сторону,
особенно когда этот порт имеет еще на своей стороне право старшинства.
Гонконг тоже не падет от возвышения Шанхая, а только потеряет несколько и
потерял уже как складочное место: теперь многие суда обращаются
непосредственно в Шанхай, тогда как прежде обращались, с грузами или за
грузами, в Гонконг.
Причины возвышения Шанхая заключаются в выгодном его географическом
положении на огромной реке, на которой выше его лежит несколько многолюдных
торговых мануфактурных городов, между прочим Нанкин и Сучеу-Фу. Шанхай сам
по себе ничтожное место по народонаселению; в нем всего (было до осады) до
трехсот тысяч жителей: это мало для китайского города, но он служил торговым
предместьем этим городам и особенно провинциям, где родится лучший шелк и
чай - две самые важные статьи, которыми пока расплачивается Китай за
бумажные, шерстяные и другие европейские и американские изделия. Только
торговля опиумом производится на звонкую, больше на серебряную, монету.
Один из новых путешественников, именно г-н Нопич, сделавший путешествие
вокруг света на датском корвете "Галатея", под командою г-на Стен-Билля,
издал в особой книге собранные им сведения о торговле посещенных им мест.
Это добросовестный и полезный труд. Хотя Нопич был в Китае в 1847-1848
годах, а с тех пор торговая статистика много изменилась, особенно в итогах,
но некоторые общие выводы и данные сохраняют силу до сих пор. Между прочим,
нельзя не привести дельного его совета: при отправлении товаров в Китай
строго сообразоваться со вкусом и привычками китайцев: сукна, например, и
прочие подобные изделия должны быть изготовляемы по любимым их образцам,
известных цветов, известной меры. Он даже дает мелочные, но полезные
наставления, как укладывать материи, какими ярлыками снабжать и т. п.
Советует еще не потчевать китайцев образчиками, с обещанием, если понравится
товар, привезти в другой раз: "Китайцы, - говорит он, - любят, увидевши
вещь, купить тотчас же, если она приходится по вкусу".
Теперь, по случаю волнений в Китае, торговля стонет, кризис в полном
разгаре. Далеко отзовется этот удар, нанесенный торговле; его, как удар
землетрясения, почувствуют Гонконг, Сингапур, Индия, Англия и Соединенные
Штаты. Хотя торг, особенно опиумом, не прекратился, но все китайские
капиталисты разбежались, ушли внутрь, и сбыт производится лениво,
сравнительно с прежним, и все-таки громадно само по себе. В самом Шанхае
лавки и домы заперты, богатые купцы выбрались, а оставшиеся заплатили
контрибуцию инсургентам. Один из этих купцов оказался католиком и был
обложен пошлиною в восемьдесят тысяч испанских пиастров; но дело кончилось,
кажется, на шести или семи тысячах.
Суда, хотя и не в прежнем числе, продолжают подвозить товары в город и
окрестности мимо таможни. Таутай, однако ж, протестовал против явного
нарушения таможенных правил и отнесся к английскому консулу, требуя уплаты
пошлин. Тот отвечал, что он не знает, имеет ли право местная власть
требовать пошлин, когда она не в силах ограждать торговлю, о которой купцы
должны заботиться сами. Во всяком случае решение дела оставлено до конца
войны, а конца войны не предвидится, судя по началу; по крайней мере
шанхайская война скоро не кончится.
В Нанкине, лежащем повыше на Янсекияне, теперь главный пункт
инсургентов. Там же живет и главный начальник их и вместе претендент на
престол Тайпин-Ван. Нанкинские инсургенты считают Шанхай слишком ничтожным
пунктом и оттого не посылают туда подкрепления. Французский полномочный
Бурбулон ездил, со свитою, на пароходе в Нанкин: Тайпин-Ван не принял его, а
предоставил видеться с ним своему секретарю. На вопрос француза, как
намерено действовать новое правительство, если оно утвердится, Тайпин-Ван
отвечал, что подданные его, как христиане, приходятся европейцам братьями и
будут действовать в этом смысле, но что обязательствами себя никакими не
связывают. Тот так и воротился, с чем поехал. Но ответ этот принят
европейцами глубоко к сведению. Вся эта восставшая сволочь объявляет себя
христианами. Христианство это водворено протестантами или пробравшимися с
востока несторианами и смешалось с буддизмом.
Впрочем, оно пробирается туда всеми возможными путями. И знаете ли, что
содействует его водворению? религиозный индифферентизм китайцев! У них нет
фанатизма, они не заразились им даже от буддистов. Учение Конфуция - не
религия, а просто обиходная нравственность, практическая философия, не
мешающая никакой религии. Католическое духовенство, правда, не встретит в
массе китайского народа той пылкости, какой оно требует от своих
последователей, разве этот народ перевоспитается совсем, но этого долго
ждать; зато не встретит и не встречает до сих пор и фанатического
сопротивления, а только ленивое, систематическое противодействие со стороны
правительства как политическую предосторожность.
Практическому и промышленному духу китайцев, кажется, более по плечу
дух протестантской, нежели католической, проповеди. Протестанты начали
торговлей и привели напоследок религию. Китайцы обрадовались первой и
незаметно принимают вторую, которая ни в чем им не мешает. Католики,
напротив, начинают религией и хотят преподавать ее сразу, со всею ее
чистотою и бескорыстным поклонением, тогда как у китайцев не было до сих пор
ничего, похожего на религиозную идею. Есть у них, правда, поклонение
небесным духам, но это поклонение не только не вменяется в долг народной
массе, но составляет, как я уже, кажется, заметил однажды, привилегию и
обязанность только богдыхана.
Мне в Шанхае подарили три книги на китайском языке: Новый завет,
географию и Езоповы басни - это забота протестантских миссионеров. Они
переводят и печатают книги в Лондоне - страшно сказать, в каком числе
экземпляров: в миллионах, привозят в Китай и раздают даром. Мне называли имя
английского богача, который пожертвовал вместе с другими огромные суммы на
эти издания. Медгорст - один из самых деятельных миссионеров: он живет
тридцать лет в Китае и беспрерывно подвизается в пользу распространения
христианства; переводит европейские книги на китайский язык, ездит из места
на место. Он теперь живет в Шанхае. Наши синологи были у него и приобрели
много изданных им книг, довольно редких в Европе. Некоторые он им подарил.
Одно заставляет бояться за успех христианства: это соперничество между
распространителями; оно, к сожалению, отчасти уже существует. Католические
миссионеры запрещают своим ученикам иметь книги, издаваемые протестантами,
которые привезли и роздали, между прочим в Шанхае, несколько десятков тысяч
своих изданий. Издания эти достались большею частью китайцам-католикам, и
они принесли их своим наставникам, а те сожгли.
Был уже седьмой час, когда я и Крюднер стали сбираться обедать к
американскому консулу. Надо было бриться, одеваться, и всё это в холоде, в
тесноте, на бивуаках. "Вы, верно, мои бритвы взяли?" - скажет мне Крюднер,
шаря по всем углам. "Нет, не брал; а вот вы не надели ли мои сапоги: я
что-то не вижу их? Тут их целая куча лежала, а теперь нет". Тяжело кажется
без слуги доставать платье из глубины туго набитого чемодана. "Ну уж эти
путешествия!" - слышится из соседней комнаты, где такой же труженик, как мы,
собирался тоже на обед и собственноручно, охая, со стоном, чистит фрак.
Щетка вырывается из непривычных рук вместе с платьем и, сопровождаемая
бранью, падает на пол.
Мы пришли в самую пору, то есть последние. В гостиной собралось человек
восемь. Кроме нас четверых или пятерых тут были командиры английских и
американских судов и еще какие-то негоцианты да молодые люди, служащие в
конторе Каннингама, тоже будущие негоцианты.
Стол был заставлен блюдами. "Кому есть всю эту массу мяс, птиц, рыб?" -
вот вопрос, который представится каждому неангличанину и неамериканцу. Но
надо знать, что в Англии и в Соединенных Штатах для слуг особенного стола не
готовится; они едят то же самое, что и господа, оттого нечего удивляться,
что чуть не целые быки и бараны подаются на стол.
Кругом по столу ходили постоянно три графина, с портвейном, хересом и
мадерой, и останавливались на минуту перед каждым гостем. Всякий нальет
себе, чего ему вздумается. Шампанское человек разносил в течение целого
обеда и наливал сейчас же, как только заметит у кого-нибудь пустую рюмку.
"Господин Каннингам желает выпить с вами рюмку вина", - сказал чисто
по-английски, наливая мне шампанского, китаец, одетый очень порядочно и
похожий в своем костюме немного на наших богатых ярославских баб. Он говорил
это почти каждому гостю. Выпить с кем-нибудь рюмку вина - значит поднять
свою рюмку, показать ее тому, с кем пьешь, а он покажет свою, потом оба
кивнут друг другу и выпьют. Через минуту соседи мои стали пить со мной по
рюмке, а там пошло наперекрест, кто с кем хотел.
Это была бы сущая напасть для непьющих, если б надо было выпивать по
целой рюмке; но никто не обязывается к этому. Надо только налить или долить
рюмку, а выпить можно хоть каплю.
Вино у Каннингама, разумеется, было прекрасное; ему привозили из
Европы. Вообще же в продаже в этих местах, то есть в Сингапуре, Гонконге и
Шанхае, вина никуда не годятся. Херес, мадера и портвейн сильно приправлены
алкоголем, заглушающим нежный букет вин Пиренейского полуострова. Да их
большею частью возят не оттуда, а с мыса Доброй Надежды. Шампанское идет из
Америки и просто никуда не годится. Это американское шампанское свирепствует
на Сандвичевых островах и вот теперь проникло в Китай.
Всё убрали, кроме вина, и поставили десерт: всё то же, что и в
трактире, то есть гранаты, сухие фиги, или жужубы, орехи, мандарины,
пампль-мусс и, наконец, те маленькие апельсины или померанцы, которые я так
неудачно попробовал на базаре. "Разве это едят?" - спросил я своего соседа.
"Yes, o yes!" - отвечал он, взял один померанец, срезал верхушку, выдавил
всю внутренность, с косточками, на тарелку, а пустую кожу съел. "Что такое,
разве это хорошо?" - "Попробуйте!" Я попробовал: кожа сладкая и
ароматическая, между тем как внутри кисло. Всё навыворот: у фруктов едят
кожу, а внутренность бросают!
Я дал сильный промах и едва-едва поправился. Подали кофе и сигары.
- Мне очень нравятся английские обычаи, - сказал я, - по окончании
обеда остаются за столом, едят фрукты, пьют вино, курят и разговаривают...
- У англичан не курят, - живо перебил мой сосед, - это наш обычай.
Я смотрю на него, что он такое говорит. Я попался: он не англичанин, я
в гостях у американцев, а хвалю англичан. Сидевший напротив меня барон
Крюднер закашлялся своим смехом. Но кто ж их разберет: говорят, молятся,
едят одинаково и одинаково ненавидят друг друга!
После обеда нас повели в особые галереи играть на бильярде. Хозяин и
некоторые гости, узнав, что мы собираемся играть русскую, пятишаровую
партию, пришли было посмотреть, что это такое, но как мы с Посьетом в
течение получаса не сделали ни одного шара, то они постояли да и ушли,
составив себе, вероятно, не совсем выгодное понятие о русской партии.
Третий, пятый, десятый и так далее дни текли однообразно. Мы читали,
гуляли, рассеянно слушали пальбу инсургентов и империалистов, обедали три
раза в день, переделали все свои дела, отправили почту, и, между прочим,
адмирал отправил курьером в Петербург лейтенанта Кроуна с донесениями,
образчиками товаров и прочими результатами нашего путешествия до сих мест.
Стало скучно. "Куда бы нибудь в другое место пора! - твердили мы. - Всех
здесь знаем, и все знают нас. Со всеми кланяемся и разговариваем".
Утром 6-го декабря, в самый зимний и самый великолепный солнечный день,
с 15є тепла, собрались мы вчетвером гулять на целый день: отец Аввакум, В.
А. Корсаков, Посьет и я. Мы долго шли берегом до самого дока, против
которого стояла шкуна. На плоту переехали рукав Вусуна, там же переезжало
много китайцев на другом плоту. Какой-то старый купец хотел прыгнуть к нам
на плот, когда этот отвалил уже от берега, но не попал и бухнулся в воду, к
общему удовольствию собравшейся на берегу публики. Старик держал за руку
сына или внука, мальчика лет семи: и тот упал. "Тата, тата (тятя)!" - кричал
он в воде. Посьет, пылкий мой сосед, являющийся всегда, когда надо помочь
кому-нибудь, явился и тут и вытащил мальчика, а другие - старика.
Мы заехали на шкуну. Там, у борта, застали большую китайскую лодку с
разными безделками: резными вещами из дерева, вазами, тростями из бамбука,
каменными изваяниями идолов и т. п. Я хотя и старался пройти мимо искушения,
закрыв глаза и уши, однако купил этих пустяков долларов на десять. Мы слегка
позавтракали на шкуне и, воротясь на берег, прошли чрез док. Док без шлюз, а
просто с проходом, который закладывается илом, когда судно впустят туда; а
надо выпустить - ил выкидывается на берег, в кучу: работа нелегкая! Но что
значит труд для китайцев? Док принадлежит частному человеку, англичанину
кажется. Большое пространство около дока завалено камфарными деревьями,
необыкновенно длинными и толстыми. Этот лес идет на разные корабельные
надобности.
Оттуда мы вышли в слободку, окружающую док, и по узенькой улице,
наполненной лавчонками, дымящимися харчевнями, толпящимся, продающим,
покупающим народом, вышли на речку, прошли чрез съестной рынок, кое-где
останавливаясь. Видели какие-то неизвестные нам фрукты или овощи, темные,
сухие, немного похожие видом на каштаны, но с рожками. Отец Аввакум указал
еще на орехи, называя их "водяными грушами".
В. А. Корсаков, который способен есть всё не морщась, что попадет под
руку, - китовину, сивуча, что хотите, пробует всё с редким самоотвержением и
не нахвалится. Много разных подобных лакомств, орехов, пряников, пастил и т.
п. продается на китайских улицах.
С речки мы повернули направо и углубились в поля. Точно залы, а не
нивы. Мы шли по маленьким, возвышающимся над нивами тропинкам, которые
разграничивают поля. На межах растут большие деревья. Деревень нет, всё
фермы. Каждый крестьянин живет отдельно в огороженном доме, среди своего
поля, которое и обработывает. Похоже на Англию. На многих полях видели
надгробные памятники, то чересчур простые, то слишком затейливые. Больше
всего квадратные или продолговатые камни, а на одном поле видели изваянные,
из белого камня, группы лошадей и всадников. Грубо сделано. Надо вспомнить,
что и за артисты работают эти вещи!
Пробираясь чрез большое поле гуськом, по узенькой тропинке, мы вдруг
остановились все четверо. Вдали шла процессия: носильщики несли... сундук не
сундук - "гроб", - сказал кто-то. Мы бросились в ту же сторону: она
остановилась на одном поле. За гробом шло несколько женщин, все в широких
белых платьях, повязанные белыми же платками, несколько детей и собака.
Носильщики поставили гроб, женщины выли, или "вопили", как говорят у нас в
деревнях. Четыре из них делали это равнодушно, как будто по долгу приличия,
а может быть, они были и нанятые плакальщицы; зато пятая, пожилая,
заливалась горькими слезами. Те, заметя нас, застыдились и понизили голоса;
дети робко смотрели на гроб; собака с повисшим хвостом, увидя нас, тихо
заворчала. Пятая женщина не обращала ни на что внимания; она была поглощена
горем. Рыдая, она что-то приговаривала; мы, конечно, не понимали слов, но
язык скорби один везде. Она бросалась на гроб, обнимала его руками, клала на
него голову, на минуту умолкала, потом со стоном начинала опять свою
плачевную песнь. Тяжело было смотреть: мы еще скорее пошли прочь, нежели
пришли, но нас далеко провожал голос ее, прерываемый всхлипываниями и
рыданиями. На месте, где поставили гроб, не было могилы. Китайцы сначала
оставляют гробы просто, иногда даже открытыми, и потом уже хоронят.
Мы шли по полям, засеянным разными овощами. Фермы рассеяны саженях во
ста пятидесяти или двухстах друг от друга. Заглядывали в домы; "Чинь-чинь",
- говорили мы жителям: они улыбались и просили войти. Из дверей одной фермы
выглянул китаец, седой, в очках с огромными круглыми стеклами, державшихся
только на носу. В руках у него была книга. Отец Аввакум взял у него книгу,
снял с его носа очки, надел на свой и стал читать вслух по-китайски, как
по-русски. Китаец и рот разинул. Книга была - Конфуций.
Мы пошли обратно к городу, по временам останавливаясь и любуясь яркой
зеленью посевов и правильно изрезанными полями, засеянными рисом и
хлопчатобумажными кустарниками, которые очень некрасивы без бумаги: просто
сухие, черные прутья, какие остаются на выжженном месте. Голоногие китайцы,
стоя по колено в воде, вытаскивали пучки рисовых колосьев и пересаживали их
на другое место.
В предместье мы опять очутились в чаду китайской городской жизни; опять
охватили нас разные запахи, в ушах раздавались крики разносчиков, трещанье и
шипенье кухни, хлопанье на бумагопрядильнях. Ах, какая духота! вон, вон,
скорей на чистоту, мимо интересных сцен! Однако ж я успел заметить, что у
одной лавки купец, со всеми признаками неги, сидел на улице, зажмурив глаза,
а жена чесала ему седую косу. Другие у лавок ели, брились.
Подходя к перевозу, мы остановились посмотреть прелюбопытную машину,
которая качала из бассейна воду вверх на террасы для орошения полей. Это -
длинная, движущаяся на своей оси лестница, ступеньки которой загребали воду
и тащили вверх. Машину приводила в движение корова, ходя по вороту кругом.
Здесь, как в Японии, говядину не едят: недостало бы мест для пастбищ; скота
держат столько, сколько нужно для работы, от этого и коровы не избавлены от
ярма.
Мы скучно и беспечно жили до 15-го декабря, как вдруг получены были с
почтой известия о близком разрыве с западными державами. С часу на час ждали
парохода с ост-индской почтой; и если б она пришла с известием о войне, нашу
шкуну могли бы захватить английские военные суда. Наш 52-пушечный фрегат и
20-пушечный корвет, конечно, сильнее здешних судов, но они за 90 миль, а в
Вусун войти, по мелководью, не могут. Командиру шкуны и бывшим в Шанхае
офицерам отдано было приказание торопиться к Saddle Islands для соединения с
отрядом. Мне предоставлено на волю: остаться или воротиться потом на
китайской лодке. Это крытые и большие лодки из бамбука, гладкие,
лакированные, с резьбой и разными украшениями. Но ехать на них девяносто
миль - мученье: тесно и беспокойно, да и окатит соленой водой не один раз.
Я не знал, на что решиться, и мрачно сидел на своем чемодане, пока
товарищи мои шумно выбирались из трактира. Кули приходили и выходили, таская
поклажу. Все ушли; девятый час, а шкуне в 10 часу велено уйти. Многие из
наших обедают у Каннингама, а другие отказались, в том числе и я. Это
прощальный обед. Наконец я быстро собрался, позвал писаря нашего, который
жил в трактире, для переписки бумаг, велел привести двух кули, и мы
отправились.
Они на толстой бамбуковой жерди, с большими крашеными фонарями, понесли
мой чемодан, покрикивая: "Аа-аа-аа". Я и писарь едва успевали следовать за
ними. Пришли к пристани: темнота; ни души там, ни одной лодки. Кули крикнул:
из кучи джонок слабо отозвался кто-то и замолчал, но никто не ехал. Кули
обернулся в другую сторону и крикнул громче. Около одного судна послышалась
возня и зашевелилось весло: плыла лодка. В это же время послышалось сильное
движение весел и от джонок. Наконец мы поехали; всё темно; только река
блистала от звезд, как стекло. Мы чрез полчаса едва добрались до шкуны.
Вдали, в городе, попаливали.
На шкуне битком набито народу: некоторым и сесть было негде. Но в
Вусуне многие отделились на транспорт, и стало посвободнее. Спали на полу,
по каютам, по лавкам - везде, где только можно. Я лег в капитанской каюте,
где горой лежали ящики, узлы, чемоданы. Бараны и куры, натисканные в
клетках, криком беспрестанно напоминали о себе. Между ними была пара живых
фазанов, которые, вероятно, в первый раз попали в такое демократическое
общество. Против меня лежал отец Аввакум. Он, видно, рассуждал о чем-нибудь,
хотел, кажется, сказать что-то, да не успел и заснул. На лице осталось
раздумье, рот отворен, он опирается на локоть и табакерка в руке.
"Непременно упадет, - думал я, - лишь только качнет посильнее". А
покачивало. Я всё ждал, как это случится, да и сам заснул. Впросонках видел,
как пришел Крюднер, посмотрел на нас, на оставленное ему место, втрое меньше
того, что ему нужно по его росту, подумал и лег, положив ноги на пол, а
голову куда-то, кажется, на полку. Пришел П. А. Тихменев, учтиво попросил у
нас позволения лечь на полу! "Надеюсь, что вы позволите мне, - начал он, по
своему обыкновению, красноречиво, - занять местечко: я не намерен никого
обременять, но в подобном случае теснота неизбежна, и потому" и т. д. Ему
никто не ответил, все спали или дремали; он вздохнул, разостлал какую-то
кожу, потом свое пальто и лег с явным прискорбием. Утром он горько жаловался
мне, что мое одеяло падало ему на голову и щекотало по лицу.
Лишь только вышли за бар, в открытое море, Гошкевич отдал обычную свою
дань океану; глядя на него, то же сделал, с великим неудовольствием, отец
Аввакум. Из неморяков меня только одного ни разу не потревожила морская
болезнь: я не испытал и не понял ее.
К вечеру мы завидели наши качающиеся на рейде суда, а часов в семь
бросили якорь и были у себя - дома. Дома! Что называется иногда домом? Какая
насмешка!
Прощайте! Не сетуйте, если это письмо покажется вам вяло, скудно
наблюдениями или фактами и сухо; пеняйте столько же на меня, сколько и на
Янсекиян и его берега: они тоже скудны и незанимательны, нельзя сказать
только сухи; немудрено, что они так отразились и в моем письме.




III




РУССКИЕ В ЯПОНИИ



Взаимные подарки. - Новые лица. - Известия о японских полномочных. -
Условия свидания с ними. - Новый год. - Опять поезд в Нагасаки. - Салют. -
Полномочные и оба губернатора. - Приветствия; обед; разговоры. - Междометия.
- Посещение полномочными фрегата. - Встреча; обед. - Подарки. - Японские
сабли. - Парадный прием и обед у японцев. - Подарки от сиогуна. - Письма от
верховного совета. - Частые поездки в Нагасаки для конференции. - Японский
Новый год. - Вторичное посещение фрегата полномочными. - Прощальный обед у
них. - Отплытие.

Опять нагасакский рейд.
Четверо суток шли мы назад, от Saddle Islands, домой - так называли мы
Нагасаки, где обжились в три месяца, как дома, хотя и рассчитывали прийти в
два дня. Но мы не рассчитывали на противный ветер, а он продержал нас часов
сорок почти на одном месте. На этом коротеньком переходе не случилось ничего
особенного. Я не упоминаю о качке: и это не особенное в море. В конце
четвертых суток увидели острова Гото, потом всё скрылось в темноте. До сих
пор хлопотали, как бы скорее прийти, а тут начали стараться не приходить
скоро. Убавили парусов и стали делать около пяти миль в час, чтобы у входа
быть не прежде рассвета. Мы незаметно подкрались к Нагасаки.
Рано утром услыхал я шум, топот; по временам мелькала в мое окошечко
облитая солнцем зеленая вершина знакомого холма. Фаддеев принес чай и
сказал, что японец приезжал уж с бумагой, с которой, по форме, является на
каждое иностранное судно. "Да мы на якоре, что ли?" - спросил я. "Никак нет
еще". - "Ведь мы на рейде?" - "Точно так". - "За чем же дело стало?" -
"Лавируем: противный ветер, не подошли с полверсты". Но вот и дошли, вот
раздалась команда "Из бухты вон!", потом "Якорь отдать!" Стали; я вышел на
палубу.
Немного холодно, как у нас в сентябрьский день с солнцем, но тихо.
Нагасакский ковш синеет, как само небо; вода чуть-чуть плещется. Холмы те
же, да не те: бурые, будто выжженные солнцем. Такие точно в прошлом году,
месяцем позже, явились мне горы Мадеры. И здесь, как там, молодая зелень
проглядывает местами, но какая разница! Там цветущие сады, плющ и виноград
вьются фестонами по стенам, цветы стыдливо выглядывают из-за заборов, в
январе веет теплый воздух, растворенный кипарисом, миртом и элиотропом; там
храмы, виллы, вина, женщины - полная жизнь! Здесь - огороды с редькой и
морковью, заборы, но без цветов, деревянные кумирни, а не храмы, вместо вина
- саки; есть и женщины, но какие? Первая страница жизни - и вдобавок холод!
Опять пошло по-прежнему. Вот и японцы едут: баниосы; с ними Сьоза. Они
приехали поздравить с приездом. Поговорив с Посьетом в капитанской каюте,
явились на ют к адмиралу, с почтением. Ойе-Саброски, с детским личиком
своим, был тут старший. Присев перед адмиралом, он уж искал вокруг глазами,
как бы сшалить что-нибудь. "А! Гончаров! Гончаров!" - закричал он детским
голосом, увидев меня, и засмеялся; но его остановил серьезный вопрос: "Тут
ли полномочные?" - "Будут, чрез три дня", - отвечал он чрез Сьозу. "Если не
будут, - приказано было прибавить, - мы идем, куда располагали, в Едо. Время
дорого, и терять его не станем. Полномочные, может быть, уж здесь, да вы не
хотите нам сказать". - "Нет, их нет", - начали они уверять. Угроза так
подействовала на них, что они сейчас же скрылись.
Вечером я читал у себя в каюте: слышу, за стеной как будто колют
лучину. "Что там?" - спрашиваю. "Да японцы тут". - "Опять? Кто ж это лучину
ломает?" Это разговаривает Кичибе. Я пошел в капитанскую каюту и застал там
Эйноске, Кичибе, старшего из баниосов, Хагивари Матаса, опять Ойе-Саброски и
еще двух подставных: всё знакомые лица. "Здравствуй, Эйноске! Здравствуй,
Кичибе!" Кичибе загорланил мое имя, Эйноске подал руку, Ойе засмеялся, а
Хагивари потупился, как бык, и подал мне кулак. Тут же был и тот подставной
баниос, который однажды так ласково, как добрая тетка, смотрел на меня.
Их повели к адмиралу. "Губернаторы приказали кланяться и поздравить с
благополучным приездом", - сказал Хагивари. Кичибе четыре раза повернулся на
стуле, крякнул и начал давиться смехом, произнося каждый слог отдельно.
"Благодарите губернаторов за внимание", - отвечали им. Кичибе перевел ответ:
все четыре бритые головы баниосов наклонились разом. Опять Хагивари сказал
что-то. "Их превосходительства, губернаторы, приказали осведомиться о
здоровье", - переводил Кичибе. "Благодарите. Надеемся, что и они здоровы", -
приказано отвечать. Поклон и ответ: "Совершенно здоровы". - "Губернаторы
желают, - продолжал Кичибе, - чтобы впредь здоровье полномочного было
удовлетворительно". Им пожелали того же самого.
Бог знает, когда бы кончился этот разговор, если б баниосам не подали
наливки и не повторили вопрос: тут ли полномочные? Они объявили, что
полномочных нет и что они будут не чрез три дня, как ошибкой сказали нам
утром, а чрез пять, и притом эти пять дней надо считать с 8-го или 9-го
декабря... Им не дали договорить. "Если в субботу, - сказано им (а это было
в среду), - они не приедут, то мы уйдем". Они стали торговаться, упрашивать
подождать только до их приезда, "а там делайте, как хотите", - прибавили
они.
Очевидно, что губернатору велено удержать нас, и он ждал высших лиц,
чтобы сложить с себя ответственность во всем, что бы мы ни предприняли.
Впрочем, положительно сказать ничего нельзя: может быть, полномочные и
действительно тут - как добраться до истины? все средства к обману на их
стороне. Они могут сказать нам, что один какой-нибудь полномочный заболел в
дороге и что трое не могут начать дела без него и т. п., - поверить их
невозможно.
Мы еще с утра потребовали у них воды и провизии в таком количестве,
чтоб нам стало надолго, если б мы пошли в Едо. Баниосы привезли с собой
много живности, овощей, фруктов и - не ящики, а целые сундуки конфект, в
подарок от губернаторов. Им заметили, что уж раз было отказано в принятии
подарка, потому что губернатор не хотел сам принимать от нас ничего.
Начались опять упрашиванья. Кичибе вылезал совсем из своих халатов, которых,
по случаю зимы, было на нем до пяти, чтоб убедить, но напрасно. Провизию
велено было сгрузить назад в шлюпки.
Тогда переводчики попросили позволения съездить к губернаторам узнать
их ответ. Баниосы остались. Им показывали картинки, заводили маленький
орган, всячески старались занять их, а между тем губернаторский подарок
пирамидой лежал на палубе. Свиньи, с связанными ногами, делали отчаянные
усилия встать и издавали пронзительный визг; петухи, битком набитые в
плетеную корзинку, дрались между собою, несмотря на тесноту; куры неистово
кудахтали. По палубе носился запах чесноку, редьки и апельсинов. "Хи, хи,
хи!" - твердил по-прежнему в каюте Кичибе, а Эйноске тихим, вкрадчивым
голосом расспрашивал меня английским ломаным языком, где мы были. "В Китае",
- сказал я. "Что видели?" - "Много, между прочим войну инсургентов с
империалистами". - "А еще?" - "Еще..." Я знал, чего он добивается, но мне
хотелось помучить его. "Еще американцев", - сказал я. "Кого же?" - живо
перебил он. "Коммодора Перри..." - "Коммодора Перри?.." - повторил он еще
живее. "Не видали, а видели капитана американского корвета "Саратога"!" -
""Саратога"!.." Всё это знакомые японцам имена судов, бывших в Едо. "Где ж
Перри? в Соединенных Штатах?" - спросил он, подвинув нос почти вплоть к
моему носу. "Нет, не в Соединенных Штатах, а в Амое". - "В Амое?" - "Или в
Чрез полчаса он передал этот разговор Хагивари: я слышал названия:
"Амой, Нинпо, Гонконг". Тот записал.
- Что бы вам съездить хоть в Шанхай, - сказал я Эйноске, - там бы вы
увидели образчик европейского города.
- О да, - отвечал он, - мне бы хотелось больше: я желал бы ехать вокруг
света. Эта мысль обольщает меня.
- Да вот в Россию поедем, - говорил я. - Какие города, храмы, дворцы!
какое войско увидел бы там!
- В Россию нет, - живо перебил он, - там женщин нет!
- Кто это вам сказал? - заметил я, - как женщин нет: plenty (много)! Да
вы женаты?
- Да; у меня есть десятимесячная дочка; на днях ей оспу прививали.
- Так что ж вам за дело до женщин? - спросил я.
Он усмехнулся. Каков японский Дон Жуан!
К вечеру пришло от губернатора согласие принять подарки. Насчет приезда
полномочных опять просили дать срок, вместо субботы, до четверга, прибавив,
что они имеют полное доверие от правительства и большие права. Это всё
затем, чтобы заинтересовать нас их приездом. Баниосы сказали, что
полномочные имеют до шестисот человек свиты с собой и потому едут медленно и
не все четверо вдруг, а по одному. На это приказано отвечать, что если
губернатор поручится, что в четверг назначено будет свидание, тогда мы
подождем, в противном случае уйдем в Едо.
Такое решение, по-видимому, очень обрадовало их; по этому можно было
заключить, что если не все четверо, то хоть один полномочный да был тут.
Живо убрали с палубы привезенные от губернатора конфекты и провизию и
занялись распределением подарков с нашей стороны. В этот же вечер с
баниосами отправили только подарок первому губернатору, Овосаве Бунго-но:
малахитовые столовые часы, с группой бронзовых фигур, да две хрустальные
вазы. Кроме того, послали ликеров, хересу и несколько голов сахару. У них
рафинаду нет, а есть только сахарный песок.
Надо было прибрать подарок другому губернатору, оппер-баниосам, двум
старшим и всем младшим переводчикам, всего человекам двадцати. Хлопот
бездна: нужно было перевернуть весь трюм на транспорте, достать зеркала,
сукна, материи, карманные часы и т. п., потом назначать, кому что. В этом
предстояло немалое затруднение: всех главных лиц мы знали по имени, а прочих
нет; их помнили только в лицо; оттого в списке у нас они значились под
именами: косого, тощего, рябого, колченогого, а другие носили название
некоторых наших земляков, на которых походили. Кое-как уладили и это. Дня
два возились с подарками. Другому губернатору подарили трюмо, коврик и два
разноцветные комнатные фонаря. Баниосам по зеркалу, еще сукна и материи на
халаты. Никто не был забыт, кто чем-нибудь был полезен. Самым мелким
чиновникам, под надзором которых возили воду и провизию, и тем дано было по
халату и по какой-нибудь вещице.
Сукна у японцев нет, и не все они знают о его употреблении. Им нарочно
дарили его, чтоб они узнали, что это такое, и привыкали носить. Потребность
есть: зимой они носят по три, по четыре халата из льняной материи, которые
не заменят и одного суконного. А простой народ ходит, когда солнце греет,
совсем нагой, а в холод накидывает на плечи какую-то тряпицу. Жалко было
смотреть на бедняков, как они, с обнаженною грудью, плечами и ногами,
тряслись, посинелые от холода, ожидая часа по три на своих лодках, пока
баниосы сидели в каюте.
Еще дарили им зеркала, вместо которых они употребляют полированный
металл или даже фарфор; раздавали картинки, термометры, компасы, дамские
несессеры - словом, всё, что могло возбудить любопытство и обратиться в
потребность.
На другой день, 24-го числа, в Рождественский сочельник, погода была
великолепная: трудно забыть такой день. Небо и море - это одна голубая
масса; воздух теплый, без движения. Как хорош Нагасакский залив! И самые
Нагасаки, облитые солнечным светом, походили на что-то путное. Между бурыми
холмами кое-где ярко зеленели молодые всходы нового посева риса, пшеницы или
овощей. Поглядишь к морю - это бесконечная лазоревая пелена.
В этот день вместе с баниосами явился новый чиновник, по имени Синоуара
Томотаро, принадлежащий к свите полномочных и приехавших будто бы вперед, а
вернее, вместе с ними. Все они привезли уверение, что губернатор отвечает за
свидание, то есть что оно состоится в четверг. Итак, мы остаемся.
Настала наконец самая любопытная эпоха нашего пребывания в Японии:
завязывается путем дело, за которым прибыли, в одно время, экспедиции от
двух государств. Мы толкуем, спорим между собой о том, что будет: верного
вывода сделать нельзя с этим младенческим, отсталым, но лукавым народом. В
одном из прежних писем я говорил о способе их действия: тут, как ни знай
сердце человеческое, как ни будь опытен, а трудно действовать по
обыкновенным законам ума и логики там, где нет ключа к миросозерцанию,
нравственности и нравам народа, как трудно разговаривать на его языке, не
имея грамматики и лексикона.
Вчера предупредили японцев, что нам должно быть отведено хорошее место,
но ни одно из тех, которые они показывали прежде. Они были готовы к этому
объяснению. Хагивари сейчас же вынул и план из-за пазухи и указал, где будет
отведено место: подле города где-то.
"Там есть кумирня, - прибавил он, - бонзы на время выберутся оттуда".
Кроме того, есть дом или два, откуда тоже выгоняют каких-то чиновников.
Завтра К. Н. Посьет, по приказанию адмирала, едет осмотреть. Губернаторы,
кажется, все силы употребляют угодить нам или по крайней мере показывают
вид, что угождают. Совсем противное тому, что было три месяца назад!
Впечатление, произведенное в Едо нашим прибытием, назначение оттуда, для
переговоров с нами, высших сановников и, наконец, вероятно, данные
губернаторам инструкции, как обходиться с нами, - всё это много сбавило
спеси у их превосходительств.
Мы на этот раз подошли к Нагасаки так тихо в темноте, что нас с мыса
Номо и не заметили и стали давать знать с батарей в город выстрелами о нашем
приходе в то время, когда уже мы становились на якорь. Мы застали японцев
врасплох. Ни одной караульной лодки не было на рейде; часа через три они
стали было являться, и довольно близко от нас, но мы послали катер
отбуксировать их дальше. Шкуна и транспорт вошли далеко в Нагасакский залив,
и мы расположились, как у себя дома. Лодки исчезли и уже не появлялись
более. Губернаторы предупреждают наши желания.
Сегодня, 26-го, чиновники приезжали опять благодарить за подарки и
опять показывали план места. Их тоже поблагодарили за провизию.
Рождество у нас прошло, как будто мы были в России. Проводив японцев,
отслушали всенощную, вчера обедню и молебствие, поздравили друг друга, потом
обедали у адмирала. После играла музыка. Эйноске, видя всех в парадной
форме, спросил, какой праздник. Хотя с ними избегали говорить о христианской
религии, но я сказал ему (надо же приучать их понемногу ко всему нашему):
затем сюда приехали.
Кажется, недалеко время, когда опять проникнет сюда слово Божие и
водрузится крест, но так, что уже никакие силы не исторгнут его. Когда-то?
Не даст ли Бог нам сделать хотя первый и робкий шаг к тому? Хлопот будет
немало с здешним правительством - так прочна (правительственная) система
отчуждения от целого мира! Приняты все меры против сближения: нелегко
познакомить народ с нашим бытом и склонить его на сторону европейцев. Пока
нет приманки, нет и искушений: правительство понимает это и строго запрещает
привоз всяких предметов роскоши, и особенно новых. Наших подарков не дали
чиновникам в руки. Эйноске сказывал вчера, что список вещам отправляют в
Едо, и если оттуда пришлют разрешение, тогда и раздадут их. На всё у них
запрещение: сегодня Посьет дает баниосам серебряные часы, которые забыли
отослать третьего дня в числе прочих подарков: чего бы, кажется, проще, как
взять да прибавить к прочим? Нет, нельзя, надо губернатора спросить, а тот
отнесется в совет, совет к сиогуну, тот к микадо - и пошло! Еще сказали им
сегодня, что место поедут посмотреть с Посьетом трое вместо двоих, как
сказано прежде. Опять сомнение и в этих пустяках: даже готовились, после
долгих совещаний, отказать, да их не послушали.
И так во всем один неизменный порядок. Нарушить это, обратить их к
здравому смыслу ничем другим нельзя, как только силой. Они долго не допустят
свободно ходить по своим городам, ездить внутрь страны, заводить частные
сношения, даже и тогда, когда решатся начать торговлю с иностранцами. Если
теперь японцам уже нельзя подчинить эту торговлю таким же ограничениям,
каким подчинены сношения с голландцами, то, с другой стороны, иностранцам
нельзя добровольно склонить их действовать совершенно на европейский лад. Ни
хитрость, ни убеждения - не помогут. Одна надежда на их трусость. Угроза со
стороны европейцев и желание мира со стороны японцев помогут выторговать у
них отмену некоторых стеснений. Словом, только внешние чрезвычайные
обстоятельства, как я сказал прежде, могут потрясти их систему, хотя народ
сам по себе и способен к реформам.
Сегодня, 28-го декабря русского стиля, приехали Хагивари, Ойе-Саброски
и Сабро сказать, что полномочные прибыли. Эйноске и Кичибе и те были в
парадных шелковых халатах, в новых кофтах (всегда черных) и в шелковых
юбках. Первое свидание назначено в четверг. Адмирал желает, чтобы
полномочные приехали на фрегат, так как он уже был на берегу и передал
бумаги от своего правительства, - следовательно, теперь они, имея сообщить
адмиралу ответ, должны также привезти его сами. Но еще не решено, как это
должно произойти.
Место видели: говорят, хорошо. С К. Н. Посьетом ездили: В. А.
Римский-Корсаков, И. В. Фуругельм и К. И. Лосев. Место отведено на левом
мысу, при выходе из пролива на внутренний рейд. Сегодня говорили баниосам,
что надо фрегату подтянуться к берегу, чтоб недалеко было ездить туда. Опять
затруднения, совещания и наконец всегдашний ответ: "Спросим губернатора".
Спросили и губернатора, тот говорит, что надо еще кое-что убрать, что
чиновники и бонзы не перебрались оттуда. Вчера и сегодня шли толки о
свидании. Адмирал объявил, что не останется в Нагасаки, если 1 (13) января
не будет свидания. Он приказал сказать, что ждет полномочных к себе, а они
отвечали, что просят к себе, говоря, что устали с дороги. Адмирал предложил
им некоторые условия и, подозревая, что они не упустят случая, по
обыкновению, промедлить, объявил, что дает им сроку до вечера. Баниосы
вечером приехали сказать, что полномочные согласны и просили дать им записку
об этих условиях. Дали.
Сегодня, 30-го, просыпаемся, говорят, что Кичибе и Эйноске сидят у нас
с шести часов утра, - вот как живо стали поворачиваться! Первому особенно -
беда: "Люблю лежать и ничего не делать!" - твердит он. Приехали баниосы и
привезли бумагу, на голландском и японском языках, в которой изъявлено
согласие на все условия, за исключением только двух: что, 1-е, команда наша
съедет на указанное место завтра же. Говорят: еще не совсем готово место и
просят подождать три дня; 2-е, полномочные приедут не на другой день к нам,
а через два дня.
Адмирал не взял на себя труда догадываться, зачем это, тем более что
японцы верят в счастливые и несчастливые дни, и согласился лучше поехать к
ним, лишь бы за пустяками не медлить, а заняться делом.
Главные условия свидания состояли в том, чтобы один из полномочных
встретил адмирала при входе в дом, чтобы при угощении обедом или завтраком
присутствовали и они, а не как хотел Овосава: накормить без себя. Далее, что
караул наш будет состоять из сорока человек, кроме музыкантов; офицеров
будет втрое больше прежнего; что поедем мы на девяти шлюпках. Наконец, мы, с
своей стороны, встретим полномочных у себя с должным почетом и, между
прочим, будем салютовать пушечными выстрелами, если только они этого
пожелают.
На последнее полномочные сказали, что дадут знать о салюте за день до
своего приезда. Но адмирал решил, не дожидаясь ответа о том, примут ли они
салют себе, салютовать своему флагу, как только наши катера отвалят от
фрегата. То-то будет переполох у них! Всё остальное будет по-прежнему, то
есть суда расцветятся флагами, люди станут по реям и - так далее.

1854 год

1 (13) января.
С Новым годом! Как вы проводили старый и встретили Новый год? Как
всегда: собрались, по обыкновению, танцевали, шумели, играли в карты, потом
зевнули не раз, ожидая боя полночи, поймали наконец вожделенную минуту и
взялись за бокалы - всё одно, как пять, десять лет назад?
В первый раз в жизни случилось мне провести последний день старого года
как-то иначе, непохоже ни на что прежнее. Я обедал в этот день у японских
вельмож! Слушайте же, если вам не скучно, подробный рассказ обо всем, что я
видел вчера. Не берусь одевать все вчерашние картины и сцены в их
оригинальный и яркий колорит. Обещаю одно: верное, до добродушия, сказание о
том, как мы провели вчерашний день.
Назначено было отвалить нам от фрегата в одиннадцать часов утра. Но
известно, что час и назначают затем, чтоб только знать, насколько приехать
позже назначенного времени, - так заведено в хорошем обществе. И мы, как
люди хорошего общества, отвалили в половине первого.
Вы улыбаетесь при слове "отваливать": в хорошем обществе оно не в ходу;
но у нас здесь "отваливай" - фешенебельное слово.
Мы отвалили. Ехали на девяти шлюпках, которые растянулись на версту.
Порядок тот же, как и в первую поездку в город, то есть впереди ехал
капитан-лейтенант Посьет, на адмиральской гичке, чтоб встретить и расставить
на берегу караул; далее, на баркасе, самый караул, в числе пятидесяти
человек; за ним катер с музыкантами, потом катер со стульями и слугами;
следующие два занимали офицеры: человек пятнадцать со всех судов. Наконец,
адмиральский катер: на нем кроме самого адмирала помещались командиры со
всех четырех судов: И. С. Унковский, капитан-лейтенанты Римский-Корсаков,
Назимов и Фуругельм; лейтенант барон Крюднер, переводчик с китайского языка
О. А. Гошкевич и ваш покорнейший слуга. Затем ехали два вельбота и еще гичка
с некоторыми офицерами.
Люди стали по реям и проводили нас, по-прежнему, троекратным "ура";
разноцветные флаги опять в одно мгновение развязались и пали на снасти, как
внезапно брошенная сверху куча цветов. Музыка заиграла народный гимн.
Впечатление было всё то же, что и в первый раз. Я ждал с нетерпением салюта:
это была новость. Мне хотелось видеть, что японцы?
Да, я забыл сказать, что за полчаса до назначенного времени приехал,
как и в первый раз, старший после губернатора в городе чиновник сказать, что
полномочные ожидают нас. За ним, по японскому обычаю, тянулся целый хвост
баниосов и прочего всякого чина. Чиновник выпил чашку чаю, две рюмки cherry
brandy (вишневой наливки) и уехал.
Только японцы стали садиться на лодки, как адмирал поручил К. Н.
Посьету сказать переводчикам, чтобы баниосы велели всем японским лодкам
подальше отойти от фрегата: салютовать, дескать, будут. Заранее он извещать
об этом не хотел, предвидя со стороны губернаторов возражения и просьбы не
салютовать. Баниосы так и оцепенели от этой неожиданной новости. Один занес
было ногу на трап, чтобы сойти, да и остался на несколько секунд с поднятой
ногой. Вся толпа остановилась за ним, а старший чиновник сидел уж в своей
лодке и ждал других. Очнувшись, баниос побежал к нему передать новость и
тотчас же воротился с просьбою не салютовать, подождать, пока они дадут
знать губернатору. Этого-то и не хотели. "Некогда, некогда, - торопили мы
их, - поезжайте скорее, мы сейчас сами едем". Нейдут в лодки, да и только,
всё стоят у трапа; упрашивают.
Мы предвидели смущение японцев и не могли удерживаться от смеха. Я
слышу слово "misverstand"* от переводчика и подхожу узнать, что такое: он
говорит, что на их батареях люди не предупреждены о салюте, и оттого выйдет
недоразумение: станут, пожалуй, палить и они. "Нужды нет, пусть палят, -
говорят им, - так и следует - отвечать на салют". Всё не решаются уходить.
"Пора, пора, - торопили их, - сейчас будут палить: вон уж пошли по орудиям".
Давно бы надо было сказать так. Раздалось такое дружное щелканье соломенных
сандалий по трапу, какого еще, кажется, не было. Они уехали и увели с собой
все лодки.

* недоразумение - голл.

Тронулись с места и мы. Только зашли наши шлюпки за нос фрегата, как из
бока последнего вырвался клуб дыма, грянул выстрел, и вдруг горы проснулись
и разом затрещали эхом, как будто какой-нибудь гигант закатился хохотом.
Другой выстрел, за ним выстрел на корвете, опять у нас, опять там: хохот в
горах удвоился. Выстрелы повторялись: то раздавались на обоих судах в одно
время, то перегоняли друг друга; горы выходили из себя, а губернаторы,
вероятно, пуще их.
Если японскому глазу больно, как выразился губернатор в первое
свидание, видеть чужие суда в портах Японии, то японскому уху еще, я думаю,
больнее слышать рев чужих пушек. Их пушки малы, и выстрелы не будили гор. Я
смотрел на лодки, на японские батареи: нигде никакого движения, только две
собаки мечутся взад и вперед и ищут места спрятаться, да негде: побегут от
выстрела к горам, а оттуда гонит их эхо. Но кончилось: пушки замолчали, горы
опять заснули, собаки успокоились, на высотах показалось несколько
длиннополых японских фигур. Гребцы наши молчаливо, но сильно налегли грудью
на весла. Мы углубились уже далеко в залив, а дым от выстрелов всё еще
ленивым узором крался по воде, направляясь тихонько к морю. Издали, с
передового катера, слабо доносились к нам звуки музыки.
Мы быстро двигались вперед мимо знакомых уже прекрасных бухт, холмов,
скал, лесков. Я занялся тем же, чем и в первый раз, то есть мысленно
уставлял все эти пригорки и рощи храмами, дачами, беседками и статуями, а
воды залива - пароходами и чащей мачт; берега населял европейцами: мне уж
виделись дорожки парка, скачущие амазонки; а ближе к городу снились
фактории, русская, американская, английская...
Японские лодки кучей шли и опять выбивались из сил, торопясь перегнать
нас, особенно ближе к городу. Их гребцы то примолкнут, то вдруг заголосят
отчаянно: "Оссильян! оссильян!" Наши невольно заразятся их криком, приударят
веслами, да вдруг как будто одумаются и начнут опять покойно рыть воду.
Наконец надо же и совесть знать, пора и приехать. В этом японском, по
преимуществу тридесятом, государстве можно еще оправдываться и тем, что
"скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается". Чуть ли эта поговорка
не здесь родилась и перешла по соседству с Востоком и к нам, как и многое
другое... Но мы выросли, и поговорка осталась у нас в сказках.
В Японии, напротив, еще до сих пор скоро дела не делаются и не любят
даже тех, кто имеет эту слабость. От наших судов до Нагасаки три добрые
четверти часа езды. Японцы часто к нам ездят: ну что бы пригласить нас стать
у города, чтоб самим не терять по-пустому время на переезды? Нельзя. Почему?
Надо спросить у верховного совета, верховный совет спросит у сиогуна, а тот
пошлет к микадо.
Японские лодки непременно хотели пристать все вместе с нашими: можете
себе представить, что из этого вышло. Одна лодка становилась поперек другой,
и все стеснились так, что если б им поручили не пустить нас на берег, то они
лучше бы сделать не могли того, как сделали теперь, чтоб пустить.
Потом пошло всё по-прежнему, то есть музыканты, караул - всё стояло на
своих местах. И японские войска расставлены были по обеим сторонам дороги,
то есть те же солдаты, с картонными шапками на головах и ружьями, или
quasi-ружьями в чехлах, ноги врозь и колени вперед. И лошадь была тут,
которой я опять не заметил, и норимоны, и старик с сонными глазами, и толпа
переводчиков, и баниосы. Японцы, подобрав халаты, забыв важность, пустились
за нами вприпрыжку, бегом, теряя туфли, чтоб поспеть к дому прежде нас. В
сенях сидели на пятках те же лица, но на крыльце стоял, по уговору, младший
из полномочных в каком-то странном головном уборе.
Мы не успели рассмотреть его хорошенько. Он пошел вперед, и мы за ним.
По анфиладе рассажено было менее чиновников, нежели в первый раз. Мы толпой
вошли в приемную залу. По этим мирным галереям не раздавалось, может быть,
никогда такого шума и движения. Здесь, в белых бумажных чулках, скользили
доселе, точно тени, незаметно от самих себя, японские чиновники, пробираясь
иногда ползком; а теперь вот уже в другой раз раздаются такие крепкие шаги!
В ту минуту, как мы вошли в приемную залу, отодвинулись, точно кулисы,
ширмы с противоположной стороны, и оттуда выдвинулись медленно, один за
другим, все полномочные. Показался несколько согбенный старик; от старости
рот у него постоянно был немного открыт. За ним другой, лет сорока пяти, с
большими карими глазами, с умным и бойким лицом. Третий - очень пожилой
человек, худощавый и смуглый, с поникшим взором, как будто проведший всю
жизнь в затворничестве, и немного с птичьим лицом. Четвертый - средних лет:
у этого было очень обыкновенное лицо, каких много, не выражающее ничего, как
лопата. На таких лицах можно сразу прочесть, что, кроме ежедневных будничных
забот, они о другом думают мало.
Они стали все четверо в ряд - и мы взаимно раскланялись. С правой
стороны, подле полномочных, поместились оба нагасакские губернатора, а по
левую еще четыре, приехавшие из Едо, по-видимому, важные лица. Сзади
полномочных сели их оруженосцы, держа богатые сабли в руках; налево, у окон,
усажены были в ряд чиновники, вероятно тоже из Едо: по крайней мере мы
знакомых лиц между ними не заметили.
Все четверо полномочные были в широких мантиях из богатой, толстой,
шелковой с узорами материи, которая едва сжималась в складки; рукава у кисти
были чрезвычайно широкие, спереди, от самого подбородка до пояса, висел из
той же материи нагрудник; под мантией обыкновенный халат и юбка, конечно
шелковые же. У старика материя зеленая, у второго белая, вроде моар, только
с редкими полосами. У всех четырех полномочных, и у губернаторов тоже, на
голове наставлена была на маковку, вверх дном, маленькая, черная, с гранью,
коронка, очень похожая формой на дамские рабочие корзиночки и, пожалуй, на
кузовки, с которыми у нас бабы ходят за грибами. Коронки эти делаются, как я
после узнал, из папье-маше. У двоих чиновников, помещавшихся налево от
полномочных, коронки были одинаковой с ними формы, а у следующих двух одна
треугольная, другая квадратная, обе плоские. У старших коронки прикреплялись
пропущенными под подбородок белыми, а у младших черными снурками. Всё бы еще
ничего; но у третьего полномочного, у обоих губернаторов и еще у одного
чиновника шелковые панталоны продолжались на аршин далее ног. Губернаторы
едва шли, с трудом поднимая ноги.
Эта одежда присвоена какому-то чину или должности. Вообще весь этот
костюм был самый парадный, как наши полные мундиры. Глядя на фигуру стоящего
в полной форме японца, с несколько поникшей головой, в этой мантии, с
коробочкой на лбу и в бесконечных панталонах, поневоле подумаешь, что
какой-нибудь проказник когда-то задал себе задачу одеть человека как можно
неудобнее, чтоб ему нельзя было не только ходить и бегать, но даже
шевелиться. Японцы так и одеты: шевелиться в этой одежде мудрено. Она
выдумана затем, чтоб сидеть и важничать в ней. И когда видишь японцев,
сидящих на пятках, то скажешь только, что эта вся амуниция как нельзя лучше
пригнана к сидячему положению и что тогда она не лишена своего рода
величавости и даже красива. Эти куски богатой шелковой материи, волнами
обильно обвивающие тело, прекрасно драпируются около ленивой живой массы,
сохраняющей важность и неподвижность статуи.
Обе стороны молча с минуту поглядели друг на друга, измеряя глазами с
ног до головы - мы их, они нас. Наш знакомый, Овосава Бунго-но, недавно еще
с таким достоинством и гордостью принявший нас, перешел на второй план, он
лицом приходился прямо в ухо старику и стоял, потупя взгляд, не
поворачиваясь ни направо, ни налево. Только изредка, украдкой, он косился на
нас. И было за что: ему оставалось отдежурить всего какой-нибудь месяц и
ехать в Едо, а теперь он, по милости нашей, сидит полтора года, и Бог знает,
сколько времени еще просидит! Другой губернатор, Мизно Чикого-но, был с лица
не мудрец, но с сердитым выражением.
Полномочные сделали знак, что хотят говорить, и мгновенно, откуда ни
возьмись, подползли к их ногам, из двух разных углов, как два ужа, Эйноске и
Кичибе.
Они приложили лбы к полу и слушали в этом положении, едва дыша. Начал
старик. Мы так и впились в него глазами: старик очаровал нас с первого раза;
такие старички есть везде, у всех наций. Морщины лучами окружали глаза и
губы; в глазах, голосе, во всех чертах светилась старческая, умная и
приветливая доброта - плод долгой жизни и практической мудрости. Всякому,
кто ни увидит этого старичка, захотелось бы выбрать его в дедушки. Кроме
того, у него были манеры, обличающие порядочное воспитание. Он начал
говорить, но губы и язык уже потеряли силу: он говорил медленно; говор его
походил на тихое и ровное переливанье из бутылки в бутылку жидкости.
Кичибе приподнял голову, подавился немного и потом уже перевел
приветствие. Старик поздравлял адмирала с приездом и желал ему доброго
здоровья. Адмирал отвечал тоже приветствием. Кичибе поклонился в землю и
перевел. Старик заговорил опять такое же форменное приветствие командиру
судна; но эти официальные выражения чувств, очень хорошие в устах Овосавы,
как-то не шли к нему. Он смотрел так ласково и доброжелательно на нас, как
будто хотел сказать что-нибудь другое, искреннее. И действительно, после
сказал. Но теперь он продолжал приветствия К. Н. Посьету, взявшему на себя
труд быть переводчиком, наконец, всем офицерам.
Лишь только кончил старик, как чиновник, стоявший с левой стороны и
бывший чем-то вроде церемониймейстера, кликнул шепотом: "Эйноске!" - и
показал на второго полномочного. Эйноске быстро подполз к ногам второго и
приложил лоб к полу; тот повторил те же приветствия и в таком же порядке.
Переводчики ползком подскочили к третьему и четвертому полномочным и,
наконец, к губернаторам. Все они по очереди повторяли поздравление, твердо
произнося русские имена. Им отвечено было адмиралом благодарственным
приветствием от себя и от всех.
Всё это делалось стоя, все были в параде: шелковых юбок не оберешься.
Видно, что собрание было самое торжественное. Кичибе и Эйноске были тоже в
шелку: креповая черная или голубая мантильи, с белыми гербами на спине и
плечах, шелковый халат, такая же юбка и белые бумажные чулки.
Пока говорились приветствия, я опять забылся, как в первое свидание с
губернатором: это было только второе в том же роде, но с более ярким
колоритом. Глаз и мысль не успели привыкнуть к новости зрелища. Мне не
верилось, что всё это делается наяву. В иную минуту казалось, что я ребенок,
что няня рассказала мне чудную сказку о неслыханных людях, а я заснул у ней
на руках и вижу всё это во сне. Да где же это я в самом деле? кто кругом
меня, с этими бритыми лбами, смуглыми, как у мумий, щеками, с поникшими
головами и полуопущенными веками, в длинных, широких одеждах, неподвижные,
едва шевелящие губами, из-за которых, с подавленными вздохами, вырываются
неуловимые для нашего уха, глухие звуки? Уж не древние ли покойники встали
из тысячелетних гробниц и собрались на совещание? Ходят ли они, улыбаются
ли, поют ли, пляшут ли? знают ли нашу человеческую жизнь, наше горе и
веселье, или забыли в долгом сне, как живут люди? Что это за дом, за
комната: окна заклеены бумагой, в комнате тускло и сыро, как в склепе;
кругом золоченые ширмы с изображением аистов - эмблемы долголетия? Крышу
поддерживает ряд простых, четыреугольных, деревянных столбов; она без
потолка, из тесаных досок, дом первобытной постройки, как его выдумали люди.
Где же я?
Иллюзия, которою я тешил себя, продолжалась недолго: вон один отживший,
самый древний, именно старик, вынул из-за пазухи пачку тонкой бумаги,
отодрал лист и высморкался в него, потом бросил бумажку, как в бездну, в
свой неизмеримый рукав. "А! это живые!"
Нас попросили отдохнуть и выпить чашку чаю в ожидании, пока будет готов
обед. Ну, слава Богу! мы среди живых людей: здесь едят. Японский обед! С
какой жадностью читал я, бывало, описание чужих обедов, то есть чужих
народов, вникал во все мелочи, говорил, помните, и вам, как бы желал
пообедать у китайцев, у японцев! И вот и эта мечта моя исполнилась. Я
pique-assiette* от Лондона до Едо. Что будет, как подадут, как сядут - всё
это занимало нас.

* блюдолиз, прихлебатель - фр.

В "отдыхальне" подали чай, на который просили обратить особенное
внимание. Это толченый чай самого высокого сорта: он родился на одной горе,
о которой подробно говорит Кемпфер. Часть этого чая идет собственно для
употребления двора сиогуна и микадо, а часть, пониже сорт, для высших лиц.
Его толкут в порошок, кладут в чашку с кипятком - и чай готов. Чай
превосходный, крепкий и ароматический, но нам он показался не совсем вкусен,
потому что был без сахара. Мы, однако ж, превознесли его до небес.
После чая подали трубки и табак, потом конфекты, опять в таких же
чрезвычайно гладко обтесанных сосновых ящиках, у которых даже углы были не
составные, а цельные. Что за чистота, за тщательность в отделке! А между тем
ящик этот делается почти на одну минуту: чтобы подать в нем конфекты и потом
отослать к гостю домой, а тот, конечно, бросит. Конфекты были - тертый
горошек с сахарным песком, опять морковь, кажется, да еще что-то в этом
роде, потом разные подобия рыбы, яблока и т. п., всё из красного и белого
риса.
Около нас сидели на полу переводчики; из баниосов я видел только
Хагивари да Ойе-Саброски. При губернаторе они боялись взглянуть на нас, а
может быть, и не очень уважали, пока из Едо не прислали полномочных, которые
делают нам торжественный и почетный прием. Тогда и прочие зашевелились, не
знают, где посадить, жмут руку, улыбаются, угощают.
Через полчаса церемониймейстер пришел звать нас к обеду. Он извинялся,
что теснота не позволяет обедать всем вместе и что общество рассядется по
разным комнатам. Адмирала, И. С. Унковского, К. Н. Посьета и меня ввели
опять в приемную залу; с нами обедали только два старших полномочных,
остальные вышли вон. Зала так просторна, что в ней могли бы пообедать, без
всякой тесноты, человек шестьдесят; но японцы для каждого из нас поставили
по особому столу. Полномочные сидели на своих возвышениях, на которые им и
ставили блюда.
Вот появилось ровно шесть слуг, по числу гостей, каждый с подносом, на
котором лежало что-то завернутое в бумаге, рыба, как мне казалось. Они
поставили подносы, вышли на минуту, потом вошли и унесли их: перед нами
остались пустые, ничем не накрытые столы, сделанные, нарочно для нас, из
кедрового дерева. "Ну, обычай не совсем патриархальный, - подумал я, - что
бы это значило?" - "Это наш обычай, - сказал старик, - подавать блюдо с
"этим" на стол и сейчас уносить: это у нас - символ приязни". А это - была
не рыба, как мне показалось сначала, а какая-то тесьма, видом похожая на
вязигу. Я принял было ее за морскую траву, но она оказалась перепонкой
какой-то улитки, прилипающей, посредством ее, к скалам. Так вот видите: это
Опять появилось шестеро, точно в сказке - молодцов, сказал бы я, если б
была малейшая тень молодцеватости. Я был бы снисходителен, не требовал бы
много, но не было ничего похожего, по нашим понятиям, на человеческую
красоту в целом собрании. Старик был красивее всех своею старческою,
обворожительною красотою ума и добродушия, да второй полномочный еще мог
нравиться умом и смелостью лица, пожалуй, и Овосава хорош, с затаенною
мыслию или чувством на лице, и если с чувством, то, верно, неприязни к нам.
Остальные же все - хоть не смотреть. Эйноске разве недурен, и то потому, что
похож на европейца и носит на лице след мысли и образования. Но, Боже мой! в
каком он положении, и Кичибе тоже! Они распростерлись на полу между нами и
полномочными, как две легавые собаки, готовясь... есть - вы думаете? нет,
переводить.
Слуги между тем продолжали ставить перед каждым гостем красные
лакированные подставки, величиной со скамеечки, что дамы ставят у нас под
ноги. Слуга подходил, ловко и мерно поднимал подставку, в знак почтения,
наравне с головой, падал на колени и с ловким, мерным движением ставил
тихонько перед гостем. Шесть раз подходили слуги и поставили шесть
подставок. Но никто ничего еще не трогал. Все подставки тесно уставлены были
деревянными лакированными чашками, величиной и формой похожими на чайные,
только без ручки; каждая чашка покрыта деревянным же блюдечком. Тут были
также синие, фарфоровые обыкновенные чашки, всё с кушаньем, и еще небольшие,
с соей. Ко всему этому поданы были две палочки.
"Ну, это значит быть без обеда", - думал я, поглядывая на две гладкие,
белые, совсем тупые спицы, которыми нельзя взять ни твердого, ни мягкого
кушанья. Как же и чем есть? На соседа моего Унковского, видно, нашло такое
же раздумье, а может быть, заговорил и голод, только он взял обе палочки и
грустно разглядывал их. Полномочные рассмеялись и наконец решили приняться
за обед. В это время вошли опять слуги, и каждый нес на подносе серебряную
ложку и вилку для нас.
"В доказательство того, что всё поданное употребляется в пищу, - сказал
старик, - мы начнем первые. Не угодно ли открыть чашки и кушать, что кому
понравится?"
"Ну-ка, что в этой чашке?" - шепнул я соседу, открывая чашку: рис
вареный, без соли. Соли нет, не видать, и хлеба тоже нет.
Я подержал чашку с рисом в руках и поставил на свое место. "Вот в этой
что?" - думал я, открывая другую чашку: в ней была какая-то темная похлебка;
я взял ложку и попробовал - вкусно, вроде наших бураков, и коренья есть.
"Мы употребляем рис при всяком блюде, - заметил второй полномочный, -
не угодно ли кому-нибудь переменить, если поданный уже простыл?"
Церемониймейстер, с широким, круглым лицом, с плоским и несколько
вздернутым, широким же, арабским носом, стоя подле возвышения, на котором
сидели оба полномочные, взглядом и едва заметным жестом распоряжался
прислугою.
Сзади Эйноске сидели на пятках двое слуг, один с чайником, другой с
деревянной лакированной кружкой, в которой был горячий рис.
Мы между тем переходили от чашки к чашке, изредка перекидываясь друг с
другом словом. "Попробуйте, - говорил мне вполголоса Посьет, - как хорош
винегрет из раков в синей чашке. Раки посыпаны тертой рыбой или икрой; там
зелень, еще что-то". - "Я ее всю съел, - отвечал я, - а вы пробовали сырую
рыбу?"-"Нет, где она?"- "Да вот нарезана длинными тесьмами..." - "Ах!
неужели это сырая рыба? а я почти половину съел!" - говорил он с гримасой.
В другой чашке была похлебка с рыбой, вроде нашей селянки. Я открыл, не
помню, пятую или шестую чашку: в ней кусочек рыбы плавал в чистом совершенно
и светлом бульоне, как горячая вода. Я думал, что это уха, и проглотил ложки
четыре, но мне показалось невкусно. Это действительно была горячая вода - и
больше ничего.
Сосед мой старался есть палочками и возбуждал, да и мы все тоже, не
одну улыбку окружавших нас японцев. Не раз многие закрывали рот рукавом,
глядя, как недоверчиво и пытливо мы вглядываемся в кушанья и как сначала
осторожно пробуем их. Но я с третьей чашки перестал пробовать и съел
остальное без всякого анализа, и всё одной и той же ложкой, прибегая часто к
рису, за недостатком хлеба. Помню, что была жареная рыба, вареные устрицы, а
может быть и моллюск какой-нибудь, похожий вкусом на устрицу. О. А. Гошкевич
сказывал, что тут были трепанги; я ел что-то черное, хрупкое и слизистое, но
не знаю что. Попадалось мне что-то сладкое, груша кажется, облитая красным,
сладким соусом, потом хрустело на зубах соленое и моченое: соленое - редька,
заменяющая японцам соль. В синей фарфоровой чашке натискано было какое-то
тесто, отзывавшееся яичницей, тут же вареная морковь. Потом в горячей воде
плавало крылышко утки с вареной зеленью.
Сзади всех подставок поставлена была особо еще одна подставка перед
каждым гостем, и на ней лежала целая жареная рыба с загнутым кверху хвостом
и головой. Давно я собирался придвинуть ее к себе и протянул было руку, но
второй полномочный заметил мое движение. "Эту рыбу почти всегда подают у нас
на обедах, - заметил он, - но ее никогда не едят тут, а отсылают гостям
домой с конфектами". Одно путное блюдо и было, да и то не едят! Ох уж эти
мне эмблемы да символы!
Слуга подходил ко всем и протягивал руку: я думал, что он хочет
отбирать пустые чашки, отдал ему три, а он чрез минуту принес мне их опять с
теми же кушаньями. Что мне делать? Я подумал, да и принялся опять за
похлебку, стал было приниматься вторично за вареную рыбу, но собеседники мои
перестали действовать, и я унялся. Хозяевам очень нравилось, что мы едим;
старик ласково поглядывал на каждого из нас и от души смеялся усилиям моего
соседа есть палочками.
К концу обеда слуги явились с дымившимися чайниками. Мы с любопытством
смотрели, что там такое. "Теперь надо выпить саки", - сказал старик, и слуги
стали наливать в красные, почти плоские лакированные чашки разогретый
напиток. Мы выпили по чашечке. Нам еще прежде, между прочей провизией,
доставлено было несколько кувшинов этого саки, и тогда оно нам не
понравилось. Теплый он лучше: похоже вкусом на слабый, выдохшийся ром. Саки
- перегнанное вино из риса. Потом налили опять. Мы стали было
отговариваться, но старик объявил, что надо выпить до трех раз. Мы выпили и
в третий раз, и наши хозяева тоже. Пока мы ели, нам беспрестанно подбавляли
горячего риса. После саки вновь принесли дымившийся чайник: я думал, не
опять ли саки, но старик предложил, не хотим ли мы теперь выпить - "горячей
воды"! Это что за шутка? Нашел лакомство! "Нет, не хотим", - отвечали мы.
Однако ж я подумал, что уж если обедать по-японски, так надо вполне обедать,
и потому попробовал и горячей воды: всё так же нехорошо, как если б я
попробовал ее и за русским столом. "Ну, не хотите ли полить рис горячей
водой и съесть?" - предложил старик. И этого не хотим. Между тем оба
полномочные подставили плоскодонные чашки, им налили кипятку, и они выпили.
Они объяснили, что они утоляют жажду горячей водой.
Хозяева были любезны. Пора назвать их: старика зовут Тсутсуй
Хизе-но-ками-сама, второй Кавадзи Сойемон-но-ками... нет, не ками, а
дзио-сами, это всё равно: "дзио" и "ками" означают равный титул; третий Алао
Тосан-но-ками-сама; четвертого... забыл, после скажу. Впрочем, оба последние
приданы только для числа и большей важности, а в сущности они сидели с
поникшими головами и молча слушали старших двух, а может быть, и не слушали,
а просто заседали.
После обеда подали чай с каким-то оригинальным запахом; гляжу: на дне
гвоздичная головка - какое варварство, и еще в стране чая!
Старик всё поглядывал на нас дружески, с улыбкой.
"Мы приехали из-за многих сотен, - начал он мямлить, - а вы из-за
многих тысяч миль; мы никогда друг друга не видали, были так далеки между
собою, а вот теперь познакомились, сидим, беседуем, обедаем вместе. Как это
странно и приятно!" Мы не знали, как благодарить его за это приветливое
выражение общего тогда нам чувства. И у нас были те же мысли, то же
впечатление от странности таких сближений. Мы благодарили их за прием,
хвалили обед. Я сделал замечание, что нахожу в некоторых блюдах сходство с
европейскими и вижу, что японцы, как люди порядочные, кухней не
пренебрегают. В самом деле, рыба под белым соусом - хоть куда. Если б ко
всему этому дать хлеба, так можно даже наесться почти досыта. Без хлеба
как-то странно было на желудке: сыт не сыт, а есть больше нельзя. После
обеда одолевает не дремота, как обыкновенно, а только задумчивость. Но я
смеялся, вспомнив, что пишут о японском столе и, между прочим, что они будто
готовят кушанье на касторовом масле. А у них и обыкновенное деревянное масло
употребляется редко, и только с зеленью; всё же прочее жарится и варится на
воде, с примесью саки и сои. Потом сказали мы хозяевам, что из всех народов
крайнего Востока японцы считаются у нас, по описаниям, первыми - по уменью
жить, по утонченности нравов и что мы теперь видим это на опыте.
Наконец кончился обед. Всё унесли и чрез пять минут подали чай и
конфекты в знакомых уже нам ящиках. Там были подобия бамбуковых ветвей из
леденца, лент, сердец, потом рыбы, этой альфы и омеги японского стола, от
нищего до вельможи, далее какой-то тертый горошек с сахарным песком и
рисовые конфекты.
Когда убрали наконец всё, адмирал сказал, что он желал бы сделать
полномочным два вопроса по делу, которое его привело сюда, и просит отвечать
сегодня же. Старик вынул пачку бумаги, тщательно отодрал один листок,
высморкался, спрятал бумажку в рукав, потом кротко возразил, что, по
японским обычаям, при первом знакомстве разговоры о делах обыкновенно
откладываются, что этого требуют приличия и законы гостеприимства. Адмирал
заметил, что это отнюдь не помешает возникающей между нами приязни; что
вопросы эти не потребуют каких-нибудь мудреных ответов, а просто двух слов,
"да" или "нет". Мы видели, что им лень говорить о деле. Вообще и важные
сановники, и неважные после обеда выражались больше междометиями, которых
невозможно передать словами. Грудные звуки раздавались из всех углов. О деле
неприлично говорить, а это ничего!
Адмирал согласился прислать два вопроса на другой день, на бумаге, но с
тем, чтоб они к вечеру же ответили на них. "Как же мы можем обещать это, -
возразили они, - когда не знаем, в чем состоят вопросы?" Им сказано, что мы
знаем вопросы и знаем, что можно отвечать. Они обещали сделать, что можно, и
мы расстались большими друзьями.
С музыкой, в таком же порядке, как приехали, при ясной и теплой погоде,
воротились мы на фрегат. Дорогой к пристани мы заглядывали за занавески и
видели узенькую улицу, тощие деревья и прятавшихся женщин. "И хорошо делают,
что прячутся, чернозубые!" - говорили некоторые. "Кисел виноград..." -
скажете вы. А женщины действительно чернозубые: только до замужства хранят
они естественную белизну зубов, а по вступлении в брак чернят их каким-то
составом.
Фаддеев, бывший в числе наших слуг, сказал, что и их всех угостили, и
на этот раз хорошо. "Чего ж вам дали?" - спросил я. "Красной и белой каши;
да что, ваше высокоблагородие, с души рвет". - "Отчего?" - "Да рыба - словно
кисель, без соли, хлеба нет!"
Вслед за нами явилось к фрегату множество лодок, и старший чиновник
спросил, довольны ли мы: это только предлог, а собственно ему поручено
проводить нас и донести, что он доставил нас в целости на фрегат. Случись с
нами что-нибудь, несчастие, неприятность, хотя бы от провожатых и не
зависело отвратить ее, им бы досталось.
Чрез час каюты наши завалены были ящиками: в большом рыба, что подавали
за столом, старая знакомая, в другом сладкий и очень вкусный хлеб, в третьем
конфекты. "Вынеси рыбу вон", - сказал я Фаддееву. Вечером я спросил, куда он
ее дел? "Съел с товарищами", - говорит. "Что ж, хороша?" "Есть душок, а
хороша", - отвечал он.
На другой день, 1-го января 1854 г., приехал Эйноске условиться о
завтрашнем дне. Увидя нас всех в праздничных платьях, он спросил о причине.
Ему сказали, что у нас наступил Новый год. Он поздравил; мы велели подать
шампанского, до которого он, кажется, большой охотник. И он, и два бывшие с
ним баниоса подпили: те покраснели, а Эйноске, смесью английского,
голландского и французского языков с нагасакским наречием, извинялся, что
много пил и, в подтверждение этого, забыл у нас свою мантилью на собачьем
меху. Он выучился пить шампанское у американцев, и как скоро: те пробыли
всего шесть дней!
А свежо: зима в полном разгаре, всего шесть градусов тепла. Небо ясно;
ночи светлые; вода сильно искрится. Вообще, судя по тому, что мы до сих пор
испытали, можно заключить, что Нагасаки - один из благословенных уголков
мира по климату. Ровная погода: когда ветер с севера - ясно и свежо, с юга -
наносит дождь. Но мы видели больше ясного времени.
Завтрашнего дня не было, то есть у нас готовился неслыханный и
невиданный праздник и не состоялся. Праздник этот - важный факт,
доказывающий, что всё бессильно перед временем и обстоятельствами. Давно ли
все крайневосточные народы, японцы особенно, считали нас, европейцев,
немного хуже собак? не хотели знаться, дичились, чуждались? И нас губернатор
хотел принять с таким, с такою... глупостью, следовало бы сказать, с
гордостью, скажу учтивее; а теперь четыре важные японские сановника сами
едут к нам в гости! Кажется, небывалый еще пример в сношениях японцев с
иностранцами! Они просили отсрочки на два дня и вместо пятницы, как обещали
было сначала, назначили воскресенье. У них случились тут какие-то праздники,
и оттого они отложили.
Да, Эйноске, между прочим, приезжал с Хагивари объясниться насчет
салюта. Мы ожидали, что вчера, при свидании, скажут нам что-нибудь об этом.
Но ни слова: хозяева вполне уважали законы гостеприимства. Зато теперь
Хагивари приехал с упреком от губернатора за салют. Ему отвечали сначала
шуткой, потом заметили, что они сами не сказали ничего решительного о том,
принимают ли наш салют или нет, оттого мы, думая, что они примут его,
салютовали и себе. Они стали просить не палить больше. "Теперь нет повода -
и не станем, если только полномочные не хотят, чтоб им палили", - отвечал
Посьет. "Не хотят, не хотят!" - подтвердили они. "А если другой адмирал
придет сюда, - спросил Эйноске заботливо, - тогда будете палить?" - "Мы не
предвидим, чтобы пришел сюда какой-нибудь адмирал, - отвечали ему, - оттого
и не полагаем, чтоб понадобилось палить".
В этом вопросе крылся, кажется, другой: не придут ли англичане? Японцы
уже выразили однажды предположение, что вслед за нами, вероятно, придут и
другие нации с предложениями о торговле.
В Новый год, вечером, когда у нас все уже легли, приехали два чиновника
от полномочных, с двумя второстепенными переводчиками, Сьозой и Льодой, и
привезли ответ на два вопроса. К. Н. Посьет спал; я ходил по палубе и
встретил их. В бумаге сказано было, что полномочные теперь не могут отвечать
на предложенные им вопросы, потому что у них есть ответ верховного совета на
письмо из России и что, по прочтении его, адмиралу, может быть, ответы на
эти вопросы и не понадобятся. Нечего делать, надо было подождать.
Мы занялись приготовлениями к встрече невиданных на европейских судах
гостей. Сколько возни, хлопот, соображений истратилось в эти два дня!
Смешать и посадить всех гостей за один стол, как бы сделали в Европе,
невозможно. Здесь соблюдается такая строгая постепенность в званиях, что
несоблюдением ее как раз наживешь врагов. Вообще нужна большая осторожность
в обращении с ними, тем более что изучение приличий составляет у них важную
науку, за неимением пока других. Еще Гвальтьери, говоря о японцах, замечает,
что наша вежливость у них - невежливость, и наоборот. Например: встать перед
гостем, говорит он, у них невежливо, а надо сесть. Мы снимаем шляпу в знак
уважения, а они - туфли. Мы, выходя из дома, надеваем плащ, а они - широкие
панталоны или юбку, которую будто бы снимают при входе в дом. (Посещая нас,
они не снимали ее: не изменился ли обычай и в самой Японии со времени
Гвальтьери?) Наши русые волосы и белые зубы им противны; у них женщины
сильно чернят зубы; чернили бы и волосы, если б они и без того не были
чернее сажи. У нас женщины в интересном положении, как это называют
некоторые, надевают широкие блузы, а у них сильно стягиваются; по разрешении
от бремени у нас и мать и дитя моют теплой водой (кажется, так?), а у них
холодной. Не знаю, отчего Гвальтьери, приводя эти противоположности, тут же
кстати не упомянул, что за обедом у них запивают кушанья, как сказано выше,
горячей водой, а у нас холодной. Или это они недавно выдумали?
Да, это всё так; тут параллель можно продолжать, пожалуй, еще. Мне,
например, не случалось видеть, чтоб японец прямо ходил или стоял, а
непременно полусогнувшись, руки постоянно держит наготове, на коленях, и так
и смотрит по сторонам, нельзя ли кому поклониться. Лишь только завидит
кого-нибудь равного себе, сейчас колени у него начинают сгибаться, он точно
извиняется, что у него есть ноги, потом он быстро наклонится, будто
переломится пополам, руки вытянет по коленям и на несколько секунд оцепенеет
в этом положении; после вдруг выпрямится и опять согнется, и так до трех раз
и больше. А иногда два японца, при встрече, так и разойдутся в этом
положении, то есть согнувшись, если не нужно остановиться и поговорить.
Слуги у них бегают тоже полусогнувшись и приложив обе ладони к коленям, чтоб
недолго было падать на пол, когда понадобится. Перед высшим лицом японец
быстро падает на пол, садится на пятки и поклонится в землю. У самих
полномочных тоже голова всегда клонится долу: все они сидят с поникшими
головами, по привычке, в свою очередь, падать ниц перед высшими лицами.
Полномочным, конечно, не приходится упражнять себя в этом, пока они в
Нагасаки; а в Едо?
Утром 4-го января фрегат принял праздничный вид: вымытая, вытертая
песком и камнями, в ущерб моему ночному спокойствию, палуба белела, как
полотно; медь ярко горела на солнце; снасти уложены были красивыми бухтами,
из которых в одной поместился общий баловень наш, кот Васька. Все
нарядились. На юте устроили, из сигнальных флагов, палатку и в ней седалища
из ковров для четырех полномочных и стулья для их свиты. В адмиральской
каюте, роскошно и без того убранной, устроены были такие же седалища, для
них же, за особым столом. Другой стол приготовлен был для адмирала и для
троих из его свиты. За маленьким столиком, особо, должен был помещаться
японский церемониймейстер. Для переводчиков приготовили было два стула, но
Часов в 11 приехали баниосы с подарками от полномочных адмиралу. Все
вещи помещались в простых деревянных ящиках, а ящики поставлены были на
деревянных же подставках, похожих на носилки с ножками. Эти подставки
заменяют отчасти наши столы. Японцам кажется неуважительно поставить подарок
на пол. На каждом ящике положены были свертки бумаги, опять с символом
"прилипчивости".
Но что за вещи прислали они - загляденье! Один прислал шкатулку,
черную, лакированную, с золотыми рельефами храмов, беседок, гор, деревьев.
Лак необыкновенно густ, черен, не сходит, говорят, десятки лет и чист, как
зеркало. Таких лакированных вещей нигде нет. Другая коробочка испещрена
красно-золотистыми, потонувшими в лаке, искрами. При шкатулке были разные
безделки: курительница для порошков, которую японцы носят на поясе, и еще
какие-то принадлежности. Другой подарил чернильницу с золотыми украшениями,
со всем прибором для письма, с тушью, кистями, стопой бумаги и даже с
восковыми раскрашенными свечами.
Но самым замечательным и дорогим подарком была сабля, и по достоинству,
и по значению. Подарок сабли у них служит несомненным выражением дружбы.
Японские сабельные клинки, бесспорно, лучшие в свете. Их строго запрещено
вывозить. Клинки у них испытываются, если Эйноске не лгал, палачом над
преступниками. Мастер отдает их, по выделке, прямо палачу, а тот пробует,
сколько голов (!?) можно перерубить разом. Мастер чеканит число голов на
клинке. Это будто бы и служит у них оценкою достоинства сабли. Подаренная
адмиралу перерубает, как говорил Эйноске, три головы. Сабли считаются
драгоценностью у японцев. Клинок всегда блестит как зеркало; на него, как
говорят, не надышатся. У Эйноске сабля, подаренная ему другом, существует,
по словам его, около пятисот лет.
Я не знаю толку в саблях, но не мог довольно налюбоваться на блеск и
отделку клинка, подарка Кавадзи. Ножны у ней сделаны, кажется, из кожи акулы
и все зашиты в шелк, чтоб предостеречь от ржавчины. Старик Тсутсуй подарил
дорогие украшения к этой сабле, насечки и т. п. Подарок знаменательный,
особенно при начале дел наших! Полномочные сами не раз давали понять нам,
что подарок этот выражает отношения Японии к России. Оно тем более
замечательно, что подарок сделан, конечно, с согласия и даже по повелению
правительства, без воли которого ни один японец, кто бы он ни был, ни
принять, ни дать ничего не смеет. Один раз Эйноске тихонько сказал Посьету,
что наш матрос подарил одному японцу пустую бутылку. "Ну так что ж?" -
спросил тот. "Позвольте прислать ее назад, - убедительно просил Эйноске, -
иначе худо будет: достанется тому, кто принял подарок". - "Да вы бросьте в
воду". - "Нельзя: мы привезем, а вы уж и бросьте, пожалуй, сами".
Каков народ! какова система ограждения от контрабанды всякого рода!
Какая бы, кажется, могла быть надежда на торговлю, на введение христианства,
на просвещение, когда так глухо заперто здание и ключ потерян? Как и когда
придет всё это? А придет, нет сомнения, хотя и нескоро.
В Китае началось и деятельно продолжается. Когда я ехал в Шанхай, я
думал, что там, согласно Нанкинскому трактату, далее определенной черты
европейцу нельзя и шагу сделать: а между тем мы исходили все окрестности и
знаем их почти как петербургские. Всего десять лет прошло с открытия пяти
портов в Китае - и европейцы почти совсем овладели ими. Всё делается
исподволь, понемногу. Например, в Китае иностранцам позволено углубляться
внутрь страны на такое расстояние, чтобы в один день можно было на лошади
вернуться домой; а американский консул в Шанхае выстроил себе дачу где-то в
горах, миль за восемьдесят от моря. Когда губернатор провинции протестовал
против этого, консул отвечал, что католические миссионеры, в разных местах,
еще дальше имеют монастыри: пусть губернатор выгонит их оттуда, тогда и он
откажется от дачи. А выгнать миссионеров нельзя: они глубоко пустили корни.
Католический епископ в Гонконге сказывал, что между китайцами считается до
пятисот тысяч католиков. Все они тайно покровительствуют миссионерам,
укрывают их от взоров правительства, дают селиться среди себя и всячески
помогают. Начальство подкуплено, и миссионеры делают свое дело явно.
Губернатор знал о миссионерах и потому замолчал на возражение консула.
В другой раз к этому же консулу пристал губернатор, зачем он снаряжает
судно, да еще, кажется, с опиумом, в какой-то шестой порт, чуть ли не в
самый Пекин, когда открыто только пять? "А зачем, - возразил тот опять, - у
острова Чусана, который не открыт для европейцев, давно стоят английские
корабли? Выгоните их, и я не пошлю судно в Пекин". Губернатор знал, конечно,
зачем стоят английские корабли у Чусана, и не выгнал их. Так судно
американское и пошло, куда хотело.
Сделавши одно послабление, губернатор должен был допустить десять и
молчать, иначе ему несдобровать. Он сам первый нарушитель законов. А
европейцы берут всё больше и больше воли, и в Пекине узнают об этом тогда,
когда уже они будут под стенами его и когда помешать разливу чужого влияния
будет трудно.
Впрочем, этого ожидать скоро нельзя по другим обстоятельствам: во
всяком другом месте жители, по лености и невежеству, охотно отдают себя в
опеку европейцам, и те скоро делаются хозяевами у них. Китайцы, напротив,
сами купцы по преимуществу и, по меркантильному духу и спекулятивным
способностям, превосходят англичан и американцев и не выпустят из своих рук
внутренней торговли. Оттого ни те ни другие не имеют успеха внутри Китая и
даже не завязывают там никаких прямых сношений. Торговля производится чрез
китайских комиссионеров, которые и ездят внутрь для закупки товаров от самих
плантаторов чая и фабрикантов шелка.
Если и Японии суждено отворить настежь ворота перед иностранцами, то
это случится еще медленнее; разве принудят ее к тому войной. Но и в этом
отношении она имеет огромные преимущества перед Китаем. Если она переймет у
европейцев военное искусство и укрепит свои порты, тогда она безопасна от
всякого вторжения. Одна измена может погубить ее: то есть если кому-нибудь
удастся зажечь в ней междоусобную войну, вооружить удельных князей против
метрополии - тогда ей несдобровать. Но пока она будет держаться нынешней
своей системы, увертываясь от влияния иностранцев, уступая им кое-что и
держа своих по-прежнему в страхе, не позволяя им брать без позволения даже
пустой бутылки, она еще будет жить старыми своими началами, старой религией,
простотой нравов, скромностью и умеренностью образа жизни. В настоящую
минуту можно и ее отпереть разом: она так слаба, что никакой войны не
выдержит. Но для этого надо поступить по-английски, то есть пойти, например,
в японские порты, выйти без спросу на берег, и когда станут не пускать,
начать драку, потом самим же пожаловаться на оскорбление и начать войну. Или
другим способом: привезти опиум, и когда станут принимать против этого
строгие меры, тоже объявить войну.
Долго заставили себя ждать полномочные. Мы уж давно расхаживали по юту
и по шканцам, раза по два бегали к камбузу съесть по горячему пирожку или по
котлетке, а их всё нет!
В первом часу наконец от берега тронулась целая флотилия к нам. Посреди
пятидесяти или шестидесяти лодок медленно плыли две огромные, крытые лодки
или барки, как два гроба, обтянутые, как гробы же, красной материей,
утыканные золочеными луками, стрелами, пиками и булавами. Лодки были в два
этажа, с галереею вокруг для гребцов. Вверху помещалась свита, внизу сами
полномочные. Множество мелких лодок вели большие на буксире. На носу большой
лодки стоял японец с какой-то белой метелкой и, махая ею, управлял буксиром
под мерный звук гонга и криков. Шум был страшный. Оба гроба пристали к
парадному трапу и стали рядом.
Баниосы, переводчики поползли, как из мешка, и затопили палубу. За ними
вышло до шестидесяти человек караула. Японцы не хотели уступить нам в
церемониале. Для угощения свиты и людей и для соблюдения порядка назначено
было несколько офицеров. Наконец вышли и полномочные. К. Н. Посьет и я
встретили их при входе, адмирал - у дверей своей каюты. На шканцы был вызван
караул с музыкой. Им предложили посмотреть фрегат, и они с удовольствием
согласились. Я никак не думал, чтоб старик приехал. Куда бы, кажется, ему? А
он оказал удивительную бодрость, обошел палубы, спустился в самую нижнюю, в
арсенал, и не обнаруживал никаких признаков усталости. Они на всем
останавливались, расспрашивали, и если находили что-нибудь покрытое или
завешенное, приподнимали и спрашивали, что там такое, зачем.
Их повели в адмиральскую каюту. Она была очень ярко убрана: стены в
ней, или, по-морскому, переборки, и двери были красного дерева, пол, или
палуба, устлана ковром; на окнах красные и зеленые драпри. Для четырех
полномочных приготовлен был широкий и невысокий диван, покрытый пестрыми
английскими коврами. Посидев несколько минут, все пошли наверх, в палатку.
Полномочные вели себя как тонкие, век жившие в свете, люди; всё должно было
поражать их, не видавших никогда европейского судна, мебели, украшений. Что
шаг, то новое для них. Они сознались в этом на другой день, но тут не
показали, ни жестом, ни взглядом, удивления или восторга. Музыку они тоже
слышали в первый раз, и только один из них качал головой в такт, как делают
у нас меломаны, сидя в опере.
Им подали чай. Между тем вся команда выстроилась на палубе; началось
ученье ружьем, потом маршировка. Четыреста человек маршировали вокруг мачт,
от юта до бака и обратно. Но всего эффектнее было, когда пробили тревогу: из
всех люков сыпались люди и разбегались, как мыши, по всем направлениям,
каждый к своему орудию. Я уж привык к этому, но и мне зрелище это показалось
интересно; а людям, не видавшим никогда ничего подобного! Им показали
действие орудиями. Они благодарили адмирала и попросили поблагодарить людей.
"Спасибо, ребята", - сказал адмирал. "Рады стараться!" - раздалось четыреста
голосов. Опять эффект.
Накрыли столы. Для полномочных и церемониймейстера в гостиной
адмиральской каюты. За другим столом сидел адмирал и трое нас. В столовой
посадили одиннадцать человек свиты полномочных и еще десять человек в
кают-компании. Для караула отведено было место в батарейной палубе.
Хотя японцы и просили устроить обед на европейский лад, однако ж нельзя
было заставить их есть вилками и ножами, и потому наделали палочек. Хлеба
они не едят, и им беспрестанно ставили горячий рис. С тарелок они тоже не
привыкли есть: им подавали суп и уху в чайных чашках. В столовой, где
обедала свита, на столе расставлены были тарелки с вареньем и пирожным.
Гости начали с этого и до супу уничтожили все сладкие пирожки и конфекты,
полагая, что если поставлено, то медлить нечего. "Что это?" - спрашивали они
при каждом блюде и чего-то, казалось, ожидали. Им подавали больше рыбы, но
переводчик сказал, что они ждут мяса, которое едят, как редкость. Отвращения
они к нему не имеют, напротив, очень любят, а не едят только потому, что не
велено, за недостатком скота, который употребляется на работы. У нас из
мясных блюд приготовлен был для них нарочно пилав из баранины, ветчина, и,
кажется, только. Говядины на фрегате в то время не было. Прочие блюда были
из рыбы или живности. Они с удовольствием ели баранину, особенно четвертый
полномочный. Кончив тарелку, он подал ее человеку сам: знак, что желает
повторения. Скатерти, салфетки, солонки - всё обращало их внимание. И надо
было отдать им справедливость: они так пригляделись к нашему порядку, что
едва можно было заметить разницу между ними и европейцами. Только один из
них, Кавадзи, на минуту придержался японского обычая. Подали какое-то жидкое
пирожное, вроде крема с бисквитами: он попробовал, должно быть, ему
понравилось; он вынул из кармана бумажку, переложил в нее всё, что осталось
на тарелке, стиснул и спрятал за пазуху. "Не подумайте, что я беру это для
какой-нибудь красавицы, - заметил он, - нет, это для своих подчиненных".
При этом случае разговор незаметно перешел к женщинам. Японцы впали
было в легкий цинизм. Они, как все азиатские народы, преданы чувственности,
не скрывают и не преследуют этой слабости. Если хотите узнать об этом
что-нибудь подробнее, прочтите Кемпфера или Тунберга. Последний посвятил
этому целую главу в своем путешествии. Я не был внутри Японии и не жил с
японцами и потому мог только кое-что уловить из их разговоров об этом
предмете.
Я и Посьет беспрестанно выходили из-за стола то подлить им шампанского,
то показать, как надо есть какое-нибудь блюдо, или растолковать, из чего оно
приготовлено. Они смущались нашею вежливостью и внимательностью и не знали,
как благодарить.
Пили они умеренно. Они пробовали с большим любопытством вино, отпивая
понемногу, но бокала не доканчивали, кроме, однако ж, четвертого
полномочного, мужчины рослого и полного. Тот выпил бокала четыре.
Им намекнули было о деле, о завтрашнем свидании; но полномочные
отвечали, что они увлеклись нашим праздником, сделанным им приемом и
приятной беседой, а о деле и забыли совсем.
Переводчики ползали по полу: напрасно я приглашал их в другую комнату,
они и руками и ногами уклонились от обеда, как от дела, совершенно
невозможного в присутствии grooten herren, важных особ. Но у них в горле
пересохло. Кичибе вертелся на полу во все стороны, как будто его кругом
рвали собаки. "Хи, хи!" - беспрестанно откликался он то тому, то другому.
Под конец обеда, в котором не участвовал, он совсем охрип и осовел. Я налил
ему и Эйноске по бокалу шампанского: они стали было отнекиваться и от этого,
но Кавадзи махнул головой, и они, поклонившись ему до земли, выпили с
жадностью, потом обратили признательный взгляд ко мне и подняли бокалы ко
лбу в знак благодарности.
Я заглянул в другую комнату: там пир был в полном разгаре. Несколько
раскрасневшихся лиц и приятных улыбок доказывали, что собеседники тоже
пробовали наши вина. Между ними я заметил одну совсем бритую голову, без
косички: это доктор. Доктора и жрецы не носят вовсе волос. Он рекомендовался
нашим докторам, был очень жив и говорил немного по-голландски. За десертом,
в подражание горячему саки, подали им глинтвейн. Полномочные хлебнули
немного, более из любопытства. Потом мы, подражая тоже их обычаю, поставили
перед каждым полномочным по ящику конфект. Они уже тут не могли скрыть
своего удовольствия или удивления и ахнули - так хороши были ящики из
дорогого красивого дерева, с деревянной же мозаикой. Да и конфекты,
пестротой своей, бросались в глаза. Потом им показали и подарили множество
раскрашенных гравюр с изображением видов Москвы, Петербурга, наших войск,
еще купленных в Англии картинок женских головок, плодов, цветов и т. п.
Новые ахи удовольствия и изумления!
Наконец, около сумерек, всё это нашествие иноплеменных исчезло от нас с
просьбою посетить их.
На другой день, 5-го января, рано утром, приехали переводчики спросить
о числе гостей, и когда сказали, что будет немного, они просили пригласить
побольше, по крайней мере хоть всех старших офицеров. Они сказали, что
настоящий, торжественный прием назначен именно в этот день и что будет
большой обед. Как нейти на большой обед? Многие, кто не хотел ехать,
поехали.
В самом деле, на пристани ожидала нас толпа гуще, было больше суматохи;
навстречу вышли важнее чиновники, в самых пестрых юбках. Еще я заметил на
этот раз кроме солдат в конических шапках какую-то прислугу, несшую белые
фонари из рыбьих пузырей на высоких бамбуковых шестах. Прямо против пристани
выстроена была новенькая, только что с иголочки, галерея, вроде гауптвахты.
Там, на пятках, сидело в четыре ряда человек пятьдесят японцев. Наверху, на
террасе, налево и прямо - везде такие же галереи: не помню, были ли они
прежде тут или нет? А! вот и лошадь! наконец я увидел и ее: дрянная буланая
лошаденка пугалась музыки, прыгала и рвалась к лестнице. Всадник едва
удерживал ее; кажется, он был представитель японской кавалерии. Но с нами
караула было меньше, и шествие не так торжественно.
Японские полномочные и свита одеты были по-прежнему очень парадно.
Тсутсуй и Кавадзи объявили, что они имеют вручить письмо от верховного
совета. "Пожалуйте, где оно?" - спросили их. "А вот, - отвечали они,
указывая на окованный железом белый сундук, какие у нас увидишь во всяком
старинном купеческом доме, и на шелковый, с кистями, тут же стоящий ящик. -
Кто примет письмо?" О. А. Гошкевич, по приказанию адмирала, вышел на
средину. Церемониймейстер, с поклоном, подошел и открыл шелковый ящик.
"Ужели такое большое письмо?" - думал я, глядя с любопытством на ящик.
"Извольте же принимать", - сказал переводчик. Гошкевич взял ящик и насилу
держал в руках. Он пошел в "отдыхальню", и мы за ним, а за нами понесли
сундук. "Зачем же большой сундук?" - подумал я еще, глядя в недоумении на
сундук. Открыли его: там стоял другой сундук, поменьше, потом третий,
четвертый, всё меньше и меньше. И вот в этот-то четвертый сундук и
вставлялся шелковый, по счету пятый, ящик. Но отчего ж он тяжелый? Подняли

крышку и увидели в нем еще шестой и последний ящик из белого лакированного
дерева, тонкой отделки, с окованными серебром углами. А уж в этом ящике и
лежала грамота от горочью, в ответ на письмо из России, писанная на
золоченой, толстой, как пергамент, бумаге и завернутая в несколько шелковых
чехлов. Какие затейники!
После этого церемониймейстер пришел и объявил, что его величество
сиогун прислал российскому полномочному подарки и просил принять их. В знак
того, что подарки принимаются с уважением, нужно было дотронуться до каждого
из них обеими руками. "Вот подарят редкостей! - думали все, - от самого
сиогуна!" - "Что подарили?" - спрашивали мы шепотом у Посьета, который ходил
в залу за подарками. "Ваты", - говорит. "Как ваты?" - "Так, ваты шелковой да
шелковой материи". - "Что ж, шелковая материя - это хорошо!"
В это время слуги внесли подставки, вроде постелей, и на них разложены
были куски материй и ваты. Материя двух цветов, белая и красная, с ткаными
узорами, но так проста, что в порядочном доме нельзя и драпри к окну
сделать. "Что ж, нет у них лучше, или не может дать сиогун?" Как нет! едва
ли в Лионе делают материи лучше тех, которые мы видели на платьях
полномочных. Но японцы не дарят и не показывают их, чтобы не привлекать на
свое добро чужих взглядов и отбить охоту торговать. Притом шелк у них
запрещено вывозить, наравне с металлами. В Японии его мало. Им сырец
привозится из Китая, и они выделывают материю для собственного употребления.
Лучшие и богатые материи делаются ссыльными на маленькой неприступной скале,
к югу от Японии. Там ни одна лодка не может пристать к скалам, и
преступникам в известные сроки привозят провизию, а они на веревках
втаскивают ее вверх. Сам остров мал и бесплоден.
Наконец сундук с письмом и подарки - всё убрали, церемониймейстер
пришел опять сказать, что его величество сиогун повелел угостить нас обедом.
Обед готовили, как видно, роскошный. Вместо шести было поставлено по
двенадцати подставок или скамеечек перед каждым из нас. На каждой скамеечке
- по две, по три, а на иных и больше чашек с кушаньями. Кроме того, были
наставлены разные миниатюрные столики, коробки, как игрушки; на них воткнуты
цветы, сделанные из овощей и из материй очень искусно. Под цветами лежала
закуска: кусочки превкусной, прессованной желтой икры, сырая рыба, красная
пастила, еще что-то из рыбы, вроде сыра.
На особом миньятюрном столике, отдельно, посажена на деревянной палочке
целая птичка, как есть в натуре, с перьями, с хвостом, с головой, похожая на
бекаса. Когда я задумался, не зная, за что приняться, Накамура Тамея,
церемониймейстер, подошел ко мне и показал на птичку, предлагая попробовать
ее. "Да как же ее есть, когда она в перьях?" - думал я, взяв ее в руки. Но
между перьями накладено было мясо птички, изжаренное и нарезанное кусочками.
Дичь была очень вкусна. Я съел всю птичку. Накамура знаками спросил, не хочу
ли я другую? "Гм!" - сделал я утвердительно. Слуга вскочил, взял миньятюрную
подставку, с бывшей птичкой, и принес другую. А я между тем обратил внимание
на прочее: съел похлебку сладкую с какими-то клецками, похожими немного и на
макароны. Что там было еще - я и вникнуть не мог. Далее была похлебка из
грибов, варенных целиком, рыба с бульоном и под соусами, вареная зелень,
раки и вареные устрицы, множество соленых и моченых овощей: всё то же, что в
первый раз, но со многими прибавлениями.
Рыба, с загнутым хвостом и головой, была, как и в первый раз, тут же,
но только гораздо больше прежней. Это красная толстая рыба, называемая
steinbrassen по-голландски, по-японски тай - лакомое блюдо у японцев; она и
в самом деле хороша.
Цветы искусственные и дичь с перьями напомнили мне старую европейскую,
затейливую кухню, которая щеголяла такими украшениями. Давно ли перестали из
моркови и свеклы вырезывать фигуры, узором располагать кушанья, строить
храмы из леденца и т. п.? Еще и нынче по местам водятся такие утонченности.
Новейшая гастрономия чуждается украшений, не льстящих вкусу. Угождать зрению
- не ее дело. Она презирает мелким искусством - из окорока делать конфекту,
а из майонеза цветник.
Опять мы пили саки, а японцы, сверх того, горячую воду; опять наставили
сластей, только гораздо больше прежнего. Особенно усердно приглашали нас
наши амфитрионы есть сладкое тесто из какого-то горошка. Были тут синие,
белые и красные конфекты, похожие вкусом частью на картофель, частью на
толокно. Мак тоже играл роль, но всего более рис: из него сделаны были
звездочки, треугольники, параллелограммы и т. п. Было из теста что-то вроде
блина с начинкой из сахарного песку, в первобытном виде, как он добывается
из тростника; были клейкие витушки и проч. Потом подали еще толченого,
дорогого чая, взбитого с пеной, как шоколад.
Меня особенно помирило с этой кухней отсутствие всякого растительного
масла. Японцы едят три раза в сутки и очень умеренно. Утром, когда встают, -
а они встают прерано, раньше даже утра, - потом около полудня и, наконец, в
6 часов. Порции их так малы, что человеку с хорошим аппетитом их обеда
недостанет на закуску. Чашки, из которых японцы едят, очень малы, а их
подают неполные. В целой чашке лежит маленький кусочек рыбы, в другой три
гриба плавают в горячей воде, там опять под соусом рыбы столько, что мало
один раз в рот взять. И все блюда так. Головнин прав, говоря, что бывшим с
ним в плену матросам давали мало есть. По-своему японцы давали довольно, а
тем мало.
Мы после узнали, что для изготовления этого великолепного обеда был
приглашен повар симабарского удельного князя. Симабара - большой залив по ту
сторону мыса Номо, милях в двадцати от Нагасаки. Когда князь Симабара едет
ко двору, повар, говорили японцы, сопутствует ему туда щеголять своим
искусством.
В сумерки мы простились с хозяевами и с музыкой воротились домой. Вслед
за нами приехали чиновники узнать, довольны ли мы, и привезли гостинцы.
Какое наказание с этими гостинцами! побросать ящики в воду неловко: японцы
увидят, скажут, что пренебрегаем подарками, беречь - места нет. Для большой
рыбы также сделаны ящики, для конфект особо, для сладкого хлеба опять особо.
Я сберег несколько миньятюрных подставок; если довезу, то увидите образчик
терпения и в то же время мелочности.
Привезли подарки от сиогуна, вату и проч., и всё сложили на палубе:
пройти негде. Ее было такое множество, что можно было, кажется, обложить ею
весь фрегат.
На другой же день начались и переговоры, и наши постоянные поездки в
Нагасаки. Мы ездили без всякого уже церемониала, в двух катерах. В одном
адмирал и четверо из нас: Посьет, Гошкевич, Пещуров и я, в другом слуги со
стульями. Когда мы предложили оставлять стулья на берегу, в доме
губернатора, его превосходительство - и руками и ногами против этого. Он
сказал, что ему придется самому там спать и караулить стулья. "Пожар будет,
сгорят, пожалуй, - говорил он, - и крыс тоже много в этом доме: попортят".
Мы все засмеялись, и он не выдержал и тоже осклабился. "Да мы не взыщем, у
нас еще есть", - возразил адмирал. "Вы не взыщете, а я все-таки должен буду
отвечать, если хоть один стул попортится", - заметил он и не согласился, а
предложил, если нам скучно возить их самим, брать их и доставлять обратно в
японской лодке, что и делалось.
Не знаю, писал ли я, что место велено дать и что губернатор просил
только сроку для отделки дома там и т. п. Но день за днем проходил, а
отговорка всё была одна и та же, то есть что помещение для нас еще не
готово. Он улыбался, когда ему изъявляли неудовольствие: видно было, что он
действовал не сам собою. Ему, конечно, поручено было протянуть дело до
нашего ухода, и он исполнял это отлично. Наконец тянуть далее было нельзя, и
он сказал, что место готово, но предложил пользоваться им на таких условиях,
что согласиться было невозможно: например, чтобы баниосы провожали нас на
берег и обратно к судам. Адмирал приказал им сказать, что места не надо, и
отослал бумагу об этих условиях назад. Японцы того и хотели. Им нужно было
не давать повадки иностранцам съезжать на берег: если б они дали место нам,
надо было бы давать и другим, а они надеялись или вовсе уклониться от этой
необходимости, или, по возможности, ограничить ее, наконец, хоть отдалить,
сколько можно, это событие.
Не касаюсь предмета нагасакских конференций адмирала с полномочными:
переговоры эти могут послужить со временем материалом для описаний другого
рода, важнее, а не этих скромных писем, где я, как в панораме, взялся
представить вам только внешнюю сторону нашего путешествия.
Мы часто повадились ездить в Нагасаки, почти через день. Чиновники
приезжали за нами всякий раз, хотя мы просили не делать этого, благо узнали
дорогу. Но им всё еще хочется показывать народу, что иностранцы не иначе как
под их прикрытием могут выходить на берег.
Что с ними делать? Им велят удалиться, они отойдут на лодках от
фрегата, станут в некотором расстоянии; и только мы отвалим, гребцы затянут
свою песню "Оссильян! оссильян!" и начнут стараться перегнать нас.
В день, назначенный для второй конференции, погода была ужасная: ветер
штормовой ревел с ночи, дождь лил как из ведра. Японцы никак не воображали,
что мы приедем, не являлись за нами и не ждали нас на берегу. А мы надели
непромокаемые пальто, взяли зонтики да и отправились. Вода ручьем текла с
нас, мы ничего, едем себе. Японцы и рты разинули. Они, как мухи в непогоду,
сидели по своим углам. В доме поставили мангалы, небольшие жаровни, для
нагревания воздуха. Но воздух не нагревался; а можно было погреть только
руки да угореть. Я не понимаю, как они сами терпят это? Мы почти всякий раз,
во время заседаний, надевали шинели и пальто. Это подавало повод почти
каждому японцу подойти ко мне и погладить бобровый воротник. На вопрос, есть
ли у них меха, они отвечали, что есть звери: выдры и лисицы, но что мехов
почти никто не носит.
Назначать время свидания предоставлено было адмиралу. Один раз он
назначил чрез два дня, но, к удивлению нашему, японцы просили назначить
раньше, то есть на другой день. Дело в том, что Кавадзи хотелось в Едо, к
своей супруге, и он торопил переговорами. "Тело здесь, а душа в Едо", -
говорил он не раз.
Кавадзи этот всем нам понравился, если не больше, так по крайней мере
столько же, сколько и старик Тсутсуй, хотя иначе, в другом смысле. Он был
очень умен, а этого не уважать мудрено, несмотря на то что ум свой он
обнаруживал искусной диалектикой против нас же самих. Но каждое слово его,
взгляд, даже манеры, - всё обличало здравый ум, остроумие, проницательность
и опытность. Ум везде одинаков: у умных людей есть одни общие признаки, как
и у всех дураков, несмотря на различие наций, одежд, языка, религий, даже
взгляда на жизнь.
Мне нравилось, как Кавадзи, опершись на богатый веер, смотрел и слушал,
когда речь обращена была к нему. До половины речи рот его был полуоткрыт,
взгляд немного озабочен - признаки напряженного внимания. На лбу, в
меняющихся узорах легких морщин, заметно отражалось, как собирались в голове
у него, одно за другим, понятия и как формировался из них общий смысл того,
что ему говорили. После половины речи, когда, по-видимому, он схватывал
главный смысл ее, рот у него сжимался, складки исчезали на лбу, всё лицо
светлело: он знал уже, что отвечать. Если вопрос противной стороны заключал
в себе кроме сказанного еще другой, скрытый смысл, у Кавадзи невольно
появлялась легкая улыбка. Когда он сам начинал говорить и говорил долго, он
весь был в своей мысли, и тогда в глазах прямо светился ум. Если говорил
старик, Кавадзи потуплял глаза и не смотрел на старика, как будто не его
дело, но живая игра складок на лбу и содрогание век и ресниц показывали, что
он слушал его еще больше, нежели нас. Переговоры все, по-видимому, были
возложены на него, Кавадзи, а Тсутсуй был послан так, больше для значения и,
может быть, тоже по своему приятному характеру.
Однажды в частной беседе адмирал доказывал, что японцы напрасно боятся
торговли; что торговля может только разлить довольство в народе и что
никакая нация от торговли не приходила в упадок, а, напротив, богатела.
Приводили им в пример, чем бы иностранцы могли торговать с ними. "Вон,
например, у вас заметен недостаток в первых домашних потребностях: окна
заклеены бумагой, - говорил адмирал, глядя вокруг себя, - от этого в
комнатах и темно, и холодно; вам привезут стекла, научат, как это делать.
Это лучше бумаги и дешево стоит". "У нас, - далее говорил он, - в Камчатке и
других местах, около лежащих, много рыбы, а соли нет; у вас есть соль:
давайте нам ее, и мы вам же будем возить соленую рыбу, которая составляет
главную пищу в Японии. Зачем употреблять вам все руки на возделывание риса?
употребите их на добывание металлов, а рису вам привезут с Зондских островов
- и вы будете богаче..." - "Да, - прервал Кавадзи, вдруг подняв свои широкие
веки, - хорошо, если б иностранцы возили рыбу, стекло да рис и тому подобные
необходимые предметы; а как они будут возить вон этакие часы, какие вы вчера
подарили мне, на которые у нас глаза разбежались, так ведь японцы вам
отдадут последнее..." А ему подарили прекрасные столовые астрономические
часы, где кроме обыкновенного циферблата обозначены перемены луны и
вставлены два термометра. Мы все засмеялись, и он тоже. "Впрочем, примите
эти слова как доказательство только того, что мне очень нравятся часы", -
прибавил он.
Хотели было после этого говорить о деле, но что-то не клеилось. "Нет,
видно, нам уже придется кончить эту беседу смеючись", - прибавил Кавадзи,
приподнимаясь аристократически-лениво с пяток.
Ну чем он не европеец? Тем, что однажды за обедом спрятал в бумажку
пирожное, а в другой раз слизнул с тарелки сою из анчоусов, которая ему
очень понравилась? это местные нравы - больше ничего. Он до сих пор не видал
тарелки и ложки, ел двумя палочками, похлебку свою пил непосредственно из
чашки. Можно ли его укорять еще и за то, что он, отведав какого-нибудь
кушанья, отдавал небрежно тарелку Эйноске, который, как пудель, сидел у ног
его? Переводчик брал, с земным поклоном, тарелку и доедал остальное.
Я вглядывался во всё это и - как в Китае - базары и толкотня на них
поразили меня сходством с нашими старыми базарами, так и в этих обычаях
поразило меня сходство с нашими же старыми нравами. И у нас, у ног старинных
бар и барынь, сидели любимые слуги и служанки, шуты, и у нас также кидали им
куски, называемые подачкой; у нас привозили из гостей разные сласти или
гостинцы. Давно ли еще Грибоедов посмеялся, в своей комедии, над "подачкой"?
В эпоху нашего младенчества из азиатской колыбели попало в наше воспитание
несколько замашек и обычаев, и теперь еще не совсем изгладившихся, особенно
в простом быту.
После восьми или десяти совещаний полномочные объявили, что им пора
ехать в Едо. По некоторым вопросам они просили отсрочки, опираясь на то, что
у них скончался государь, что новый сиогун очень молод и потому ему
предстоит сначала показать в глазах народа уважение к старым законам, а не
сразу нарушать их и уже впоследствии как будто уступить необходимости. Далее
нужно ему, говорили они, собрать на совет всех своих удельных князей, а их
шестьдесят человек.
Однажды на вопрос, кажется, о том, отчего они так медлят торговать с
иностранцами, Кавадзи отвечал: "Торговля у нас дело новое, несозрелое; надо
подумать, как, где, чем торговать. Девицу отдают замуж, - прибавил он, -
когда она вырастет: торговля у нас не выросла еще..."
После семи или восьми заседаний начал уже ездить на фрегат
церемониймейстер Накамура Тамея с Эйноске и с четырьмя секретарями,
записывавшими всё, что говорилось. Как быстро подчиненный усвоивает здесь
роль начальника, да и не здесь только! Накамура, как медведь, неловко влезал
на место, где сидели полномочные, сжимал, по привычке многих японцев, руки в
кулаки и опирал их о колени, морщил лоб и говорил с важностью. Но его
постигла было вот какая беда: адмирал отдал ему, для передачи полномочным,
запечатанный пакет, заключавший важные бумаги.
Накамура преблагополучно доставил его по адресу. Но на другой день
вдруг явился, в ужасной тревоге, с пакетом, умоляя взять его назад... "Как
взять? Это не водится, да и не нужно, причины нет!" - приказал отвечать
адмирал. "Есть, есть, - говорил он, - мне не велено возвращаться с пакетом,
и я не смею уехать от вас. Сделайте милость, возьмите!"
И сами полномочные перепугались: "В бумагах говорится что-то такое, -
прибавил Накамура, - о чем им не дано никаких приказаний в Едо: там
подумают, что они как-нибудь сами напросились на то, что вы пишете". Видя,
что бумаг не берут, Накамура просил адресовать их прямо в горочью. На это
согласились.
Как он обрадовался, когда Посьет, по приказанию адмирала, дотронулся до
бумаги рукой: это значило - взял. Он, с радости, отвязал от пояса бронзовый
флакончик для духов, который они все носят (то есть кто важнее), и подал его
Посьету. Мы все засмеялись. В этом Накамуре есть еще что-то дикое, впрочем
только в наружности. Он похож немного, взглядами, голосом и движениями, на
зверя. Он полюбил Посьета и меня, беспрестанно гладил нас по плечу, подавал
руку. Еще в первое посещение фрегата, когда четверо полномочных и он сидели
с нами за обедом в адмиральской каюте, он выказал мне расположение:
предлагали тосты, и он предложил, сказав, что очень рад видеть всех,
особенно меня. Мы все засмеялись. Впрочем, я и Посьет, может быть, обязаны
его вниманием тому, что мы усердно хозяйничали, потчевали гостей, подливали
им шампанское, в том числе и ему. "Мы не умеем так угостить вас", -
задумчиво говорили они как будто с завистью. Накамуре понравилось очень
пьянино в каюте капитана. Когда стали играть, он пришел в восторг. "Кото,
кото!" - отрывисто твердил он, показывая на фортепьяно. Так называется
похожий с виду на фортепьяно японский музыкальный инструмент, вроде гуслей,
на которых играют японки.
Чтоб занять его чем-нибудь, пока адмирал читал привезенную им бумагу, я
показывал ему разные картинки, между прочим прошлогодних женских мод.
Картинки эти вшиты были в журналы. Женские фигуры и платья произвели большой
эффект. Заметив это, я выдрал картинки из журналов и подарил ему. Он был в
восторге. Еще я подарил ему вид Лондона в свертке, величиной в восьмнадцать
футов, купленный мною в туннеле под Темзой. Накамура обрадовался и на другой
же день привез мне коробку лучшего табаку, две трубки и два маленькие
кисета. Отдавая, он повторял: "Табакко, табакко". Португальцы завезли им это
слово вместе с табаком.
Занимая Накамуру, я взял маленький японский словарь Тунберга и
разговоры и начал читать японские фразы, писанные латинскими буквами.
Неимоверный хохот поднялся между Накамурой и другими японскими
собеседниками. Между прочим, там есть фраза: "Покажи мне дом Миссури". Я
вместо Миссури вставил имя губернатора Овосава и привел гостей в крайнее
недоумение, даже в испуг. Накамура, собеседники его и два переводчика стали
заглядывать в книгу, чтоб узнать, как попало туда имя губернатора. Узнав мою
хитрость, Накамура грозил мне пальцем и хохотал. Впрочем, видно, что он
смышленый и распорядительный человек, хотя и медвежьей наружности.
Противнее всех вел себя Эйноске. Он был переводчиком при Кавадзи и
потому переводил важнейшую часть переговоров. Он зазнался, едва слушал
других полномочных; когда Кавадзи не было, он сидел на стуле развалившись.
Вообще не скрывал, что он вырос, и под конец переговоров вел себя гораздо
хуже, нежели в начале. Он не прочь и покутить: часто просил шампанского и
один раз, при Накамуре, так напился с четырех бокалов, что вздумал было
рассуждать сам, не переводить того, что ему говорили; но ему сказали, что
возьмут другого переводчика. Кичибе не забывался: он показывал зубы, сидел в
уголку и хикал на все стороны. "Хи!" - откликался он, быстро оборачиваясь то
к тому, то к другому японцу, когда кликали: "Кичибе!" "Кичибе!" - кликнул я
однажды в шутку. "Хи!" - отозвался он на мою сторону и пополз ко мне, но
увидев ошибку, добродушно засмеялся и пополз назад.
Когда мы ездили в Нагасаки, нам каждый день давали в полдень закуску, а
часа в три так называемый банкет, то есть чай и конфекты. Мы тоже угощали
Накамуру и всю свиту его, и они охотно ездили к нам. Губернаторские
чиновники не показывались больше, так как дела велись уже с полномочными и
приехавшими с ними чиновниками. Особенно с удовольствием ели они мясо и пили
вишневку. Их всячески забавляли: показывали волшебный фонарь, модель
паровоза, рельсы. С разинутыми ртами смотрели они, как мчится сама собою
машинка, испуская пар; играли для них на маленьких органах, наконец, гремела
наша настоящая музыка.
Адмирал приказал сказать Накамуре, что он просит полномочных на второй
прощальный обед на фрегат. Между тем наступил их Новый год, начинающийся с
январским новолунием. Это было 17 января. Адмирал послал двум старшим
полномочным две свои визитные карточки и подарки, состоящие из вишневки,
ликеров, части быка, пирожного, потом послали им маленькие органы, картинки,
альбомы и т. п.
20 января нашего стиля обещались опять быть и сами полномочные, и были.
Приехав, они сказали, что ехали на фрегат с большим удовольствием. Им подали
чаю, потом адмирал стал говорить о делах.
Перед обедом им опять показали тревогу в батарейной палубе, но у них от
этого, кажется, душа в пятки ушла. В самом деле, для непривычного человека
покажется жутко, когда вдруг четыреста человек, по барабану, бегут к пушкам,
так что не подвертывайся: сшибут с ног; раскрепляют их, отодвигают,
заряжают, палят (примерно только, ударными трубками, то есть пистонами) и
опять придвигают к борту. Почти пятиаршинные орудия летают, как игрушки.
Грохот орудий, топот людей, вспышки и удары пистонов, слова команды - всё
это больно видеть и не японскому глазу. Видно было, что нашим гостям это
удовольствие не совсем понравилось. Старик Тсутсуй испугался до дурноты.
Велели скорее прекратить. Накануне они засылали Эйноске просить, будто для
себя, а в самом деле, конечно, по приказанию из Едо, подарить одно ружье с
новым прицелом да несколько пушечных пистонов. Но адмирал отказал, заметив,
что такие предметы можно дарить только тем, с кем находишься в самых
дружеских и постоянных сношениях.
После тревоги показали парусное ученье: в несколько минут отдали и
убрали паруса.
Потом сели за стол, уже не по-прежнему, а все вместе, на европейский
лад, то есть все четверо полномочных, потом Тамея да нас семь человек.
Остальным накрыт был стол в кают-компании. Кичибе и Эйноске сели опять на
полу, у ног старших двух полномочных. Блюда все подавали по-европейски. Я
помогал управляться с ними Кавадзи, а Посьет Тсутсую. Кавадзи ел всё с
разбором, спрашивал о каждом блюде, а старик жевал, кажется, бессознательно,
что ему ни подавали. Они охотнее и больше пили, нежели в первый раз,
выучились у нас провозглашать здоровье и беспрестанно подливали вино и нам,
и себе. Мы отпивали понемногу, а они добродушно каждый раз выпивали всю
рюмку.
В средине обеда Кавадзи стал немного волноваться; старик ничего. Подали
шампанское. Когда пробка выскочила и вино брызнуло вон, они сделали большие
глаза. Эйноске, как человек опытный, поспешил растолковать им свойство этого
вина. Адмирал предложил тост: "За успешный ход наших дел!" Кавадзи, после
бокала шампанского и трех рюмок наливки, положил голову на стол, пробыл так
с минуту, потом отряхнул хмель, как сон от глаз, и быстро спросил: "Когда он
будет иметь удовольствие угощать адмирала и нас в последний раз у себя?" -
"Когда угодно, лишь бы это не сделало ему много хлопот", - отвечено ему. Но
он просил назначить день, и когда адмирал назначил чрез два дня, Кавадзи
прибавил, что к этому сроку и последние требованные адмиралом бумаги будут
готовы. Кавадзи всё твердил: "До свидания, когда увидимся?" Он надеялся, не
выскажемся ли мы, куда пойдем из Нагасаки, то есть не воротимся ли в Россию.
Эйноске однажды начал мерять стол в адмиральской каюте. "Зачем?" - спросили
его. "А чтоб сделать такой же, - отвечал он, - когда придется угощать вас
опять". Он думал, не обнаружим ли мы при этом случае наших намерений; но им
ничего не сказали; говорили только: "До свидания", а где, когда - ни слова.
Это пугало их: ну, как нагрянем в Едо? тогда весь труд полномочных
пропал и их приезд в Нагасаки был напрасен. Им хотелось отвратить нас от
Едо, между прочим, для того, чтоб мы не стакнулись с американцами да не
стали открывать торговлю сейчас же, и, пожалуй, чего доброго, не одними
переговорами. Вы, конечно, знаете из газет, что японцы открыли три порта для
американцев. Адмирал полагает, что после этого затворничество Японии должно
кончиться само собою, без трактатов. Китоловы не упустят случая ходить по
портам, тем более что японцы, не желая допускать ничего похожего на
торговлю, по крайней мере теперь, пока зрело не обдумают и не решат этот
вопрос между собою, не хотят и слушать о плате за дрова, провизию и доставку
воды. А китоловам то и на руку, особенно дрова важны для них: известно, что
они, поймав кита, на океане же топят и жир из него. Теперь плавает множество
китоловов: как усмотреть, чтоб они не торговали в японских портах, которые
открыты только для того, чтоб суда могли забежать, взять провизии, воды да и
вон скорей? Японцы будут мешать съезжать на берег, свозить товары; затеется
не раз ссора, может быть драка, сначала частная, а там... Известно, к чему
всё это ведет.
За обедом я взял на минуту веер из рук Кавадзи посмотреть: простой,
пальмового дерева, обтянутый бумажкой. Я хотел отдать ему назад, но он
просил знаками удержать у себя "на память", как перевел Эйноске слова его. Я
поблагодарил, но, не желая оставаться в долгу, отвинтил золотую цепочку от
своих часов и подал ему. Он на минуту остановился, выслушал переведенное ему
приветствие и сказал, что благодарит и принимает мой подарок. Потом вышел
из-за стола и что-то шепнул Эйноске. Это вот что: Кавадзи и Тсутсуй
приготовили мне и Посьету по два ящика с трубками в подарок. Приняв от меня
золотую цепочку, он, вероятно, нашел, что подарок его слишком ничтожен.
Кичибе, не зная ничего этого, после обеда начал вертеться подле меня и, по
своему обыкновению, задыхаться смехом и кряхтеть. Он раза два принимался
было говорить со мною и наконец не вытерпел и в третий раз заговорил, нужды
нет, что я не знаю по-голландски. "Их превосходительства, Тсутсуй и Кавадзи,
просят вас и Посьета принять по маленькому подарку..." Эйноске не дал ему
кончить и увел в столовую. Трубки все подарили Посьету, который, благодаря
мне, получил подарок в двойном количестве.
На другой день Кавадзи прислал мне три куска шелковой материи и четыре
пальмовые чубука с медными мундштуками и трубками. Медь блещет, как золото;
и в самом деле, в японской меди много его. Тсутсую я подарил серебряную
позолоченную ложку, с чернью, фасона наших деревенских ложек, и пожелал,
чтоб он привык есть ею и приучил бы детей своих, "в надежде почаще обедать с
русскими". Он прислал мне в ответ два маленькие ящика: один лакированный, с
инкрустацией из перламутра, другой деревянный, обтянутый кожей акулы,
миньятюрный поставец, в каком возят в дороге пищу. Это очень оригинальная
вещь. Третий полномочный, которому я подарил porte-monnaie, отдарил меня
полдюжиной кошельков для табаку и черенком для ножа. Японцы носят разные
насечки на своих саблях и, между прочим, небольшие ножи. Подаренный мне
стальной черенок был тонкой отделки, с рисованными цветами, птицами и с
японскою надписью. Накамура прислал медную японскую чернильницу с кистью и
тушью.
Подарки, присланные адмиралу, завалили всю палубу, всю каюту. Сами вещи
не слишком громоздки, но для всякой сделан особый ящик, и так отчетливо, как
будто должен служить целый век. Многие подарки были очень замечательны, одни
по изяществу, другие по редкости у нас. Вазы и чашки фарфоровые прекрасны,
лакированные вещи еще лучше. Прислали столиков, шкапчиков, этажерок, даже
целые ширмы; далее, кукол, в полном японском костюме, кинжал, украшения к
нему и прочее. Еще прислали сои - это просто наказание! Один из чиновников
подарил до пятнадцати кадочек с соей. Прислали саки, какой-то сушеной рыбы,
икры; губернатор - опять зелени, всё это на прощанье.
После обеда адмирал подал Кавадзи золотые часы; "к цепочке, которую вам
сейчас подарили", - добавил он. Кавадзи был в восторге: он еще и в
заседаниях как будто напрашивался на такой подарок и всё показывал свои
толстые, неуклюжие серебряные часы, каких у нас не найдешь теперь даже у
деревенского дьячка. Тсутсую подарили часы поменьше, тоже золотые, и два
куска шелковой материи. Прочим двум по куску материи.
В 8 часов они отправились. Едва они отъехали сажен десять от фрегата,
как вдруг на концах всех рей показались сначала искры, потом затеплились
огоньки, пока слабо, потом внезапно весь фрегат будто вспыхнул, и
окрестность далеко озарилась фантастическим заревом бенгальских огней. На
палубе можно было увидеть иголку - так ярко обливало зарево фрегат и
удалявшиеся японские лодки, и еще ярче отражалось оно в воде. Это произвело
эффект: на другой день у японцев только и разговора было, что об этом: они
спрашивали, как, что, из чего, просили показать, как это делается.
В субботу мы были у них. Мрачно, сыро, холодно в комнатах, несмотря на
то что день был порядочный. До обеда время прошло в приветствиях,
изъявлениях дружбы. И с губернатором заключен был мир. Адмирал сказал им,
что хотя отношения наши с ними были не совсем приятны, касательно отведения
места на берегу, но он понимает, что губернаторы ничего без воли своего
начальства не делали и потому против них собственно ничего не имеет,
напротив, благодарит их за некоторые одолжения, доставку провизии, воды и т.
п.; но просит только их представить своему начальству, что если оно намерено
вступить в какие бы то ни было сношения с иностранцами, то пора ему подумать
об отмене всех этих стеснений, которые всякой благородной нации покажутся
оскорбительными. Губернатор отвечал, что он об этом известит свое
начальство, а его просит извинить только в том, что провизия иногда
доставлялась не вполне, сколько требовалось, по причине недостатка.
Губернаторам послали по куску шелковой материи; они отдарили, уж не знаю
чем: ящиков возили так много, что нам надоело даже любопытствовать, что в
них такое.
Прощальный обед у полномочных был полный, хороший. Похлебка с луком,
приправленная соей и пряностями, очень вкусна. В ней плавали фрикадельки,
только не знаю из чего. Я опять с удовольствием поел красной прессованной
икры, рыбы под соусом, съел две чашки горячего рису. Накамура, в подражание
нам, беспрестанно подходил ко всем нам и усердно потчевал. "Не угодно ли еще
чего-нибудь?" - спрашивали хозяева. "Нет, ничего, благодарим". - "Может
быть, рису или саки чашечку?" - "Нет, нет; мы сыты". - "Ну не выпьете ли
горячей воды?" - ласково спросил старик. Мы отказались и от этого. "Стало
быть, можно убирать?" - "Сделайте милость".
После обеда подали "банкет". Конфекты так и блестели на широкой тарелке
синего фаянса. И каких тут не было! желтые, красные, осыпанные рисовой
пылью, а всё есть нельзя. Всё это завернули вместе с тарелкой и отослали к
нам: Фаддееву праздник! После поставили перед каждым из нас по подставке, на
которой лежали куски материи, еще подарки от сиогуна. Материи льняные,
шелковые и, кажется, бумажные. Офицерам всем принесли по ящику с дюжиной
чашек тонкого, почти прозрачного фарфора - тоже от имени японского государя.
Материи, кажется, считаются, как подарок, выше; но их охотно можно променять
на эти легкие, почти прозрачные, оригинальные чашки.
Полномочные опять пытались узнать, куда мы идем, между прочим, не в
Охотское ли море, то есть не скажем ли, в Петербург. "Теперь пока в Китай, -
сказали им, - в Охотском море - льды, туда нельзя". Эта скрытость очевидно
не нравилась им. Напрасно Кавадзи прищуривал глаза, закусывал губы: на него
смотрели с улыбкой. Беда ему, если мы идем в Едо!
Адмирал не хотел, однако ж, напрасно держать их в страхе: он
предполагал объявить им, что мы воротимся не прежде весны, но только хотел
сказать это уходя, чтобы они не делали возражений. Оттого им послали
объявить об этом, когда мы уже снимались с якоря. На прощанье Тсутсуй и
губернаторы прислали еще недосланные подарки, первый бездну ящиков адмиралу,
Посьету, капитану и мне, вторые - живности и зелени для всех.
Ветер был попутный, погода тихая. Нам не нужно было уже держаться
вместе с другими судами. Адмирал отпустил их, приказав идти на Ликейские
острова, и мы, поставив все паруса, 24-го января покатили по широкому
раздолью на юг. Шкуна ушла еще прежде за известиями в Шанхай о том, что
делается в Европе, в Китае. Ей тоже велено прийти на Лю-чу. Не привезет ли
она писем от вас? Я что-то отчаиваюсь, получаете ли вы мои? Манила! Манила!
вот наша мечта, наша обетованная земля, куда стремятся напряженные наши
желания. Это та же Испания, с монахами, синьорами, покрывалами, дуэньями,
боем быков, да еще вдобавок Испания тропическая!




IV



ЛИКЕЙСКИЕ ОСТРОВА



Вид берега. - Бо-Тсунг. - Базиль Галль. - Идиллия. - Дорога в столицу.
- Столица Чуди. - Каменные работы. - Пейзажи. - Жители, домы и храмы. -
Поля. - Королевский замок. - Зависимость островов. - Протестантский
миссионер. - Другая сторона идиллии. - Напа-Киян. - Жилище миссионера. -
Напакиянский губернатор. - Корабль с китайскими эмигрантами. - Прогулки и
отплытие.

Порт Напа-Киян, с 31-го января по 9-е февраля 1854 г.
Я всё время поминал вас, мой задумчивый артист: войдешь, бывало, утром
к вам в мастерскую, откроешь вас где-нибудь за рамками, перед полотном,
подкрадешься так, что вы, углубившись в вашу творческую мечту, не заметите,
и смотришь, как вы набрасываете очерк, сначала легкий, бледный, туманный;
всё мешается в одном свете: деревья с водой, земля с небом... Придешь потом
через несколько дней - и эти бледные очерки обратились уже в определительные
образы: берега дышат жизнью, всё ярко и ясно...
В таких же бледных очертаниях, как ваши эскизы, явились сначала мне
Ликейские острова. Масса земли, не то синей, не то серой, местами лежала
горбатой кучкой, местами полосой тянулась по горизонту. Нас отделяли от
берега пять-шесть миль и гряда коралловых рифов. Об эту каменную стену
яростно била вода, и буруны или расстилались далеко гладкой пеленой, или
высоко вскакивали и облаками снежной пыли сыпались в стороны. Издали
казалось, что из воды вырывались клубы густого белого дыма; а кругом
синее-пресинее море, в которое с рифов потоками катился жемчуг да изумруды.
Берег темен; но вдруг луч падал на какой-нибудь клочок, покрытый свежим
всходом, и как ярко зеленел этот клочок!
Последние два дня дул крепкий, штормовой ветер; наконец он утих и
позволил нам зайти за рифы, на рейд. Это было сделано с рассветом; я спал и
ничего не видал. Я вышел на палубу, и берег представился мне вдруг, как уже
оконченная, полная картина, прихотливо изрезанный красивыми линиями, со
всеми своими очаровательными подробностями, в красках, в блеске.
Берег, особенно в сравнении с нагасакским, казался низменным; но зато
как он разнообразен! Налево от нас выдающаяся в море часть выветрилась. Там
росла скудная трава, из-за которой, как лысина сквозь редкие волосы,
проглядывали кораллы, посеревшие от непогод, кое-где кусты да глинистые
отмели. Прямо перед нами берега далеко отступили от мели назад, представляя
коллекцию пейзажей, один другого лучше. Низменная часть тонет в густых
садах; холмы покрыты нивами, точно красивыми разноцветными заплатами;
вершины холмов увенчаны кедрами, которые стоят дружными кучками с своими
горизонтальными ветвями.
Что за зелень там, в этой куче деревьев? чем засеяны поля? каковы
домы?.. Скорей, скорей на берег! Две коралловые серые скалы выступают далеко
из берегов и висят над водой; на вершине одной из них видна кровля
протестантской церкви, а рядом с ней тяжело залегли в густой траве и кустах
каменные массивные глыбы разных форм, цилиндры, полукруги, овалы; издалека
примешь их за здания - так велики они. Это памятники кладбища. Далее направо
берег опять немного выдался к морю и идет то холмами, то тянется низменной,
песчаной отмелью, заливаемой приливом. Вплоть почти под самым берегом идет
гряда рифов, через которые скачут буруны; местами высунулись из воды камни;
во время отлива они видны, а в прилив прячутся.
Вообще весь рейд усеян мелями и рифами. Беда входить на него без
хороших карт! а тут одна только карта и есть порядочная - Бичи. Через час
катер наш, чуть-чуть задевая килем за каменья обмелевшей при отливе
пристани, уперся в глинистый берег. Мы выскочили из шлюпки и очутились - в
саду не в саду и не в лесу, а в каком-то парке, под непроницаемым сводом
отчасти знакомых и отчасти незнакомых деревьев и кустов. Из наших северных
знакомцев было тут немного сосен, а то всё новое, у нас невиданное.
Меня опять поразил, как на Яве и в Сингапуре, сильный, приторный и
пряный запах тропических лесов, охватила теплая влажность ароматических
испарений. Мимо леса красного дерева и других, которые толпой жмутся к
самому берегу, как будто хотят столкнуть друг друга в воду, пошли мы по
тропинке к другому большому лесу или саду, манившему издали к себе. Мы
прошли по глинистой отмели, мимо ям и врытых туда сосудов для добывания из
морской воды соли. За отмелью начиналась аллея или улица - как хотите,
маленькой деревушки Бо-Тсунг.
Возьмите путешествие Базиля Галля (в 1816 г.): он в числе первых
посетил Ликейские острова, и взгляните на приложенную к книге картинку, вид
острова: это именно тот, где мы пристали. Вы посмеетесь над этим сказочным
ландшафтом, над огромными деревьями, спрятавшимися в лесу хижинами, красивым
ручейком. Всё это покажется похожим на пейзажи - с деревьями из моху, с
стеклянной водой и с бумажными людьми. Но когда увидите оригинал, тогда
посмеетесь только бессилию картинки сделать что-нибудь похожее на
действительность.
Что это такое Ликейские острова, или, как писали у нас в старых
географиях, Лиеу-киеу, или, как иностранцы называют их, Лю-чу (Loo-сhoo), а
по выговору жителей Ду-чу? Развертываете того же Галля, думаете прочесть
путешествие и читаете - идиллию. Да, это идиллия, брошенная среди
бесконечных вод Тихого океана. Слушайте теперь сказку: дерево к дереву,
листок к листку так и прибраны, не спутаны, не смешаны в неумышленном
беспорядке, как обыкновенно делает природа. Всё будто размерено, расчищено и
красиво расставлено, как на декорации или на картинах Ватто. Читаете, что
люди, лошади, быки - здесь карлики, а куры и петухи - великаны; деревья
колоссальные, а между ними чуть-чуть журчат серебряные нити ручейков да
приятно шумят театральные каскады. Люди добродетельны, питаются овощами и
ничего между собою, кроме учтивостей, не говорят; иностранцы ничего, кроме
дружбы, ласк да земных поклонов, от них добиться не могут. Живут они
патриархально, толпой выходят навстречу путешественникам, берут за руки,
ведут в домы и с земными поклонами ставят перед ними избытки своих полей и
садов... Что это? где мы? среди древних пастушеских народов в золотом веке?
Ужели Феокрит в самом деле прав?
Всё это мне приходило в голову, когда я шел под тенью акаций, миртов и
банианов; между ними видны кое-где пальмы. Я заходил в сторону, шевелил в
кустах, разводил листья, смотрел на ползучие растения и потом бежал догонять
товарищей.
Чем дальше мы шли, тем меньше верилось глазам. Между деревьями, в самом
деле как на картинке, жались хижины, окруженные каменным забором из
кораллов, сложенных так плотно, что любая пушка задумалась бы перед этой
крепостью: и это только чтоб оградить какую-нибудь хижину. Я заглядывал за
забор: миньятюрные домы окружены огородом и маленьким полем. В деревне забор
был сплошной: на стене, за стеной росли деревья; из-за них выглядывали
цветы. Еще издали завидел я, у ворот стояли, опершись на длинные бамбуковые
посохи, жители; между ними, с важной осанкой, с задумчивыми, серьезными
лицами, в широких, простых, но чистых халатах с широким поясом, виделись -
совестно и сказать "старики", непременно скажешь "старцы", с длинными седыми
бородами, с зачесанными кверху и собранными в пучок на маковке волосами.
Когда мы подошли поближе, они низко поклонились, преклоняя головы и опуская
вниз руки. За них боязливо прятались дети.
"Что это такое? - твердил я, удивляясь всё более и более, - этак не
только Феокриту, поверишь и мадам Дезульер и Геснеру с их Меналками, Хлоями
и Дафнами; недостает барашков на ленточках". А тут кстати, как нарочно,
"Куда же мы идем?" - вдруг спросил кто-то из нас, и все мы
остановились. "Куда эта дорога?" - спросил я одного жителя по-английски. Он
показал на ухо, помотал головой и сделал отрицательный знак. "Пойдемте в
столицу, - сказал И. В. Фуругельм, - в Чую, или Чуди (Tshudi, Tshue -
по-китайски Шоу-ли, главное место, но жители произносят Шули); до нее час
ходьбы по прекрасной дороге, среди живописных пейзажей". - "Пойдемте".
Я любовался тем, что вижу, и дивился не тропической растительности, не
теплому, мягкому и пахучему воздуху - это всё было и в других местах, а этой
стройности, прибранности леса, дороги, тропинок, садов, простоте одежд и
патриархальному, почтенному виду стариков, строгому и задумчивому выражению
их лиц, нежности и застенчивости в чертах молодых; дивился также я этим
земляным и каменным работам, стоившим стольких трудов: это муравейник или в
самом деле идиллическая страна, отрывок из жизни древних. Здесь как всё
родилось, так, кажется, и не менялось целые тысячелетия. Что у других
смутное предание, то здесь современность, чистейшая действительность. Здесь
еще возможен золотой век.
Лес как сад, как парк царя или вельможи. Везде виден бдительный глаз и
заботливая рука человека, которая берет обильную дань с природы, не искажая
и не оскорбляя ее величия. Глядя на эти коралловые заборы, вы подумаете, что
за ними прячутся такие же крепкие каменные домы, - ничего не бывало: там
скромно стоят игрушечные домики, крытые черепицей, или бедные хижины, вроде
хлевов, крытые рисовой соломой, о трех стенках из тонкого дерева,
заплетенного бамбуком; четвертой стены нет: одна сторона дома открыта; она
задвигается, в случае нужды, рамой, заклеенной бумагой, за неимением стекол;
это у зажиточных домов, а у хижин вовсе не задвигается. Мы подошли к
красивому, об одной арке, над ручьем, мосту, сложенному плотно и массивно,
тоже из коралловых больших камней... Кто учил этих детей природы строить?
невольно спросишь себя: здесь никто не был; каких-нибудь сорок лет назад
узнали о их существовании и в первый раз заглянули к ним люди, умеющие
строить такие мосты; сами они нигде не были.
Это единственный уцелевший клочок древнего мира, как изображают его
Библия и Гомер. Это не дикари, а народ - пастыри, питающиеся от стад своих,
патриархальные люди с полным, развитым понятием о религии, об обязанностях
человека, о добродетели. Идите сюда поверять описания библейских и
одиссеевских местностей, жилищ, гостеприимства, первобытной тишины и
простоты жизни. Вас поразит мысль, что здесь живут, как жили две тысячи лет
назад, без перемены. Люди, страсти, дела - всё просто, несложно, первобытно.
В природе тоже красота и покой: солнце светит жарко и румяно, воды льются
тихо, плоды висят готовые. Книг, пороху и другого подобного разврата нет.
Посмотрим, что будет дальше. Ужели новая цивилизация тронет и этот забытый,
древний уголок?
Тронет, и уж тронула. Американцы, или люди Соединенных Штатов, как их
называют японцы, за два дня до нас ушли отсюда, оставив здесь больных
матросов да двух офицеров, а с ними бумагу, в которой уведомляют суда других
наций, что они взяли эти острова под свое покровительство против ига
японцев, на которых имеют какую-то претензию, и потому просят других не
распоряжаться. Они выстроили и сарай для склада каменного угля, и после
этого человек Соединенных Штатов, коммодор Перри, отплыл в Японию.
- Куда ведет мост? - спросили мы И. В. Фуругельма, который прежде нас
пришел с своим судном "Князь Меншиков" и успел ознакомиться с местностью
острова.
- В Напу, или в Напа-Киян: вон он! - отвечал Фуругельм, указывая через
ручей на кучу черепичных кровель, которые жались к берегу и совсем пропадали
в зелени.
Мы продолжали идти в столицу по деревне, между деревьями, которые у нас
растут за стеклом в кадках. При выходе из деревни был маленький рынок.
Косматые и черные, как чертовки, женщины сидели на полу на пятках, под
воткнутыми в землю, на длинных бамбуковых ручках, зонтиками, и продавали
табак, пряники, какое-то белое тесто из бобов, которое тут же поджаривали на
жаровнях. Некоторые из них, завидя нас, шмыгнули в ближайшие ворота или
узенькие переулки, бросив свои товары; другие не успели и только закрывались
рукавом. Боже мой, какое безобразие! И это женщины: матери, жены! Да кто же
женится на них? Мужчины красивы, стройны: любой из них годится в Меналки, а
Хлои их ни на что не похожи! Нет, жаркие климаты не благоприятны для дам, и
прекрасным полом следовало бы называть здесь нашего брата, ликейцев или
лу-чинцев, а не этих обожженных солнцем лу-чинок.
Вы знаете дорогу в Парголово: вот такая же крупная мостовая ведет в
столицу; только вместо булыжника здесь кораллы: они местами так остры, что
чувствительно даже сквозь подошву. Я не понимаю, как ликейцы ходят по этим
дорогам босиком? Зато местами коралл обтерся совсем, и нога скользит по нем,
как по паркету. Выйдя из деревни, мы вступили в великолепнейшую аллею,
которая окаймлена двумя сплошными стенами зелени. Кроме банианов,
замечательны вышиной и красотой толстые деревья, из волокон которых японцы
делают свою писчую бумагу; потом разные породы мирт; изредка видна в саду
кокосовая пальма, с орехами, и веерная. Но пальма что-то показалась мне
невзрачна против виденных нами на Яве и в Сингапуре: видно, ей холодно здесь
- листья жидки и малы. Мы прошли мимо какого-то, загороженного высокой
каменной и массивной стеной, здания с тремя входами, наглухо заколоченными,
с китайскими надписями на воротах: это буддийский монастырь. В щели, из-за
стены, выглядывало несколько бонз с бритыми головами.
Всё это место напоминало мне наши старые и известные европейские сады.
От аллей шло множество дорожек и переулков, налево - в лес и к теснящимся в
нем частым хижинам и фермам, направо - в обработанные поля. Дорога
змееобразно вилась по холмам и долинам... Ах, какая местность вдруг
распахнулась перед нами, когда мы миновали лес! Точно вдруг приподнялся
занавес: вдали открылись холмы, долины, овраги, скаты, обрывы, темнели леса,
а вблизи пестрели поля, убранные террасами и засеянные рисом, плантации
сахарного тростника, гряды с огородною зеленью, то бледною, то
изумрудно-темною!
Всё открывшееся перед нами пространство, с лесами и горами, было облито
горячим блеском солнца; кое-где в полях работали люди, рассаживали рис или
собирали картофель, капусту и проч. Над всем этим покоился такой колорит
мира, кротости, сладкого труда и обилия, что мне, после долгого, трудного и
под конец даже опасного плавания, показалось это место самым очаровательным
и надежным приютом.
Всё это не деревья, не хижины: это древние веси, сени, кущи и пажити;
иначе о них неприлично и выражаться. Странно мне было видеть себя и
товарищей, в наших коротких, обтянутых платьях, быстро и звонко шагающих под
тенью исполинских банианов. Маленькие, хорошенькие лошадки, не привыкшие
видеть европейцев, пугались при встрече с нами; они брыкались и бросались в
сторону. Вожатые, завидя нас, закрывали им глаза соломенной шляпой и
торопились пройти мимо. Встречные женщины хотя и не брыкались, но тоже
закрывались, а если успевали, то и они бросались в сторону. Только одна
девочка, лет тринадцати и, сверх ожидания, хорошенькая, вышла из сада на
дорогу и смело, с любопытством, во все глаза смотрела на нас, как смотрят
бойкие дети. "Какой большой петух! - показывая на петуха, сказал кто-то, -
по крайней мере в полтора раза выше наших".
Мы шли в тени сосен, банианов или бледно-зеленых бамбуков, из которых
Посьет выломал тут же себе славную зеленую трость. Бамбуки сменялись
выглядывавшим из-за забора бананником, потом строем красивых деревьев и т.
д. "Что это, ячмень, кажется!" - спросил кто-то. В самом деле, наш кудрявый
Глаза разбегались у нас, и мы не знали, на что смотреть: на пешеходов
ли, спешивших, с маленькими лошадками и клажей на них, из столицы и в
столицу; на дальнюю ли гору, которая мягкой зеленой покатостью манила войти
на нее и посидеть под кедрами; солнце ярко выставляло ее напоказ, а тут же
рядом пряталась в прохладной тени долина с огороженными высоким забором
хижинами, почти совсем закрытыми ветвями. Что это за сила растительности!
какое разнообразие почвы! И всюду чистота, порядок. Таково богатство и
разнообразие видов, что перестаешь наконец дорожить увидеть то, не прозевать
это, запомнить третье. Рассеянно смотришь вокруг: всё равно, куда ни смотри,
одно и то же - всё прекрасно, игриво, зелено.
Дорога пошла в гору. Жарко. Мы сняли пальто: наши узкие костюмы, из
сукна и других плотных материй, просто невозможны в этих климатах. Каков жар
должен быть летом! Хорошо еще, что ветер с моря приносит со всех сторон
постоянно прохладу! А всего в 26-м градусе широты лежат эти благословенные
острова. Как не взять их под покровительство? Люди Соединенных Штатов
совершенно правы, с своей стороны.
На горе начались хижины - всё как будто игрушки; жаль, что они прячутся
за эти сплошные заборы; но иначе нельзя: ураганы, или тайфуны, в полосу
которых входят и Лю-чу, разметали бы, как сор, эти птичьи клетки, не будь
они за такой крепкой оградой. По горе лесу уже не было, но зато чего не было
в долине, которая простиралась далеко от подошвы ее в сторону! Я устал
любоваться, равнодушно смотрел на персиковые деревья в полном цвету, на
миртовые и кипарисные кусты! Мы вошли на гору, окинули взглядом всё
пространство и молчали, теряясь в красоте и разнообразии видов. Глаз видит
далеко: с обеих сторон острова видно море на третьем плане. Вон и риф, с
пеной бурунов, еще вчера грозивший нам смертью! "Я в бурю всю ночь не спал и
молился за вас, - сказал нам один из оставшихся американских офицеров,
кажется методист, - я поминутно ждал, что услышу пушечные выстрелы". Время
было бурное, а вход на рейд, как я сказал выше, считается очень опасным.
Наконец мы пришли. "Э! да не шутя столица!" - подумаешь, глядя на
широкие ворота с фронтоном в китайском вкусе, с китайскою же надписью.
"Что там написано? прочтите", - спросили мы Гошкевича. "Не вижу,
высоко", - отвечал он. Мы забыли, что он был близорук.
Мы прошли ворота: перед нами тянулась бесконечная широкая улица, или та
же дорога, только не мощенная крупными кораллами, а убитая мелкими
каменьями, как шоссе, с сплошными, по обеим сторонам, садами или парками, с
великолепной растительностью. Из-за заборов местами выглядывали красные
черепичные кровли. Никто нас не встретил, никто даже не показывался: все как
будто выехали из города. Немногие встречные и, между прочим, один доктор или
бонз, с бритой головой, в халате из травяного холста, торопливо шли мимо, а
если мы пристально вглядывались в них, они, с выражением величайшей
покорности, а больше, кажется, страха, кланялись почти до земли и спешили
дальше. У некоторых ворот показывались и исчезали люди или смотрели в щели.
Видно, что в этой улице жил высший или зажиточный класс: к домам их вели
широкие каменные коридоры. Мы крупным шагом шли всё далее; улица
заворотилась налево, и мы очутились перед дворцом.
Это замок с каменной, массивной стеной, сажени в четыре вышины, местами
поросшей мохом и ползучими растениями. Широкое каменное крыльцо, грубой
работы, вело к высокому порталу, заколоченному наглухо досками. У ворот по
обеим сторонам, на пьедесталах, сидели коралловые животные, вроде сфинксов.
Нигде ни признака жизни; всё окаменело, точно в волшебной сказке, а мы
пришли из-за тридевяти земель как будто доставать жар-птицу. У ворот, в
стороне, выстроена деревянная галерея, вроде гауптвахты, какие мы видели в
Нагасаки. В ней на циновках сидели на пятках ликейцы, вероятно слуги дворца:
и те не шевелились, тоже - как каменные. Мы присели тут немного отдохнуть,
потом спустились под гору, куда вела покатая терраса, усаженная банианами,
кедрами, между которыми змеились во все стороны тропинки. В некоторых местах

сочились и чуть-чуть журчали каскады. Вон огороженная забором и окруженная
бассейном кумирня; вдали узкие, но правильные улицы; кровли домов и шалашей,
разбросанных на горе и по покатости, - решительно кущи да сени древнего
мира!
Это не жизнь дикарей, грязная, грубая, ленивая и буйная, но и не
царство жизни духовной: нет следов просветленного бытия. Возделанные поля,
чистота хижин, сады, груды плодов и овощей, глубокий мир между людьми - всё
свидетельствовало, что жизнь доведена трудом до крайней степени
материального благосостояния; что самые заботы, страсти, интересы не выходят
из круга немногих житейских потребностей; что область ума и духа цепенеет
еще в сладком, младенческом сне, как в первобытных языческих пастушеских
царствах; что жизнь эта дошла до того рубежа, где начинается царство духа, и
не пошла далее... Но всё готово: у одних дверей стоит религия, с крестом и
лучами света, и кротко ждет пробуждения младенцев; у других - "люди
Соединенных Штатов" с бумажными и шерстяными тканями, ружьями, пушками и
прочими орудиями новейшей цивилизации...
Мы сошли с террасы и обошли замок вокруг, взбираясь обратно вверх по
крутой каменной тропинке, всё из кораллов. Других тропинок я не видал; и те,
которые ведут из улиц в поля, все идут лестницами, выложенными из камня.
Ликейцы следовали за нами, но издали, робко. И. В. Фуругельм, кототому не
нравилось это провожанье, махнул им рукой, чтоб шли прочь: они в ту же
минуту согнулись почти до земли и оставались в этом положении, пока он
перестал обращать на них внимание, а потом опять шли за нами, прячась в
кусты, а где кустов не было, следовали по дороге, и всё издали. Я, однако ж,
знаками подозвал одного к себе. Он не вдруг подошел: сделает два шага и
остановится в нерешимости; наконец подошел. В это время надо было спускаться
по чрезвычайно крутой и извилистой каменной тропинке, проложенной сквозь
чащу леса, над обрывами и живописными оврагами, сплошь заросшими пальмами,
миртами и кедрами. Я оперся на ликейца, и он был, кажется, очень доволен
этим, шел ровно и осторожно и всякий раз бросался поддерживать меня, когда я
оступался или нога моя скользила по гладкому кораллу. Я, имея надежную
опору, не без смеха смотрел, как кто-нибудь из наших поскользнется,
спохватится и начнет упираться по скользкому месту, а другой помчится вдруг
по крутизне, напрасно желая остановиться, и бежит до первого большого
дерева, за которое и уцепится.
Внизу мы прошли чрез живописнейший лесок - нельзя нарочно расположить
так красиво рощу - под развесистыми банианами и кедрами, и вышли на поляну.
Здесь лежала, вероятно занесенная землетрясением, громадная глыба коралла,
вся обросшая мохом и зеленью. Романтики тут же объявили, что хорошо бы
приехать сюда на целый день с музыкой; "с закуской и обедом", - прибавили
положительные люди. Мы вышли в одну из боковых улиц с маленькими домиками:
около каждого теснилась кучка бананов и цветы.
Из нее вышли на другую улицу, прошли несколько домов; улица вдруг
раздвинулась. С одной стороны домов не стало, и мы остановились, очарованные
несравненным видом. Представьте пруд, вроде Марли, гладкий и чистый, как
зеркало; с противоположной стороны смотрелась в него целая гора, покрытая
густо, как щетка или как шуба, зеленью самых темных и самых ярких колоритов,
самых нежных, мягких, узорчатых листьев и острых игл. Этот исполинский букет
так тесно был сжат, что нельзя было видеть почвы, на которой он растет.
Мы продолжали путь по улице, взглянули вперед - другое неожиданное
зрелище привлекло наше внимание. Это была, по-видимому, самая населенная и
торговая улица. Но что делают жители? Они с испугом указывают на нас: кто
успевает, запирает лавки, а другие бросают их незапертыми и бегут в разные
стороны. Напрасно мы маним их руками, кланяемся, машем шляпами: они пуще
бегут. Я видел, как по кровле одного дома, со всеми признаками ужаса, бежала
женщина: только развевались полы синего ее халата; рассыпавшееся здание
косматых волос обрушилось на спину; резво работала она голыми ногами. Но не
все успели убежать: оставшиеся мужчины недоверчиво смотрели на нас; женщины
закрылись. Товар всё тот же, что и на первом рынке. Тут видели мы кузницу,
еще пилили дерево, красили простую материю, продавали зелень, табак да
разные сласти.
Мы походили еще по парку, подошли к кумирне, но она была заперта.
Сидевший у ворот старик предложил нам горшечек с горячими угольями закурить
сигары. Мы показывали ему знаками, что хотим войти, но он ласково улыбался и
отрицательно мотал головой. У ворот кумирни, в деревянных нишах, стояли два,
деревянные же, раскрашенные идола безобразной наружности, напоминавшие, как
у нас рисуют дьявола. Я зашел было на островок, в другую кумирню, которую
видел с террасы дворца, но жители, пока мы шли вниз, успели запереть и ее.
Между народом я заметил несколько бритых бонз, всё молодых; один был просто
мальчик: вероятно, это служители храмов.
Заглянув еще в некоторые улицы и переулки, мы вышли на большую дорогу и
отправились домой. Я устал и с удовольствием поглядывал на хребет каждой
лошадки; но жители не дают лошадей, хотя я видел у одного забора множество
их оседланных и привязанных. Сходя с горы, мы увидали чистенький дворик; я
подошел к воротам. Старик, которого я тут застал, с красным носом и красными
шишками по всему лицу, поклонился и вошел в дом; я за ним, со мной некоторые
из товарищей. Дом оказался кумирней, но идола не было, а только жертвенник с
китайскими надписями на стенах и столбах да бедная домашняя утварь. Тут,
кажется, молились не буддисты, а приверженцы древней китайской религии. Мы
заглянули в другую комнату, по-видимому парадную, устланную до того чистыми
матами, что совестно было ступить ногой. Хозяева, кажется, обедали. Они
зашевелились было готовить нам чай, но мы, чтоб не тревожить их, удалились.
Говорят, жители не показывались нам более потому, что перед нашим
приездом умерла вдовствующая королева, мать регента, управляющего островами
вместо малолетнего короля. По этому случаю наложен траур на пятьдесят дней.
Мы видели многих в белых травяных халатах. Известно, что белый цвет -
траурный на Востоке.
Ликейские острова управляются королем. Около трехсот лет назад прибыли
сюда японские суда, а именно князя Сатсумского, взяли острова в свое
владение и обложили данью, которая, по словам здешнего миссионера,
простирается до двухсот тысяч рублей на наши деньги. Но, по показанию
других, острова могут приносить впятеро больше. По этим цифрам можно судить
о плодородии острова. Недаром князь Сатсумский считается самым богатым из
всех японских князей.
Но дань платится натурою: рисом, который выше всех сортов, и даже
японского, также табаком, амброй, тканями из банановых волокон и саки. Саки
тоже считается лучшим, и японцы выменивают много своего риса на здешний, как
лучший для выделки саки.
После ликейцы думали было отложиться от Японии, но были покорены вновь.
Ликейский король, в начале царствования, отправляется обыкновенно в Японию и
там утверждается окончательно.
Нынешнему королю всего двенадцать лет. Он поедет в Японию по достижении
пятнадцатилетнего возраста. Король живет здесь как пленник, в крепком своем
замке, который мы видели, и никому не показывается. Показываться народу, как
вам известно, считается для верховной власти неприличным на Востоке. Здешний
миссионер проник, однако ж, нечаянно, в китайском платье, в замок и,
незамеченный, дошел до покоев короля. Король играл в мячик и долго не
замечал постороннего; потом увидел и скрылся. Придворные с поклонами
окружили нескромного посетителя и показали дорогу вон.
Ликейцы находились в зависимости и от китайцев, платили прежде и им
дань; но японцы, уничтожив в XVII столетии китайский флот и десант,
посланный из Китая для покорения Японии, избавили и ликейцев от китайской
зависимости. Однако ж последние все-таки ездят в Пекин довершать в тамошних
училищах образование и оттого знают всё по-китайски. Письменного своего
языка у них нет: они пишут японскими буквами. Ездят они туда не с пустыми
руками, но и не с данью, а с подарками - так сказал нам миссионер, между тем
как сами они отрекаются от дани японцам, а говорят, что они в зависимости от
китайцев. Кажется, они говорят это по наущению японцев; а может быть,
услышав от американцев, что с японцами могут возникнуть у них и у европейцев
несогласия, ликейцы, чтоб не восстановить против себя ни тех ни других,
заранее отрекаются от японцев.
Гошкевич и отец Аввакум отыскали между ликейцами одного знакомого, с
которым виделись, лет двенадцать назад, в Пекине, и разменялись подарками.
Вот стечения обстоятельств! "Вы мне подарили графин", - сказал ликеец отцу
Аввакуму. Последний вспомнил, что это действительно так было.
Однако ж ликейцы не производят себя ни от японцев, ни от китайцев, ни
от корейцев. С первого раза видно, что в существовании ликейцев не
участвовали китайцы. Корейцев я еще не видал и потому не знаю, есть ли
сходство у них с ликейцами или нет. У ликейцев глаза большие, не угловатые,
как у китайцев, овал лица правильный, скулы не выдаются. Язык у них, по
словам миссионера, сродни японскому и составляет, кажется, его идиом.
Ликейцы и японцы понимают друг друга. Ближе всего предположить, что они
родня между собою.
Мы лениво возвращались домой, не переставая распространять по дороге
чувство вроде безотчетного ужаса. Мальчишка лет десяти, с вязанкой зелени,
вел другого мальчика лет шести; завидя нас, он бросил вязанку и маленького
своего товарища и кинулся без оглядки бежать по боковой тропинке в поля.
Возвратясь в деревню Бо-Тсунг, мы втроем, Посьет, Аввакум и я, зашли в
ворота одного дома, думая, что сейчас за воротами увидим и крыльцо; но забор
шел лабиринтом и был не один, а два, образуя вместе коридор. Мы поворотили
направо, потом налево... Конец, что ли? нет, опять коридор направо, точно
западня для волков, еще налево - и мы очутились в маленьком садике перед
домиком, огороженным еще третьим, бамбуковым, и последним забором. Мы,
входя, наткнулись на низенькую, черную, как головешка, старуху с плоским
лицом. Она, как мальчишка же, перепугалась и бросилась бежать по грядам к
лесу, работая во все лопатки. Мы покатились со смеху; она ускорила шаги. Мы
хотели отворить ворота - заперты; зашли с другой стороны к калитке - тоже
заперта. Оставалось уйти. Мы посмотрели опять на бегущую всё еще вдали
старуху и повернули к выходу, как вдруг из домика торопливо вышел заспанный
старик и отпер нам калитку, низко кланяясь и прося войти. Мы вошли в
палисадник; он отодвинул одну стену или раму домика, и нам представились
миньятюрные комнаты, совершенно как клетки попугая, с своей чистотой,
лакированными вещами и белыми циновками. Мы туда не вошли, а попросили огня.
Сейчас другой, молодой ликеец принес нам горшок с золой и угольями. Мы
взглянули кругом себя - цветы, алоэ, бананы, больше ничего; поблагодарили
хозяина и вышли вон. Я посмотрел, что старуха? Она в это время добежала до
первых деревьев леса, забежала за банан, остановилась и, как орангутанг,
глядела сквозь ветви на нас. Увидя, что мы стоим и с хохотом указываем на
нее, она пустилась бежать дальше в лес.
Мы догнали товарищей, которые уже садились в катер. Но во время нашей
прогулки вода сбыла, и катер трогал килем дно. Мы стянулись кое-как и
добрались до нашего судна, где застали гостей: трех длиннобородых старцев в
белых, с черными полосками, халатах и сандалиях на босу ногу. Они приехали
от напайского губернатора поздравить с приездом и привезли в подарок зелени,
яиц и кур. Их угостили чаем. Один свободно говорил с Гошкевичем, на бумаге,
по-китайски, а другой по-английски, но очень мало. И то успех, когда
вспомнишь, что наши европейские языки чужды им и по духу, и по формам. Давно
ли "человек Соединенных Штатов покровительствует" этим младенцам, а уж
кое-чему научил... Ликейцы обещали привезти быков, рыбы, зелени за деньги и
уехали.
На другой день, 2-го февраля, мы только собрались было на берег, как
явился к нам английский миссионер Беттельгейм, худощавый человек, с
еврейской физиономией, не с бледным, а с выцветшим лицом, с руками, похожими
немного на птичьи когти; большой говорун. В нем не было ничего
привлекательного, да и в разговоре его, в тоне, в рассказах, в приветствиях
была какая-то сухость, скрытность, что-то не располагающее в его пользу. Он
восемь лет живет на Лю-чу и в мае отправляется в Англию печатать книги
Св<ященного> Писания на ликейском и японском языках. Жену и детей он уже
отправил в Китай и сам отправится туда же с Перри, который обещал взять его
с собою, лишь только другой миссионер приедет на смену.
Восемь лет на Лю-чу - это подвиг истинно христианский! Миссионер
говорил по-английски, по-немецки и весьма плохо по-французски. Мы пустились
в расспросы о жителях, о народонаселении, о промышленности, о нравах, обо
всем.
- Что за место, что за жители! - говорили мы, - не веришь Базилю Галлю,
а выходит на поверку, что он еще скромен.
- Да, место точно прекрасное, - сказал Беттельгейм, - надо еще
осмотреть залив Мельвиль да один пункт на северной стороне - это рай.
- А жители? Какая простота нравов, гостеприимство! Странствуешь точно с
Улиссом к одному из гостеприимных царей-пастырей, которые выходили путникам
навстречу, угощали...
- Разве они встречали и угощали вас? - спросил пастор.
- Нет, встречали мало, больше провожали...
- Да, они действительно охотнее провожают, нежели встречают: ведь это
полицейские, шпионы.
- Как полицейские? Разве здесь есть они?
- Как же! Чтоб наблюдать, куда вы пойдете, что будете делать, замечать,
кто к вам подойдет, станет разговаривать, чтоб потом расправиться с тем
по-своему...
- Что вы? возможно ли? Кажется, жители так кротки, простодушны, так
приветливы: это видно из их поклонов...
- Боятся, так и приветливы. Если японцы стали вдруг приветливы, когда
вы и американцы появились с большой силой, то как же не быть приветливыми
ликейцам, которых всего от шестидесяти до восьмидесяти тысяч на острове!
- Мне нравятся простота и трудолюбие, - сказал я. - Есть же уголок в
мире, который не нуждается ни в каком соседе, ни в какой помощи! Кажется,
если б этим детям природы предоставлено было просить чего-нибудь, то они,
как Диоген, попросили бы не загораживать им солнца. Они умеренны,
воздержны...
- Они точно простоваты, - заметил миссионер, - но насчет воздержания...
нельзя сказать: они сильно пьют.
- Пьют! что вы? помилуйте, - защищали мы с жаром (нам очень хотелось
отстоять идиллию и мечту о золотом веке), - у них и вина нет: что им пить?
- А саки? - отвечал Беттельгейм, - оно здесь лучше, нежели в Японии, и
крепкое, как ром.
- Пьют! - говорил я в недоумении.
- И играют, - прибавил пастор.
- Нет, уж это слишком! ужели в самом деле? Да во что же: в какие-нибудь
невинные игры: борются, бегают, как древние на олимпийских играх...
- Нет, нет! - настойчиво твердил Беттельгейм, - играют в азартные
игры...
- Скажите, пожалуйста: эти добродетельные, мудрые старцы - шпионы,
картежники, пьяницы! Кто бы это подумал!
- Да, у них есть что-то вроде карт, - сказал он, - даже нищие, и те
играют как-то стружками или щепками и проигрываются дотла.
- Вот тебе и идиллия, и золотой век, и "Одиссея"! Да у кого они
переняли? - хотел было я спросить, но вспомнил, что есть у кого перенять:
они просвещение заимствуют из Китая, а там, на базаре, я видел непроходимую
кучу народа, толпившегося около другой кучи сидевших на полу игроков,
которые кидали, помнится, кости. Каждый ставил деньги; один счастливый
загребал потом у всех. Игра начиналась снова; игроки так углубились в свое
дело, что не замечали зрителей, и зрители, в свою очередь, не замечали
игроков и следили за костями. Вспомнил я еще, что недалеко от ликейцев -
Манила, что там проматываются на пари за бои петухов; что еще на некоторых
островах Тихого океана страсть к игре свирепствует, как в любом европейском
клубе.
- Удивительно, - сказал я, - что такие кроткие люди заражены самою
задорною из страстей!
- Нельзя сказать, чтоб они были кротки, - заметил пастор, - здесь жили
католические миссионеры: жители преследовали их, и недавно еще они...
поколотили одного миссионера, некатолического...
- Кого же это?
- Меня, - кротко и скромно отвечал Беттельгейм (но под этой скромностью
таилось, кажется, не смирение). - Потом, - продолжал он, - уж постоянно
стали заходить сюда корабли христианских наций, и именно от английского
правительства разрешено раз в год посылать одно военное судно, с китайской
станции, на Лю-чу наблюдать, как поступают с нами, и вот жители кланяются
теперь в пояс. Они невежественны, грязны, грубы...
Мне стало подозрительно это поголовное порицание бедных ликейцев. Наши
сказывали, что когда они спрашивали ликейцев, где живет миссионер, то
последние обнаружили знаки явного нерасположения к нему, и один по-английски
Платя за нерасположение нерасположением, что было не совсем
по-христиански, пастор, может быть, немного преувеличивал миньятюрные пороки
этих пигмеев. Они действительно неласковы были всегда к миссионерам.
Несколько лет назад здесь поселились два католических монаха. Жители, не
зная их звания, обходились с ними очень дружелюбно, всем их снабжали; но
узнав, кто они, стали чуждаться их. Они не оскорбляли их, напротив,
кланялись им; но лишь только те открывали рот, чтоб заговорить о религии,
ликейцы зажимали уши и бежали прочь. Так те, не успев ни в чем, и уехали на
французском военном судне, под командою, кажется, адмирала Сесиля, назад, в
Китай.
Беттельгейм, однако ж, сказывал, что он беспрепятственно проповедует
ликейцам в их домах, и будто они слушают его. Сомневаюсь, судя по тому, как
с ним здесь поступают. Он говорит даже, что ему удалось несколько человек
крестить.
- Я бы успел и больше, - заключил он, - если б не мешали японцы. Те
ежегодно приезжают сюда на шестидесяти лодках, за данью и за товарами, а
ликейцы посылают в Японию до шестнадцати. Японцы живут здесь подолгу и
поддерживают в народе свою систему отчуждения от иностранцев и, между
прочим, ненависть к христианам. И теперь их здесь до 600 человек. Они
отрастили себе волосы, оделись в здешний костюм и прячутся, наблюдая и за
жителями, и за иностранцами. Вы видите, что здесь всё японское: пришедшая
оттуда религия, нравы, обычаи, даже письменный язык, наполовину, однако ж, с
китайским. Одни и те же произведения почвы и та же промышленность. Они
делают такие же материи, такие же лакированные вещи, только всё грубее и
проще; едят то же самое, как те, - вся японская жизнь и сама Япония в
миньятюре. Не верьте Базилю Галлю, - заключил он, отодвигая лежавшую перед
ним книгу Галля, - в ней ни одного слова правды нет, всё диаметрально
противоположно истине!
Я действительно не верю Галлю, но не верю также и ему: первого слишком
ласково встречали, а другого... поколотили; от этого два разных голоса.
Я выразил ему только опасение, чтоб он и его преемники торопливостью не
испортили всего дела. "Если Япония откроет свои порты для торговли всем
нациям, - сказал я, - может быть, вы поспешите вместе с товарами послать
туда и ваши переводы Нового завета. Предсказываю вам, что вы закроете опять
Японию, ничего не сделаете для религии и испортите торговлю. Японцы
осматривали до сих пор каждое судно, записывали каждую вещь, не в видах
торгового соперничества, а чтоб не прокралась к ним христианская книга,
крест - всё, что относится до религии; замечали число людей, чтоб не
пробрался в Японию священник проповедовать религию, которой они так боятся.
И долго еще не отступят они от этих строгостей, разве когда заменят свою
жизнь европейскою. Вы лучше подождите, - заключил я, - когда учредятся
европейские фактории, которые, конечно, выговорят себе право отправлять дома
богослужение, и вы сначала везите священные книги и предметы в эти фактории,
чего японцы par le temps qui court1 запретить уже не могут, а от них
исподволь, понемногу, перейдут они к японцам".
Пока мы рассуждали в каюте, на палубе сигнальщик объявил, что
трехмачтовое судно идет. Все пошли вверх. С правой стороны, из-за острова,
показалось большое купеческое судно, мчавшееся под всеми парусами прямо на
риф.
Был туман и свежий ветер, потом пошел дождь. Однако ж мы в трубу
рассмотрели, что судно было под английским флагом. Адмирал сейчас отправил
навстречу к нему шлюпку и штурманского офицера отвести от мели. Часа через
два корабль стоял уже близ нас на якоре.
Но что это у него на палубе? Ужаснейшая толпа народа, непроходимой
кучей, как стадо баранов, жалась на палубе. Без справок можно было
догадаться, что это эмигранты. Точно такое судно видели мы у острова Мадеры
с эмигрантами, отправлявшимися в Австралию. Но откуда и куда их везут?
Беттельгейм сказал, что, верно, тут же приехал другой миссионер, на смену
ему, и поехал туда разведать. Чрез полчаса он вернулся с молодым человеком,
лет 26-ти, которого и представил адмиралу как своего преемника. Оба они
обедали у нас. Вновь прибывший пастор, англичанин же, объявил, что судно
пришло из Гонконга, употребив ровно месяц на этот переход, что идет оно в
Сан-Франциско с пятьюстами китайцев, мужчин и женщин. Кого и чего нет теперь
в Сан-Франциско? Начало этого города напоминает начало Рима: оба составились
из бродяг.
После обеда наши уехали на берег чай пить in's Grune*. Я прозевал, но
зато из привезенной с английского корабля газеты узнал много новостей из
Европы, особенно интересных для нас. Дела с Турцией завязались; Англия с
Францией продолжают интриговать против нас. Вся Европа в трепетном
ожидании...

* на лоне природы - нем.йдет

Часов в семь за мной прислали шлюпку. Уж было темно. Застав наших на
мысе, около рощи, у костра, я рассказал им наскоро новости и сам пошел по
тропинке к лесу, оставив их рассуждать. Хорошо! Я наслаждался неизвестными
вам впечатлениями, светлым сумраком лунной, томной и теплой ночи, шелестом
листьев рощи, полной мрака. Банианы, пальмы и другие чужеземцы шумели при
тихом ветре иначе, нежели наши березы и осины, мягче, на чужом языке; и
лягушки квакали по-другому, крепче наших, как кастаньеты. Вблизи плескал
прилив, вдали глухо ревели буруны на рифах. До меня доносился живой говор
товарищей. Меня позвали ехать, я поспешил на зов и в темноте наткнулся на
кучку ликейцев, которые из-за шалаша наблюдали за нашими. Они вдруг низко
поклонились и, не разгибаясь, дали мне пройти.
На другой день мы отправились на берег с визитами, сначала к
американским офицерам, которые заняли для себя и для матросов - не знаю как,
посредством ли покупки или просто "покровительства", - препорядочный домик и
большой огород с сладким картофелем, таро, горохом и табаком. Я не пошел к
ним, а отправился по берегу моря, по отмели, влез на холм, пробрался в грот,
где расположились бивуаком матросы с наших судов, потом посетил в лесу нашу
идиллию: матрос Кормчин пас там овец. Везде, даже в лесу, видел я каменные
постройки, заборы, плетни и хижины с огородами и полями. Всё обработано,
всюду протоптаны чистые дорожки или сделаны каменные тропинки.
Остров, судя по пространству, очень заселен; он длиной верст
восемьдесят, а шириной от шести до пятнадцати и восемнадцати верст: и на
этом пространстве живет от шестидесяти до семидесяти тысяч. В Напе, говорил
миссионер, до двадцати, и в Чуди столько же тысяч жителей.
Я дождался наших на мосту, ведущем в Напу, и мы пошли в город искать
миссионеров.
Там то же почти, что и в Чуди: длинные, загороженные каменными,
массивными заборами улицы с густыми, прекрасными деревьями: так что идешь по
аллеям. У ворот домов стоят жители. Они, кажется, немного перестали бояться
нас, видя, что мы ничего худого им не делаем. В городе, при таком большом
народонаселении, было живое движение. Много народа толпилось, ходило взад и
вперед; носили тяжести, и довольно большие, особенно женщины. У некоторых
были дети за спиной или за пазухой.
Мы не знали, в которую сторону идти: улиц множество и переулков тоже. С
нами толпа народа; спрашиваем по-английски, называем миссионера по имени -
жители указывают на ухо и мотают головой: "Глухи, дескать, не слышим".
Некоторые, при наших вопросах, переговорят между собою, и вот один пойдет
вперед и выведет нас к морю. Опять толки, и опять явится провожатый. Один
водил, водил по грязи, наконец повел в перелесок, в густую траву, по
тропинке, совсем спрятавшейся среди кактусов и других кустов, и вывел на
холм, к кладбищу, к тем огромным камням, которые мы видели с моря и приняли
сначала за город. Меня зло взяло.
- Ну теперь вижу, что вы пьяницы и картежники... - ворчал я на
ликейцев.
- Да и мошенники уж кстати, - прибавил другой товарищ, - ведь они
нарочно водят нас.
Третий товарищ смеялся, слыша наш ропот. Наконец один ликеец привел нас
вторично к морю, на отмель, и ушел, как и прочие, в толпу. Тогда мы насильно
вывели одного из толпы за руки и послали вперед показывать дорогу. Делать
было нечего. Он привел нас к серой, нависшей над водой скале и указал на
зеленый, бывший рядом с ней холм и тропинку в кустах. "Опять вверх!" -
ворчали мы, теряя терпение, и пошли на холм, подошли к протестантской
церкви, потом спустились с холма и очутились у сада и домика миссионеров.
Оказалось, что мы блуждали всё время около этого места. На нас бросились
лаять две большие собаки, лишь только мы вошли в садик.
Миссионер встретил нас на крыльце и ввел в такую же комнату с рамой,
заклеенной бумагой, как и в ликейских домах. Тут мы застали шкипера вновь
прибывшего английского корабля с женой, страдающей зубной болью женщиной, но
еще молодой и некрасивой; тут же была жена нового миссионера, тоже молодая и
некрасивая, без передних зубов. В одном только кабинете пастора, наполненном
книгами и рукописями, были два небольших окна со стеклами, подаренными ему,
кажется, человеком Соединенных Штатов. Над дверью был другой подарок, от
него же: большая серебряная ваза. Всё остальное было более, нежели просто:
грубый, деревянный стол, такие же стулья и диван - не лучше их.
Миссионер предложил нам вина и каких-то сдобных сухарей, извиняясь, что
у него только и есть две рюмки и два стакана. Ему на другой же день адмирал
послал дюжину вина и по дюжине или по две рюмок и стаканов - пей не хочу! Он
нам показывал много лакированных вещей работы здешних жителей: чашки для
кушанья, поставцы, судки, подносы и т. п.; но после японских вещей в этом
роде на эти и глядеть было нельзя. Беттельгейм просил адмирала взять
несколько вещей от него на память. Что было лучше всего, так это
великолепный баниан у самого крыльца, бросавший тень на весь дворик, да
множество разных кустов и цветов. Жаль только, что на Лю-чу есть ядовитые
змеи. Миссионер сказывал, что он поймал двух у себя в комнатах. В галерее,
выходящей на двор, помещались небольшая аптека и большая библиотека.
Несколько ликейцев собралось у ворот и заглядывало на нас во двор; но
миссионер махнул им рукой не очень ласково, чтоб они шли прочь. "Не может
забыть побоев!" - шепнул мне один из товарищей. Миссионер проводил нас назад
до самого фрегата на нашей шлюпке.
Дорогой адмирал послал сказать начальнику города, что он желает видеть
его у себя и удивляется, что тот не хочет показаться. Велено прибавить, что
мы пойдем сами в замок видеть их двор. Это очень подействовало. Чиновник,
или секретарь начальника, отвечал, что если мы имеем сказать что-нибудь
важное, так он, пожалуй, и приедет.
- Очень важное, - сказали ему.
Он хотел быть на другой день, но шел проливной дождь. Наконец вчера,
7-го февраля, начальник приехал на фрегат с секретарем, помощником,
переводчиком китайского языка и маленькою свитою. Он был высокий, седой
старик, не совсем патриархальной наружности, с красным носом и вообще - увы,
прощай, идиллия! - с следами сильного невоздержания на лице, с изломанными
чертами, синими и красными жилками на носу и около. Он говорил сиплым и
пискливым голосом. Товарищ его - высокий и здоровый мужчина, лет 50-ти, с
черной, длинной и жидкой, начинающейся с подбородка, как у всех у них,
бородой. Прочие так себе, все здоровой наружности, свежие. У губернатора
пучок на голове был проткнут золотой, у помощника и переводчика серебряной,
а у прочих медной шпилькой. За первым сидел мальчик лет шестнадцати и
беспрестанно набивал ему трубку, а тот давал ему подачки: бисквиты, наливку,
которою его потчевали. Он подарил адмиралу два каких-то торта, а ему дали
большой самовар, стеклянной посуды и еще прежде послали сукна на халат за
присланную живность и зелень. Показывали ему японские подарки и, между
прочим, подаренную адмиралу саблю.
- А у вас есть сабли? - спросили его.
- Нет.
- Какое же у вас оружие?
- А вот, - отвечал он, показывая веер.
Его поблагодарили за доставку провизии, и особенно быков и рыбы, и
просили доставлять - разумеется, за деньги - вперед русским судам всё, что
понадобится. Между прочим, ему сказано, что так как на острове добывается
соль, то может случиться, что суда будут заходить за нею, за рисом или
другими предметами: так нельзя ли завести торговлю?
- Нет, нет! у нас производится всего этого только для самих себя, - с
живостью отвечал он, - и то рис едим мы, старшие, а низший класс питается
бобами и другими овощами.
- Да еще мы просим сказать жителям, - продолжали мы, - чтоб они не
бегали от нас: мы им ничего не сделаем.
- Они бегают оттого, что европейцы редко заходят сюда, и наши не
привыкли видеть их. Притом американцы, бывши здесь, брали иногда с полей
горох, бобы: если б один или несколько человек сделали это, так оно бы
ничего, а когда все...
Мы уверили его, что наши не дотронутся ни до чего.
- Да, сделайте милость, - продолжал переводчик, - насчет женщин тоже...
Один американец взял нашу женщину за руку; у нас так строго на этот счет,
что муж, пожалуй, и разведется с нею. От этого они и бегают от чужих.
Какова нравственность: за руку нельзя взять! В золотой век, особенно в
библейские времена и при Гомере, было на этот счет проще!
Мы съехали после обеда на берег, лениво и задумчиво бродили по лесам,
или, лучше сказать, по садам, зашли куда-то в сторону, нашли холм между
кедрами, полежали на траве, зашли в кумирню, напились воды из колодца, а
вечером пили чай на берегу, под навесом мирт и папирусов, - словом, провели
вечер совершенно идиллически.
Погода здесь во всё время нашего пребывания была непостоянная: то дует
северный муссон, иногда свежий до степени шторма, то идет проливной,
безотрадный дождь. Зато чуть проглянет солнце - всё становится так
прозрачно, ясно, так млеет в радости... У нас, однако ж, было довольно
дурной погоды - такой уж февраль здесь.
С кораблем, везущим эмигрантов, всё истории. Третьего дня он стал было
сниматься с якоря и сел на мель. С наших судов подали ему немедленную
помощь: не будь этого, он бы скоро не снялся и при первом свежем ветре
разбился бы в щепы; он и сам засвидетельствовал это. Наши ездили туда на
корабль и рассказывают, что такой нечистоты, неурядицы, шума, хаоса и
представить себе нельзя. Корабль большой, а матросов всего человек двадцать,
и то инвалиды. Едва достает рук управляться с парусами, а толпящиеся на
палубе китайцы мешают им пошевелиться. Крик и шум так велики, что слышно у
нас. Чтоб облегчить судно и помочь ему сняться с мели, всех китайцев и
китаянок перевезли часа на два к нам. Их поместили на баке и шкафуте и
отгородили веревкой. Много очень высоких и хорошо сложенных мужчин. Женщины
большею частью молодые и всё девицы, от четырнадцати до двадцати лет. Одна
обращала на себя особенное внимание. Она, как кажется, была тут старшая,
вроде начальницы, как и у мужчин были тоже старшины. Звали ее Ача. Она
нехороша собой, но лицо, однако ж, привлекательно. Она была бойкая женщина и
говорила по-английски почти как англичанка. На ней было широкое и длинное
шелковое голубое платье, надетое как-то на плечо, вроде цыганской шали,
белые чистые шаровары; прекрасная, маленькая, но не до уродливости нога,
обутая по-европейски. Она сидела на станке пушки, бойко глядела вокруг и
беспрестанно кокетничала ногой, выставляя ее напоказ. Прочие женщины сидели
в куче на полу. Мужчины, которых было гораздо больше, толпились, как стадо.
Мы расспрашивали Ачу, где она выучилась по-английски и зачем едет в
Калифорнию. Она сказала, что едет обратно, что прожила уж три года в
Сан-Франциско; теперь ездила на четыре месяца в Гонконг навербовать женщин
для какого-то магазина... Мужчины ехали для грубых работ.
Наконец корабль сошел с мели, и китайцев увезли обратно. Он, однако ж,
не ушел за противным ветром.
Третьего дня оба миссионера явились в белых холстинных шляпах, в белых
галстухах и в черных фраках, очень серьезные, и сказали, что они имеют
сообщить что-то важное. "На купеческом судне китайцы не слушаются шкипера",
- объявили они и просили потребовать китайских старшин и спросить, чем они
недовольны. По вызову адмирала явились трое китайцев, нарядно одетые,
благовидной наружности. Они сказали, что им отказывают в воде; что когда они
подходили к бочке, матросы кулаками толкали их прочь. "От этого вышли ссоры,
- прибавили они, - и больше ничего". Им представили всю опасность их
положения, если б они не исполняли требований шкипера, прибавив, что в море
надо без рассуждений делать всё, чего он потребует.
- Так, знаем, - отвечали они, - мы просим только раздавать сколько
следует воды, а он дает мало, без всякого порядка; бочки у него текут, вода
пропадает, а он, отсюда до Золотой горы (Калифорнии), никуда не хочет
заходить, между тем мы заплатили деньги за переезд по семидесяти долларов с
человека.
Их помирили, заставив китайцев подписать условие слушаться, а шкиперу
посоветовали завести побольше порядка и воды, да не идти прямо в
Сан-Франциско, а зайти на Сандвичевы острова. Так и расстались с ними.
Вечером видели еще, как Ача прогуливалась с своими подчиненными по берегу.
Третьего дня корабль ушел; шкипер и миссионеры не знали, как и благодарить
начальство нашего судна. Наши матросы помогли ему сняться и с якоря: он один
не управился бы. Когда эта громада, битком набитая народом, нечистая,
некрашеная, в беспорядке, как наружном, так и внутреннем, тихо неслась мимо
нас, мы стояли наверху и следили за ней глазами.
- Дойдет ли? - сказал я с сомнением.
- До'йдет, - с уверенностью отвечал стоявший подле меня матрос, сильно
ударяя на о, - отчего не до'йти, до'йдет!
Вчера, 8-го, и мы в последний раз съехали на берег. Романтики, взяв по
бутерброду, отправились с раннего утра, другие в полдень, я, с капитаном
Лосевым, после обеда, и все разбрелись по острову. Мы не пошли ни в деревню
Бо-Тсунг, ни на большую дорогу, а взяли налево, прорезали рощу и очутились в
обработанных полях, идущих неровно, холмами, во все стороны. С одного холма
мы любовались окрестностью; мы очутились как будто среди зеленого
волнующегося моря: ничего кругом, кроме зелени. Мы шли по тропинкам, мимо
возделанных полей, бедных хижин, состоявших из бамбуковых загородок. Кругом
их огороды. У хижин, на рогожках, кучами лежали овощи и сушились на солнце,
между прочим табак, назначенный для жвачки. Табак здесь очень хорош: он
несколько крепче и темнее японского; тот чересчур нежен и слаб. Мы шли одни.
Сначала за нами по улице следила толпа каких-то провожатых, но они кинули
нас, лишь только мы поворотили в поля. Тропинки шли то вверх, на холмы, то
спускались в овраги. Жар заставил нас оставить поля и искать тени в густых
аллеях. Мы вошли в переулки деревенек - везде одно и то же. Жители пугались
менее прежнего; ребятишки с улыбкой кланялись в пояс, заигрывали и вдруг с
хохотом разбегались в стороны, лишь только тронешь одного.
Мы вышли к большому монастырю, в главную аллею, которая ведет в
столицу, и сели там на парапете моста. Дорога эта оживлена особенным
движением: беспрестанно идут с ношами овощей взад и вперед или ведут лошадей
с перекинутыми через спину кулями риса, с папушами табаку и т. п. Лошади
фыркали и пятились от нас. В полях везде работают. Мы пошли на сахарную
плантацию. Она отделялась от большой дороги полями с рисом, которые были
наполнены водой и походили на пруды с зеленой, стоячей водой.
Мы обошли поле сахарного тростника вокруг. Он растет слишком часто; в
других местах его сажают реже. Он высок, как добрый кустарник. Тут же его
резали и таскали на ближайший холм в пресс, приводимый в движение быком. За
тростником я увидел кучу народа. "Что там такое делается?" - спросили мы
друг друга. Пригляделись и видим, что двое наших матросов взяли из рук
ликейцев инструмент, вроде согнутого под прямым углом заступа, и преусердно
взрывали им гряды с сладким картофелем. Комы земли и картофель так и летели
по сторонам, а ликейцы, окружив их, смотрели внимательно на работу.
"Вот, ишь ты! вот! вот!" - слышалось при каждом ударе.
Мы отправились на холм, где были вчера, к кумирне. По дороге встретили
толпу крестьян с прекрасными, темными и гладкими, претолстыми бамбуковыми
жердями, на которых таскают тяжести.
Мне хотелось поближе разглядеть такую жердь. Я протянул к одному руку,
чтоб взять у него бамбук, но вся толпа вдруг смутилась. Ликейцы краснели,
делали глупые рожи, глядели один на другого и пятились. Так и не дали.
Я не знаю, с чем сравнить у нас бамбук, относительно пользы, какую он
приносит там, где родится. Каких услуг не оказывает он человеку! чего не
делают из него или им! Разве береза наша может, и то куда не вполне, стать с
ним рядом. Нельзя перечесть, как и где употребляют его. Из него строят
заборы, плетни, стены домов, лодки, делают множество посуды, разные мелочи,
зонтики, вееры, трости и проч.; им бьют по пяткам; наконец его едят в
варенье, вроде инбирного, которое делают из молодых веток.
Едва мы взошли на холм и сели в какой-то беседке, предшествующей
кумирне, как вдруг тут же, откуда-то из чащи, выполз ликеец, сорвал в
палисаднике ближайшего дома два цветка шиповника, потом сжался, в знак
уважения к нам, в комок и поднес нам с поклоном. Он, конечно, имел
приказание следить за нами издалека. Еще к нам пришел из дома мальчик, лет
двенадцати, и оба они сели перед нами на пятках и рассматривали пристально
нас, платья наши, вещи. Лосев вынул записную книжку, а я нарисовал в ней
фигуру мальчика, вырвал рисунок из книжки и отдал ему. Что это за рисунок!
Моему рисовальному учителю, конечно, и в голову не приходило, чтоб я
показывал свое искусство на Ликейских островах. Мальчик был в восторге. Мы
дали им сигар, отдали огниво, сверх того я дал старшему доллар. Он вынул
из-за пазухи каш (маленькую медную китайскую монету) и смотрел то на нее, то
на доллар. Я старался объяснить ему, что таких монет в долларе тысяча
четыреста. Ни в Китае, ни у них другой монеты не водится. Американцы стали
вводить испанские доллары в употребление. Мы долларами платили в Китае за
провизию. Мальчик принес в маленьком чайнике чаю, который, впрочем, не имел
никакого вкуса. Мы посидели с полчаса в беседке, окруженной рядом высоких
померанцевых и других дерев, из породы мирт.
Уже вечерело, когда мы вышли на большую дорогу. Здесь встретил нас
Унковский и подговорил ехать с ним в вельботе, который ждал его в Напе.
"Недалеко", - сказал он. Мы пошли налево, через другой мост, через лес,
поле, наконец по улицам - конца не было. Идучи мимо этих полей, где прорыты
канавки, сделаны стоки, глядя на эту правильность и порядок, вы примете
остров за образцовую ферму или отлично устроенное помещичье имение. В полях
и из некоторых домов несло, как в Китае, удобрением, которое заготовляется в
ушатах. Удобрение это состоит из всякого рода нечистот, которые сливаются в
особые места, гниют, и потом, при посевах, ими поливают поля, как я видел в
Китае. Говорят, это лучше нашего способа удобрения. "Сорных трав меньше", -
сказал Лосев, большой агроном.
Мы шли, шли в темноте, а проклятые улицы не кончались: всё заборы да
сады. Ликейцы, как тени, неслышно скользили во мраке. Нас провожал тот же
самый, который принес нам цветы. Где было грязно или острые кораллы мешали
свободно ступать, он вел меня под руку, обводил мимо луж, которые, видно,
знал наизусть. К несчастью, мы не туда попали, и, если б не провожатый, мы
проблуждали бы целую ночь. Наконец добрались до речки, до вельбота, и
вздохнули свободно, когда выехали в открытое море.
Адмирал хотел отдать визит напакианскому губернатору, но он у себя
принять не мог, а дал знать, что примет, если угодно, в правительственном
доме. Он отговаривался тем, что у них частные сношения с иностранцами
запрещены. Этим же объясняется, почему не хотел принять нас и нагасакский
губернатор иначе как в казенном доме.
Но довольно Ликейских островов и о Ликейских островах, довольно и для
меня и для вас! Если захотите знать подробнее долготу, широту места,
пространство, число островов, не поленитесь сами взглянуть на карту, а о
нравах жителей, об обычаях, о произведениях, об истории - прочтите у Бичи, у
Бельчера. Помните условие: я пишу только письма к вам о том, что вижу сам и
что переживаю изо дня в день.
Сегодня мы ушли и вот качаемся теперь в Тихом океане; но если б и
остались здесь, едва ли бы я собрался на берег. Одна природа да животная,
хотя и своеобразная, жизнь, не наполнят человека, не поглотят внимания:
остается большая пустота. Для того даже, чтобы испытывать глубже новое, не
похожее ни на что свое, нужно, чтоб тут же рядом, для сравнения, была
параллель другой, развитой жизни.




V




МАНИЛА

От Лю-чу до Манилы



Манильский залив. - Островки Коррехидор, Конь и Монахиня. - Вход на
рейд. - Река Пассиг. - Улицы, лавки, отель. - Предместье Бинондо и старый
город. - Тагалы, китайцы, метисы и испанцы. - Окрестности. - Растительность.
- Плантации. - Кальсадо. - Французские миссионеры. - Изделия из соломы и
ананасных волокон. - Церкви Санта-Круц и Мигель. - Ученье солдат. - Женщины.
- Ящерицы в домах. - Ванны. - Визиты к испанцам. - Табачная фабрика. -
Французский епископ. - Испанский монастырь. - Собор. - Богомольцы и
проповедники. - Петушьи бои. - Породы деревьев. - Канатная фабрика. - Запас
сигар. - Дамы на фрегате. - Происхождение слов "Люсон" и "Манила". - Красота
природы. - Географическая, историческая и статистическая заметка о
Филиппинских островах.

9-го февраля, рано утром, оставили мы Напакианский рейд и лавировали,
за противным ветром, между большим Лю-чу и другими, мелкими Ликейскими
островами, из которых одни путешественники назвали Ама-Керима, а миссионер
Беттельгейм говорит, что Ама-Керима на языке ликейцев значит: вон там дальше
- Керима. Сколько по белу свету ходит переводов и догадок, похожих на это!
Транспорт "Князь Меншиков" и корвет "Оливуца" получили приказание идти
вперед, а шкуна "Восток" послана осмотреть и, по возможности, описать
островок, открытый лейтенантом Панафидиным под 25є <северной> широты. 10-е
число мы всё лавировали день и ночь против S ветра и подались вперед не
более сорока миль; зато 11-го, в 8 часов утра, подул чересчур свежий NO.
Началась качка. У марселей взяли три рифа и спустили брам-стеньги. Неслись
по одиннадцати узлов на фордевинд. Не люблю я фордевинда, или фордака, как
Фаддеев называет этот ветер: он дует с кормы, следовательно, реи и паруса
ставятся тогда прямо. Судно, держась на одном киле, падает то на правую, то
на левую сторону.
11-го числа, часов в 9 вечера, мы пересекли Северный тропик.
Становилось темно. Ночью ни зги не видать; небо заволокло тучами; ветер
ревет; а часа в два ночи надо было проходить сквозь группу островов Баши, ту
самую, у которой 9-го и 10-го июля прошлого года нас встретил ураган. Хотя
пролив, через который следовало идти, имеет в ширину до 19 миль, но в
темноте поневоле в голову приходят разные сомнения, например, что могла быть
погрешность в карте или течением отнесло от курса, тогда можно наткнуться...
К счастью, утром погода была ясная и позволила сделать верную обсервацию. В
сказанный час, даже в темноте, увидели берег, промчались через пролив
благополучно - и вот мы опять в Китайском море.
Сегодня, 12-го, какая погода! Море еще у Лю-чу было синее, а теперь, в
тропиках, и подавно. Солнце печет иногда до утомления, как у нас бывает
перед грозой. Теплота здесь напитана разными запахами; солнце проникает
всюду. Появились летучие рыбы, с сельдь величиною; они летают во множестве
стаями и поодиночке.
Ночью несколько стихло; мы отдохнули от качки и спали хорошо. Шли узлов
по девяти, при мягком и теплом ветре, который нежит нервы, как купанье.
После обеда вдруг, откуда ни возьмись, задул крепкий, но попутный ветер с
берега, который был виден влево: это берег Люсона. Остров этот очень велик;
от северной его оконечности до Манилы считают с лишком триста миль, а еще
сколько от Манилы до южной оконечности! У кого ни посмотришь, описание
Манилы в руках. Все заранее обольщают себя мечтами, кто - увидеть природу,
еще роскошнее виденной, кто - новых жителей, новые нравы, кто льстится
встретиться с крокодилом, кто с креолкой, иной рассчитывает на сигары; тот
хочет заказать белье из травяного холста; у всех различные желания. Барон
Крюднер заглядывает во все путешествия и мучится, что ничего нет об отелях:
чего доброго, пожалуй, их нет совсем!
Звезды великолепны; море блещет фосфором. На небе первый бросился мне в
глаза Южный Крест, почти на горизонте. Давно я не видал его. Вот и наша
Медведица; подальше Орион. Небо не везде так богато: здесь собрались
аристократы обоих полушарий.
Часов с шести вечера вдруг заштилело, и мы вместо 11 и 12 узлов тащимся
по 11/2 узла. Здесь мудреные места: то буря, даже ураган, то штиль. Почти
все мореплаватели испытывали остановку на этом пути; а кто-то из наших от
Баши до Манилы шел девять суток: это каких-нибудь четыреста пятьдесят миль.
Нам остается миль триста. Мы думали было послезавтра прийти, а вот...
Вам, конечно, случалось осматривать картинную галерею какого-нибудь
любителя: он перед некоторыми своими дорогими картинами останавливает вас
так долго, что картина даже... надоедает. Вот этак подчас казалось и нам в
штиль, при тишине моря и синеве неба. А ведь как хорошо, красиво это
безукоризненно чистое и голубое небо, синяя, беспредельная гладь моря,
влажно-теплый береговой воздух! Но и морская поэзия надоест, и тропическое
небо, яркие звезды: помянешь и майские петербургские ночи, когда, к
полуночи, небо захочет будто бы стемнеть, да вдруг опять засветлеет, точно
ребенок нахмурится: того и гляди заплачет, а он вдруг засмеялся и пошел
опять играть!..
Вдали, видишь, качаются три судна, как мы же, обезветренные, да синеет,
как туча, берег Люсона. На палубе бездействие; паруса стоят неподвижно;
ученье делать нет возможности от жара. Сегодня воскресенье; после обедни мы
стояли на юте и смотрели вдаль. Вот мимо пронеслось стадо дельфинов: сначала
плыл один - наруже видно было только острое черное перо. Вскоре появились
они во множестве, переваливаясь с волны на волну. Еще большая акула долго
следила за фрегатом. Ей два раза бросали крюк с наживой; два раза она
хватала его, и один раз уже потащили было ее вверх, но крюк сломался. Среди
бездействия и эти мелочи кажутся занимательны! Завтра новолуние: ожидают
перемен, крепких ветров. Сегодня началась масленица; все жалеют, что не
поспеют на карнавал в Манилу.
16-го мы наконец были у входа в Манильский залив, один из огромнейших в
мире. Посредине входа лежит островок Коррехидор с маяком. Слева подле него
торчат, в некотором от него и друг от друга расстоянии, голые камни Конь и
Монахиня; справа сплошная гряда мелких камней. Мы, лавировкой, часов в шесть
вечера вошли в залив. От Коррехидора отделилась было шлюпка и пошла на нас,
чтоб, вероятно, "узнать о здоровье". Но где ей за нами! Мы шли по 9-ти
узлов, обогнали какое-то странное, не то китайское, не то индийское, судно и
часу в десятом бросили якорь на Манильском рейде, верстах в пяти от берега.
Мы подбирались к рейду тихо, осторожно, и ветер притих; настала ночь.
Вы не знаете тропических ночей, светлых без света, теплых, кротких и
безмолвных. Ни ветерка, ни звука. Дрожат только звезды. Между Южным Крестом,
Канопусом, нашей Медведицей и Орионом, точно золотая пуговица, желтым светом
горит Юпитер. Канопус блестит, как брильянт, и в его блеске тонут другие
бледные звезды корабля Арго, а всё вместе тонет в пучине Млечного Пути. Что
это за роскошь!.. Но чу! колокол! Давно я не слыхал благовеста. Густые и
протяжные звуки разнеслись по рейду и смолкли. Я смотрел на городские огни:
всё кругом их таилось в сумраке. У меня на душе зашевелилось приятное
чувство любопытства; в воображении поднялись из праха забвения картины и
образы католического юга. Мне захотелось вдруг побывать в древнем монастыре,
побродить в сумраке церквей, поглядеть на развалины, рядом с свежей зеленью,
на нищету в золотых лохмотьях, на лень испанца, на красоту испанки - чувства
и картины, от которых я было стал уставать и отвыкать.
Но говорят и пишут, между прочим американец Вилькс, француз Малля
(Mallat), что здесь нет отелей; что иностранцы, после 11-ти часов, удаляются
из города, который на ночь запирается, что остановиться негде, но что зато
все гостеприимны и всякий дом к вашим услугам. Это заставляет задумываться:
где же остановиться, чтоб не быть обязанным никому? есть ли необходимые для
путешественника удобства?
Устал я. До свидания; авось завтра увижу и узнаю, что такое Манила. Мы
сделали от Лю-чу тысячу шестьсот верст от 9-го до 16-го февраля... Манила!
добрались и до нее, а как кажется это недосягаемо из Петербурга! точно так
же, как отсюда теперь кажется недосягаем Петербург - ни больше ни меньше. До
свидания. Расскажу вам, что увижу в Маниле.

Февраль 1854 г.
Лишь только встали мы утром 16 февраля, я вышел на ют смотреть Манилу.
"Где же она?" - думал я, поглядев вокруг себя: пусто! Мы, по-вчерашнему, в
море; вдали синеют берега; это мы видели всякий день, идучи под берегом
Люсона. "Да где же Манила?" - спрашиваю. "А вон, вон", - говорит дед,
показывая пальцем вдаль. "Да вы не туда смотрите; вон где!" - прибавляет он,
повертывая меня за плечо. Вижу едва заметную кайму берега; на нем что-то
белеет: не то домы, не то церкви; сзади, вдалеке, горы. "Так это Манила?" -
"Да; а вон Кавита", - говорит дед, повертывая меня опять плечом вправо,
почти назад от Манилы. Но там уж ничего не видать: ни домов, ни церквей.
Снится как будто во сне полоса берега, да между этой полосой и нашим
фрегатом виден трепещущий парус рыбачьей лодки. Недалеко от нас стояли
французский военный пароход "Сolbert" и несколько купеческих судов. "А
Манилы все-таки не видать!" - сказал я. "Еще бы видеть! - возразил дед, - мы
в двух с половиною милях от нее". - "А ближе разве нельзя стать?" - спросил
я. "С нашим фрегатом... что вы! тут глубина пойдет шесть да пять сажен.
Другое дело купеческие суда - те и в реку входят".
"На берег кому угодно! - говорят часу во втором, - сейчас шлюпка идет".
Нас несколько человек село в катер, все в белом, - иначе под этим солнцем
показаться нельзя - и поехали, прикрывшись холстинным тентом; но и то жарко:
выставишь нечаянно руку, ногу, плечо - жжет. Голубая вода не струится
нисколько; суда, мимо которых мы ехали, будто спят: ни малейшего движения на
них; на палубе ни души. По огромному заливу кое-где ползают лодки, как
сонные мухи.
По мере нашего приближения берег стал обрисовываться: обозначилась
серая, длинная стена, за ней колокольни, потом тесная куча домов. Открылся
вход в реку, одетую каменной набережной. На правом берегу, у самого устья,
стоит высокая башня маяка.
Река Пассиг - славная, быстрая река; на ней много движения. Берега
заставлены, в два-три ряда, судами, джонками, лодками, так что мы с трудом
пробирались и не раз принуждены были класть весла по борту. На судах
деятельность: выгрузка, нагрузка; сейчас видно, что это большой порт.
Некоторые корабли лежат почти на боку и чинятся. Всюду гомозятся за работой
красно-смуглые, голые тела: всё индийцы. На левом берегу крепость. "Вот
Манила и есть! - сказал, указывая на крепость, барон Крюднер, который уж был
у губернатора, - это испанский город; тут все власти". - "А это что ж?" -
спросили мы, указывая на противоположный берег. - "Это предместье Бинондо;
тут торговля, иностранцы". Вот пока всё, что я узнал.
"Куда ж пристать?" - "Вот одна пристань, а другая там, дальше где-то, у
моста". - "Так пристанем к ближайшей!" - сказал кто-то. "Отчего ж к
ближайшей? - возразил другой, - уж заберемся подальше". - "И здесь хорошо".
Стали спорить; большинство решило пристать немедленно; но тут течением
потащило нас на мель, на праздно валявшиеся в тине якоря. "Клади лево руля!
лево руля!" - говорил один. "Отталкивайся, бери правей... - командовал
другой, - вот так! теперь пристанем". - "Да нет, поедемте туда, к той
пристани!" - решили многие - и поехали. А пристать следовало тут, как мы
после увидели.
Мы продолжали плыть по реке. На одном берегу ряд грязноватых пакгаузов,
домов, длинных заборов; зелени нигде не видать; изредка выбегают на солнце
из-за каменной ограды два-три банановые листа. Направо, у крепости, растет
мелкая трава; там бегают с криком ребятишки; в тени лежат буйволы, с
ужаснейшими, закинутыми на спину рогами, или стоят по горло в воде. На стене
ходят часовые с большими эполетами из красной бахромы, в уланских киверах и
в суконных мундирах с перевязью. "Крепость славно укреплена", - говорили
наши, рассматривая артиллерию и толщину стен.
Но вот и мост. Насилу продрались мы, между судов и лодок, к каменным
ступеням пристани и вышли на улицу. Ух, как душно! Нас охватил горячий и
удушливый воздух: точно в пекарню вошли. "Ужели это Манила? - говорил один
из наших спутников, помоложе, привыкший с именем Манилы соединять что-то
цветущее, - да где же роскошь, поэзия?.. Ах, как нехорошо пахнет!" - вдруг
прибавил он. Пахло в самом деле нехорошо. Мы вошли в улицу, состоящую из
сплошного ряда лавок, и вдруг угадали причину запаха: из лавок выглядывали
бритые досиня китайские головы и лукавые физиономии. Прямые азиатские жиды:
где их нет? и всюду разносят они запах чесноку, сандального дерева и
растительного масла. Здесь они, однако ж, почище, нежели в Сингапуре и
Гонконге, и лавки у них поопрятнее, похожи на наши гостиные дворы, только с
жильем вверху. Здесь меньше кузнецов, столяров; не видать, чтоб жарили и
пекли на улице. Но голых много. Неприятно видеть эти белые и дряблые тела:
точно провизия какая-нибудь выставлена напоказ между частью баранины и
окороком ветчины.
Мы искали, кого бы спросить о французской отели, о которой слышали
утром, о том, можно ли поселиться в ней, иметь экипаж и т. п. На улице
никого; редко пробежит индиец или китаец с ношей, и опять улица опустеет.
Только собаки да свиньи лежат кое-где у забора в тени. Мы обращались и к
китайцам, и к индийцам с вопросом по-английски и по-французски: "Где отель?"
Встречные тупо глядели на нас или отвечали вопросом же: "Signor?" Мы стали
ухитряться, как бы, не зная ни слова по-испански, сочинить испанскую фразу.
После довольно продолжительной конференции наконец сочинили пять слов,
которые долженствовали заключать в себе вопрос: "Где здесь французская
отель?" С этим обратились мы к солдату, праздно стоявшему в тени какого-то
желтого здания, похожего на казармы. Другой солдат стоял на часах. Первый
поглядел на нас, подумал и повел по китайским рядам. Из лавок на нас несло
попеременно мылом, сапожным товаром, пряностями, чаем и т. п. Наконец солдат
привел нас на какой-то двор, на котором было множество колясок и лошадей.
Кучера, чистившие их, посмотрели вопросительно на нас, а мы на них, потом
все вместе на солдата: "Что это мы сказали ему?" - спросил один из нас в
тоске от жара, духоты и дурного запаха на улицах. "Верно что-нибудь хорошее,
что он нас в конюшню привел!" - "А всё же вышло что-нибудь да по-испански:
недаром же он привел сюда", - прибавил кто-то в утешение. "Франческа,
франческа", - повторили мы солдату. Один из кучеров тоже что-то сказал ему,
и тот повел нас опять по рядам. Улица была прекрасная; лавки, чем дальше
шли, тем лучше. Наконец проводник остановился перед одной дверью и указал
нам войти туда.
Мы очутились в европейском магазине, но в нем царствовал такой
эклектизм, что ни за что не скажешь сразу, чем торгует хозяин. Тут стояло
двое-трое столовых часов, коробка с перчатками, несколько ящиков с вином,
фортепьяно; лежали материи, висели золотые цепочки, теснились в куче
этажерки, красивые столики, шкапы и диваны, на окнах вазы, на столе какая-то
машина, потом бумага, духи. Мы имели время рассмотреть всё, потому что в
магазине никого не было и никто не шел к нам. Минут через пять уже появился
молодой, высокий, белокурый, очень красивый француз, по обыкновению
изысканно одетый, и удивился, найдя нас тут. За ним вышла немолодая,
невысокая, очень некрасивая француженка, одетая еще изысканнее. Она тоже с
удивлением посмотрела на нас. Мы заговорили все вместе, и хозяева тоже. Мы
стали горько жаловаться на жар, на духоту, на пустоту на улицах, на то, что
никто, кроме испанского, другого языка не разумеет и что мы никак не можем
найти отели. Они усердно утешали нас тем, что теперь время сьесты, - все
спят, оттого никто по улицам, кроме простого народа, не ходит, а простой
народ ни по-французски, ни по-английски не говорит, но зато говорит
по-испански, по-китайски и по-португальски, что, перед сьестой и после
сьесты, по улицам, кроме простого народа, опять-таки никто не ходит, а
непростой народ всё ездит в экипажах и говорит только по-испански. "Отель, -
прибавили они в последнее утешение нам, - точно есть: содержит ее француз
monsieur Демьен, очень хороший человек, но это предалеко отсюда. Вот, не
угодно ли, вас проводит туда кули, а вы заплатите ему за это реал или,
пожалуй, больше".
Француженка, в виде украшения, прибавила к этим практическим сведениям,
что в Маниле всего человек шесть французов да очень мало американских и
английских негоциантов, а то всё испанцы; что они всё спят да едят; что сама
она католичка, но терпит и другие религии, даже лютеранскую, и что хотела бы
очень побывать в испанских монастырях, но туда женщин не пускают, - и при
этом вздохнула из глубины души. "А много монахов в Маниле?" - спросил я. "On
ne voit que зa, monsieur",* - отвечала она. На прощанье хозяева просили
удостоить их посещением, если понадобится нам - мебель.

* Только их и видишь, сударь - фр.

Опять пошли мы кочевать, под предводительством индийца или, как
называет Фаддеев, цыгана, в белой рубашке, выпущенной на синие панталоны, в
соломенной шляпе, босиком, по пустым улицам, стараясь отворачивать от многих
лавочек, откуда уж слишком пахло китайцами.
Пока мы шли под каменными сводами лавок, было сносно, но лавки
кончились; началась другая улица, пошли перекрестки, площади; надо было
проходить по открытым местам. Зонтик оказался слабою защитою; ноги горели в
ботинках. Мы прошли мимо моста, у которого пристали; за ним видна большая
церковь; впереди, по новой улице, опять ряды лавок, гораздо хуже, чем в той,
где мы были. Попадались всё те же индийцы и китайцы, изредка метисы и одна
метиска с распущенной по спине мокрой косой, которую она подставляет под
солнце посушить после купанья.
Метисы - это пересаженные на манильскую почву, с разных других мест,
цветки, то есть смесь китайцев, испанцев и других племен с индийцами.
Испанские метисы одержимы желанием прослыть, где есть случай, испанцами - но
это невозможно: чересчур смуглые лица, чересчур черные волосы обличают
неиспанскую кровь на каждом шагу. Они и сами понимают это и смиряются.
Женщины присвоили себе и особенный костюм: ярко полосатую и даже пеструю
юбку и белую головную мантилью, в отличие от черной, исключительного
головного убора испанок pur sang*. Испанцы так дорожат привилегией родиться
и получить воспитание на своем полуострове, что уже родившиеся здесь, от
испанских же родителей, дети на несколько процентов ценятся ниже против
европейских испанцев в здешнем обществе. Одна молодая испанка... Но ведь это
я всё узнал не дорогой к трактиру, а после: зачем же забегать? Расскажу,
когда дойдет очередь, если не... забуду.

* чистокровных - фр.

Улицы, домы, лавки - всё это провинциально и похоже на все в мире, как
я теперь погляжу, провинциальные города, в том числе и на наши: такие же
длинные заборы, длинные переулки без домов, заросшие травой, пустота,
эклектизм в торговле и отсутствие движения.
У одного переулка наш вожатый остановился, дав догнать себя, и пошел
между двумя заборами, из-за которых выглядывали жарившиеся на солнце бананы.
В этом переулке совсем не видно было домов, зато росло гораздо больше травы,
в тени лежало гораздо более свиней и собак, нежели в других улицах. Наконец
вот и дом, один; вдали, уж на загибе, другой - и только. "Да скоро ли
кончится этот путь?" - говорили мы, донельзя утомленные жаром. Тагал
остановился у первого из домов, у довольно грязных ворот. "Fonda!" - сказал
он, указывая рукой во двор. Мы недоверчиво заглянули туда - и что же: опять
коляски и лошади. "Что ж это значит: смеются, что ли, над нами?" - ворчали
мы. "Fonda!" - твердил упрямо тагал. "Так что ж, что "fonda"? веди нас в
отель!" - кричали мы, кто по-французски, кто по-английски. К счастью, вышел
какой-то молодой человек и объявил по-английски, что это фунда, то есть
отель и есть. "А лошади, коляски - что это значит?" - сердито спрашивали мы.
"Хозяин содержит и экипажи", - отвечал он.
Мы успокоились и спрятались под спасительную тень, пробежав двор,
наполненный колясками и лошадьми, взошли на лестницу и очутились в огромной
столовой зале, из которой открытая со всех сторон галерея вела в другие
комнаты; далее следовали коридоры с нумерами. О, роскошь! солнца нет; везде
сквозной ветер; но, к сожалению, он не всегда здесь к вашим услугам. У нас,
на севере, велят избегать его, а здесь искать. Отель напоминала нам
Сингапур: такие же длинные залы, длинный стол и огромный веер, прикрепленный
к потолку. Везде задвижные рамы во всю величину окна. Есть и балкон или
просто крыша над сараями, огороженная бортами, как на кораблях, или, лучше
сказать, как на... балконах.
На нас с любопытством поглядывала толпа слуг-индийцев, большею частью
мальчишек. Впрочем, тагалы вообще невысоки ростом и моложавы на вид.
"Лимонаду!" - спросили мы, и вся толпа слуг разом бросилась вон, так что
пол, столы, стулья - всё заходило в зале. Тут я разглядел, что полы, потолки
- всё это выстроено чересчур на живую нитку. Я сквозь щели досок на полу
видел, что делается на дворе; каждое слово, сказанное внизу, слышно в
комнате, и обратно. Разглядел я еще, что в рамах нет ни одного стекла, а
вместо их что-то другое. "Слюда!" - сказал один из нас. "Нет, это жесть, -
решил другой, - посмотрите, какая крепкая!"
Слуги вбежали, как лошади, с таким же шумом, с каким ушли, и принесли
несколько бутылок лимонаду. Мы жадно напали на лимонад и потом уже спросили,
где хозяин и можно ли его видеть. Опять они с оглушиельным топотом
шарахнулись вон. Явился хозяин, m-r Demien, лет 35-ти, приятной наружности,
с добрым лицом, в белой куртке и соломенной шляпе, вежливый, но не
суетливый, держит себя очень просто, но с достоинством, не болтун и не
хвастун, что редко встретишь в французе. Он объявил, что за полтора пиастра
в сутки дает комнату со столом, то есть с завтраком, обедом, ужином; что он
содержит также и экипажи; что коляска и пара лошадей стоят в день два
пиастра с половиной, а за полдня пиастр с четвертью; что завтракают у него в
десять часов, обедают в четыре, а чай пьют и ужинают в восемь. "Впрочем, у
меня когда хотите, тогда и дадут есть, comme chez tous les mauvais
gargotiers*", - прибавил он. "Excellent, monsieur Demien"**, - сказал барон
Крюднер в умилении.

* как у всех плохих кабатчиков - фр.
** Превосходно, господин Демьен - фр.

"Скажите, пожалуйста, - начали мы расспрашивать хозяина, - как бы
посмотреть город?" - "Можно, - отвечал он, - вы что хотите видеть?" -
"Прежде всего испанский город, достопримечательности". - "Можно". - "Церкви,
например?" - "Можно". - "Так велите же дать лошадей, мы бы поехали..." -
"Церкви видеть нельзя: они заперты", - сказал Демьен. "Когда ж служат в
них?" - "До восьми часов утра; позже - жарко". - "Ну, фабрику сигар можно
видеть?" - "Нет, надо до одиннадцати часов утра; к полудню все расходятся
отдыхать: жарко. Да у вас есть позволение от губернатора?" - "Позволение?" -
спросили мы. "Да?" - "Нет". - "Впрочем, если у вас есть кто-нибудь знакомый
в городе, то вас проведут, по знакомству с директором".
Мы призадумались перед этими неожиданными помехами. "Еще нам хотелось
бы съездить внутрь острова: посмотреть, например, грот Св. Маттео, лагуны...
можно ли у вас достать лошадей?" - спрашивали мы далее."Можно, сколько
хотите; только здешнее начальство неохотно пускает иностранцев внутрь...
Впрочем, для вас, может быть, губернатор разрешит: вы редкие гости". - "Чем
же это лучше Японии? - с досадой сказал я, - нечего делать, велите мне
заложить коляску, - прибавил я, - я проедусь по городу, кстати куплю
сигар..." - "Коляски дать теперь нельзя..." - "Вы шутите, гocподин Демьен?"
- "Нимало: здесь ездят с раннего утра до полудня, потом с пяти часов до
десяти и одиннадцати вечера; иначе заморишь лошадей". - "Где ж магазин с
сигарами! покажите, мы пешком пойдем". - "Есть один магазин казенный, да там
не всегда бывают сигары... надо на фабрике..." - "Это из рук вон! ведь на
фабрику попасть нельзя?" - "Трудно". - "Где ж берут сигары? мы на улице
видели, все курят". - "В частных лавках есть, да дрянные". - "Нет ли у вас?"
- "Нет, я не держу, потому что здесь всякий сам запасает себе".
Мы пожали плечами, а Демьен улыбался: он наслаждался нашим положением.
"Что ж нам делать теперь - научите". - "А вот отдохните здесь, теперь три
часа, в четыре подадут обед: обедайте, если хотите, а после я тотчас велю
закладывать экипажи, пораньше, для вас, и вы поедете кататься. Сигар я пошлю
купить сейчас же". - "Мы обедали", - отвечали мы. "Завтракали, - поспешно
добавил барон, - почему ж не отобедать? Надо же изучать нравы, обычаи..." -
"А что это у вас вставлено в рамы вместо стекол?" - спросил я хозяина.
"Перламутровые раковины". - "Зачем же?" - "Они мало света пропускают в
комнаты и не принимают в себя жара. Да стекол здесь не напасешься от одних
землетрясений", - прибавил он.
Мы сели у окна, на самом сквозном ветру, и смотрели на огороженный
забором плац с аллеею больших тенистых деревьев, назначенный, по-видимому,
для ученья солдат. Дальше виднелись крыши домов с редкою, выглядывавшею
из-за них зеленью. С другой стороны, с балкона, вид был лучше. Балкон
выходил на Пассиг с движущейся по ней живой панорамой судов, странных лодок,
индийцев. Из-за крепостной стены глядели куполы и кресты церквей. В трактир
приходили и уходили разные лица, всё в белых куртках, индийцы в грязных
рубашках, китайцы без того и без другого. Мимо везли на буйволах разные
клади: видно, буйволы, насчет езды по жаре, не входили в одну категорию с
лошадьми.
В трактире к обеду стало поживее; из нумеров показались сонные лица
жильцов: какой-то очень благообразный, высокий, седой старик, в
светло-зеленом сюртуке, ирландец, как нам сказали, полковник испанской
службы, француз, бледный, донельзя с черными волосами, донельзя в белой
куртке и панталонах, как будто завернутый в хлопчатую бумагу, с нежным
фальцетто, без грудных нот. Потом, несмотря на жар, пришло с улицы несколько
английских шкиперов: что за широкоплечесть! что за приземистость! ноги,
вогнутые внутрь или дугой наружу. Они вчетвером, как толпа буйволов, прошли
по галерее мерно, основательно, так что пол заходил ходенем. Посмотришь ли
на индивидуума этой породы спереди, только и увидишь синюю, толстую,
суконную куртку, такие же панталоны, шляпу и под ней вместо лица круг
красного мяса, с каймой рыжих, жестких волос, да огромные, жесткие, почти
неразжимающиеся кулаки: горе, кому этакой кулак окажет знак вражды или
дружбы! Взглянешь сзади - то же самое, только шляпа вплоть приходится к
плечам. Он неизменим всегда и везде: ни белых курток, ни соломенных шляп,
никаких этих нежностей не знает. Явилось еще несколько лиц, всего человек
двадцать. Слуги проявляли необыкновенную деятельность: они продолжали
бросаться вон и возвращаться бегом, каждый с каким-нибудь блюдом, и скоро
заставили весь стол, так что скатерти стало не видно.
Чего не было за столом! Мяса решительно все и во всех видах, живность
тоже; зелени целый огород, между прочим кукуруза с маслом. Но фруктов мало:
не сезон им.
Стол - смесь английского с французским: зелень, например, вся
приготовлена по-французски, а мясо и рыба поданы по-английски,
неразрезанными; к ним особо опять французские рагу, тут же и сои, пикули.
Хотя все кушанья разом поставлены на стол, но собеседники друг друга не
беспокоили просьбою отрезать того, другого, как принято у англичан. "Зачем
так много всего этого? - скажешь невольно, глядя на эти двадцать, тридцать
блюд, - не лучше ли два-три блюда, как у нас?.." Впрочем, я не знаю, что
лучше: попробовать ли понемногу от двадцати блюд или наесться двух так, что
человек после обеда часа два томится сомнением, будет ли он жив к вечеру,
как это делают иные...
Слуги и за обедом суются как угорелые, сталкивают друг друга с ног,
беснуются и вдруг становятся неподвижно и глядят на вас, прося глазами
приказать что-нибудь еще.
После обеда стало посвежее; все разъехались. Мне подали прекрасную
небольшую коляску, запряженную парой мелких, но прехорошеньких, круглых и
резвых лошадей. "Велите кучеру ехать сначала в Манилу, - сказал я хозяину, -
потом в окрестности, только подальше и позанимательнее". - "А на кальсадо
хотите ехать?" - спросил он. "Что это такое кальсадо?" - "Это гулянье около
крепости и по взморью: туда по вечерам собираются все кататься". - "Ужо,
попозднее", - сказал я. Он долго что-то говорил кучеру, и тот погнал лошадей
еще по горячим улицам, по которым мы утром тащились пешком до отели. Я
прилежно глядел кругом, чтоб скорее освоиться в городе.
Мы промчались по предместью, теперь уже наполненному толпами народа,
большею частию тагалами и китайцами, отчасти также метисами: весь этот люд
шел на работу или с работы; другие, казалось, просто обрадовались
наступавшей прохладе и вышли из домов гулять, ходили по лавкам, стояли
толпами и разговаривали.
Тагалы нехороши собой: лица большею частью плоские, овальные, нос
довольно широкий, глаза небольшие, цвет кожи не чисто смуглый. Они стригутся
по-европейски, одеваются в бумажные панталоны, сверху выпущена бумажная же
рубашка; у франтов кисейная с вышитою на европейский фасон манишкой. В
шляпах большое разнообразие: много соломенных, но еще больше европейских,
шелковых, особенно серых. Метисы ходят в таком же или уже совершенно в
европейском платье.
Женщины, то есть тагалки, гораздо лучше мужчин: лица у них правильнее,
глаза смотрят живее, в чертах больше смышлености, лукавства, игры, как оно и
должно быть. Они большие кокетки: это видно сейчас по взглядам, которыми они
отвечают на взгляды любопытных, и по подавляемым улыбкам. Как хорош смуглый
цвет при живых, страстных глазах и густой черной косе, которая плотным узлом
громоздится на маленькой голове напоказ всем, без всякого убора! Вас
поразила бы еще стройность этих женщин: они не высоки ростом, но сложены
прекрасно, тем прекраснее, что никто, кроме природы, не трудился над этим
станом. Нет ни пояса, ни тесемки около поясницы, ничего, что намекало бы на
шнуровку и корсет. Весь костюм состоит из бумажной, плотно обвитой около
тела юбки, без рубашки; юбка прикрыта еще большим платком - это нижняя часть
одежды; верхняя состоит из одного только спенсера, большею частью кисейного,
без всякой подкладки, ничем не соединяющегося с юбкою: от этого, при скорой
походке, от грациозных движений тагалки, часто бросается в глаза полоса
смуглого тела, внезапно открывающаяся между спенсером и юбкой.
У многих, особенно у старух, на шее, на медной цепочке, сверх платья,
висят медные же или серебряные кресты или медальоны с изображениями святых.
Нечего прибавлять, что все здешние индийцы - католики. В дальних местах,
внутри острова, есть еще малочисленные племена, или, лучше сказать, толпы
необращенных дикарей; их называют негритами (negritos). Испанское
правительство иногда посылает за ними небольшие отряды солдат, как на охоту
за зверями.
Между этими стройными женскими фигурами толкались кроме тагалов китайцы
в своих кофтах, с длинною, путавшеюся в ногах косою, или пробирались монахи.
И мужчины, и женщины почти все курили сигары.
Мы выехали из предместья и по длинному, но довольно узкому мосту через
Пассиг, потом мимо казарм въехали в крепость, окруженную широким,
наполненным водой рвом и серой, массивной стеной из дикого камня. Проехали
еще чрез ворота за внутреннюю, выбеленную кирпичную стену и очутились в
длинной, узенькой, мрачной улице испанского города. Домы шли сплошной
массой, в два этажа, с непрерывной каймой висячих балконов, похожих на шкапы
с плотно затворенными дверцами. Нижние этажи первой улицы заняты китайскими
лавками, всё почти с европейскими товарами.
Мы мчались из улицы в улицу, так что предметы рябили в глазах: то
выскочим на какую-нибудь открытую площадку - и всё обольется лучами света:
церковь, мостовая, сад перед церковью, с яркою и нежною зеленью на деревьях,
и мы сами, то погрузимся опять во тьму кромешную длинного переулка. В глазах
мелькнет вывеска лавки, отворенное жалюзи и заспанное лицо старого испанца;
там арфа у окна; там детская головка; солдат на часах. Сказал бы кучеру:
"Стой, тише!" - да как ему скажешь? Выйдет такая же история, пожалуй, как
давеча с фондой. Мы доскакали до большой площади с сквером посредине и
бронзовым монументом. "Stop, halt", - говорил я. Кучер всё мчал дальше. Я
потерял терпение и тростью тронул его в спину. Он быстро обернулся ко мне и
смотрел на меня вопросительно, а лошади всё ехали. Насилу я знаками объяснил
ему, что хочу выйти.
Я пошел по площади кругом; она образует параллелограмм: с одной стороны
дворец генерал-губернатора - большое двухэтажное каменное здание новейшей
постройки; внизу, в окнах, вместо рам большие железные решетки. Здесь все
домы в два этажа; в нижних этажах помещаются лавки и кладовые, но не жилые
покои, по причине землетрясений. Здания строятся по двум способам: или
чрезвычайно массивно, как строятся монастыри, казармы, казенные домы, так
что надо необыкновенное землетрясение, чтоб поколебать громадные стены этих
зданий; или же сколачиваются на живую нитку, вроде балаганов, как выстроена
фонда и почти все другие частные домы. В них потолки и полы так легки и
эластичны, что покоряются движению почвы и, пошатавшись немного, остаются на
своем месте. Здесь, говорят, все привыкли к землетрясениям: и домы, и люди.
Напротив дворца - ратуша с башенкой наверху. С третьей стороны собор, на
четвертой - ряд больших, выстроенных в линию, частных домов.
Площадь вся так и горела жаром - нужды нет, что был уже в исходе пятый
час. Домы стоят, точно необитаемые, с закрытыми жалюзи. Церковь, с серыми,
обросшими мохом стенами, покоится мертво и немо. Нигде ни звука, ни
движения; птичка даже не пролетит, и солдат у ворот дворца точно прирос к
земле, как эта статуя Карла IV. Около монумента, на сквере, только что
посажены, не сегодня, так вчера, кустики с голыми прутьями - будущие
деревья; они смотрели так жалко и сухо, как будто отчаивались вырасти под
этим солнцем.
Я хотел обойти кругом сквера, но подвиг был не по силам: сделав шагов
тридцать, я сел в коляску, и кучер опять беспощадно погнал лошадей, опять
замелькали предметы. Но город уже понемногу оживал: кое-где отодвигались
жалюзи; появлялись люди. На одном балконе, опершись локтями о решетку,
сидела молодая женщина с матовым лицом, с черными глазами; она смотрела
бойко: видно, что не спала совсем. Вот вечером тут, пожалуй, явится
кто-нибудь с отвагой и шпагой, а может быть и с шелковыми петлями. Я стал
вглядываться попристальнее в нее, и она скрылась. Кое-где отворяли
решетчатые железные ворота в домах; слышался стук колес; там, на балконе,
собралось целое семейство наслаждаться чуть-чуть повеявшей прохладой.
Проехав множество улиц, замков, домов, я выехал в другие ворота
крепости, ко взморью, и успел составить только пока заключение, что
испанский город - город большой, город сонный и город очень опрятный. Едучи
туда, я думал, правду сказать, что на меня повеет дух падшей, обедневшей
державы, что я увижу запустение, отсутствие строгости, порядка - словом,
поэзию разорения, но меня удивил вид благоустроенности, чистоты: везде видны
следы заботливости, даже обилия.
За городом дорога пошла берегом. Я смотрел на необозримый залив, на
наши суда, на озаряемые солнцем горы, одни, поближе, пурпуровые, подальше -
лиловые; самые дальние синели в тумане небосклона. Картина впереди - еще
лучше: мы мчались по большому зеленому лугу с декорацией индийских деревень,
прячущихся в тени бананов и пальм. Это одна бесконечная шпалера зелени - на
бананах нежной, яркой до желтизны, на пальмах темной и жесткой.
Кучер мчит неистово; я только успеваю кидать быстрые взгляды направо и
налево. Тут стена бамбуков; я нигде не видал таких больших и стройных
деревьев: они растут исполинскими кустами или букетами, устремляясь, как
пучки стрел, вверх, и там разбегаются ветвями в разные стороны. Дальше
густая, непроницаемая масса смешанной зелени, в которой местами прячутся
кисти хлебных плодов, фиг или гранат, как мне казалось при такой быстрой
езде. Из чащи зелени мы вдруг вторгались в тагальскую деревню, проскакивали
мимо хижин без стен, с одними решетками, сплетенными из растущего тут же
рядом бамбука, крытых банановыми листьями, и без того, впрочем, осеняющими
круглый год всю хижину. Деревня заменялась опять сплошным лесом-садом,
который тянется долго, целые мили. Потом зеленая шпалера внезапно
раздвинется, открывая поля с грядами, покосами, фермами, стадами, с пестрыми
нивами, как заплатами, которые стелются далеко, вплоть до синеющего на
горизонте леса. Местами декорация леса прячет за собой табачную, кофейную
или, наконец, сахарную плантацию. Одно цветет, с другого уже собраны плоды,
третье едва всходит. Но бананы превозмогают всё: везде, из всех углов и
щелей, торчат их нескромные, ярко-свежие листья, осеняющие крупные и тяжелые
кисти плодов. Всё здесь заросло, всё зелень, всё сад, как на Яве; нет
пустого клочка голой земли.
Сколько мостиков и речек перемахнули мы! Везде на них жилье, затишья,
углубления в сторону: там в сонные воды заблудившейся в лесу и ставшей
неподвижно речки смотрятся дачи во всем убранстве зелени и цветов; через
воды переброшен мост игрушечной постройки, каких много видишь на театре,
отчасти на Черной речке тоже.
На балконах уже сидят, в праздном созерцании чудес природы, заспанные,
худощавые фигуры испанцев de la vieille roche, напоминающих Дон Кихота: лицо
овальное, книзу уже, с усами и бородой, похожей тоже на ус, в ермолках, с
известными крупными морщинами, с выражающим одно и то же взглядом тупого,
даже отчасти болезненного раздумья, как будто печати страдания, которого,
кажется, не умеет эта голова высказать, за неуменьем грамоте. На всех
картинках испанской школы увидите такие лица. Другие еще почивают или,
проснувшись, кушают. Быстроглазые тагалки, занятые чем-нибудь в хижинах или
около, вдруг поднимают на проезжих глаза и непременно что-нибудь высказывают
ими: или вопрос, или насмешку, или другое, но во всяком случае красноречиво.
Мужчины - те ничего не говорят: смотрят на вас с равнодушным любопытством,
медленно почесывая грудь, спину или что-нибудь другое, как делают и у нас
мужики в полях, отрываясь на минуту от плуга или косы, чтоб поглядеть на
проезжего. Одни из них возятся около волов, другие работают по полям и
огородам, третьи сидят в лавочке и продают какую-нибудь дрянь; прочие
покупают ее, едят, курят, наконец, многие большею частью сидят кучками всюду
на улице, в садах, в переулках, в поле и почти все с петухом под мышкой.
Это вечный товарищ тагала: он с ним всюду. Я видел петухов, привязанных
к дверям лавок: хозяин торгует - петух должен быть тут же. Я останавливался,
выходил из коляски посмотреть, что они тут делают; думал, что увижу
знаменитые манильские петушьи бои, но видел только боевые экзерциции;
петухов раздражали, спуская друг на друга, но тотчас же и удерживали за
хвост, как только рыцари слишком ощетинятся. Тут лишь пробовали их силу,
ценили качества и готовили к настоящим сражениям. А сражения происходят в
особых цирках по праздникам. Странно видеть взрослых людей, с задумчивыми,
иногда с такими деловыми физиономиями, за ребяческой забавой. Мне невольно
пришла на память Европа, карты и деловые физиономии тоже...
Когда я выезжал из города в окрестности, откуда-то взялась и поехала,
то обгоняя нас, то отставая, коляска; в ней на первых местах сидел
августинец с умным лицом, черными, очень выразительными глазами, с выбритой
маковкой, без шляпы, в белой полотняной или коленкоровой широкой одежде; это
бы ничего: "On ne voit que зa", - говорит француженка; но рядом с монахом
сидел китаец - и это не редкость в Маниле. У этого китайца были светло-русые
волосы, голубые или, по крайней мере, серые глаза, белое или, скорее,
красноватое лицо, начиная с носа, совершенно как у европейца. Подумав
хорошенько, я снизошел и к этому явлению. "Почему ж, - думал я, - не быть у
китайца русым волосам и красному носу, как у европейца? ведь англичане давно
уж распространяют в Китае просвещение и завели много своего. Между прочим, и
носы, и русые волосы..." Но зачем у этого китайца большой золотой крест на
груди? Если он христианин, как надо полагать, зачем он в китайском платье? -
боится своих, прячется? не думаю: тогда бы он боялся носить и крест.
Наконец, зачем он сидит с католическим монахом? Кто это против них, весь в
черном, светском платье, худощавый мужчина, который не надевает шляпы, а
держит ее в руках? Потом отчего они все молчат и смотрят в разные стороны?
Это очень интриговало меня; я поминутно обращал взгляды на коляску, до
того, что августинский монах вышел из терпения и поклонился мне, полагая,
вероятно, по моим вопросительным и настойчивым взглядам, что я добивался
поклона. Мне стало совестно, и я уже не взглянул ни разу на коляску и не
знаю, где и как она отстала от нас.
Солнце уж скрывалось; мертвый полуденный сон миновал; бездействие
кончилось. По деревьям, по дороге и по воде заиграл ветерок, подувший с
моря, но так мягко, нежно, осторожно, как разве только мать дует в лицо
спящему ребенку, чтоб согнать докучливую муху. Почти не слыхать его, а
прохладно, тепло и покойно; ветви не качаются взад и вперед и не хлещут одна
другую, как в наших северных дубравах; они не движутся, только листья
шепчут, и то не все: иной с подошву толщиной - где ему шептать! зефиры не
скоро раскачают его.
А кучер всё мчал да мчал меня, то по глухим переулкам, с бледными, но
чистыми хижинами, по улицам, то опять по полянам, по плантациям. Из-за
деревьев продолжали выглядывать идиллии в таких красках, какие, конечно, не
снились самому отцу Феокриту. Везде толпы; на балконах множество голов.
Мы проезжали мимо развалин массивного здания, упавшего от
землетрясения, как надо полагать. Я вышел из экипажа, заглянул за каменную
ограду и видел стену с двумя-тремя окнами да кучу щебня и кирпичей, заросших
травой.
В тагальских деревнях между хижинами много красивых домов легкой
постройки - это дачи горожан, которые бегут сюда, между прочим, тотчас после
первых приступов землетрясения, как сказал мне утром мсье Демьен. Здесь
нечему раздавить человека: всё из жердочек, из прутьев; стен нет: место их
занимают окна, задвигаемые посредством жалюзи. Жалюзи открывались к вечеру и
обнаруживали внутренность домов. У тагалов нечего смотреть: несколько посуды
для приготовления пищи, лавки и семейство, сидящее на полу. Хижины строятся
на подставках для защиты от периодически разливающихся рек, от дождей; под
хижиной помещаются свиньи, куры, всё домашнее хозяйство. Побогаче хижины
окружены двориками, огороженными бамбуком, а чаще кустами бананов. Во многих
хижинах я видел висящие мундиры, а иногда и сам смуглый воин из тагалов,
вроде Отелло, сидел тут же среди семейства.
Да, прекрасны окрестности Манилы, особенно при вечернем солнце: днем, в
полдень, они ослепительны и знойны, как степь. Если б не они, не эта
растительность и не веселый, всегда праздничный вид природы, не стоило бы,
кажется, и ездить в Манилу, разве только за сигарами.
Мы въехали в город с другой стороны; там уж кое-где зажигали фонари:
начинались сумерки. Китайские лавки сияли цветными огнями. В полумраке
двигалась по тротуарам толпа гуляющих; по мостовой мчались коляски. Мы опять
через мост поехали к крепости, но на мосту была такая теснота от экипажей,
такая толкотня между пешеходами, что я ждал минут пять в линии колясок, пока
можно было проехать. Наконец мы высвободились из толпы и мимо крепостной
стены приехали на гласис и вмешались в ряды экипажей.
Где это я? Под Новинским или в Екатерингофе 1-го мая? По гласису
тянутся две аллеи больших широколиственных деревьев; между аллеями, по
широкой дороге, движется бесконечная нить двуместных и четвероместных
колясок, с синьорами и синьоринами, с джентльменами, джентльменками, и
огибает огромное пространство от предместий, мимо крепости, до самого
взморья. На берегу залива собралось до сотни экипажей: гуляющие любовались
морем и слушали прекрасную музыку. Играли полковые музыканты. Я остановился
послушать знакомые мотивы из опер и незнакомые польки, мазурки. Многие
мужчины - в белом, исключая львов: те - в суконном платье и черных шелковых
шляпах. Весь шик заключается в том, чтоб - хоть задохнуться, да казаться
европейцем, не изменять европейского костюма и обычаев. Женщины-испанки -
все с открытой головой и даже без мантильи; англичанки и американки в
шляпках. Лиц не видать: темно. Местами расставлены жандармы в треугольных
шляпах, темных мундирах с белою перевязью, верхом на небольших, но крепких,
коренастых лошадях. Порядок строгий; ни одна коляска не смеет обогнать
другую, ни остановиться в рядах.
Это и есть знаменитое кальсадо, или гулянье, о котором говорил мсье
Demien.
Проехав раза два по нем взад и вперед, я отправился в отель. Кальсадо
не уйдет; да хоть бы и ушло - не беда: это та же Москва, Петербург, Берлин,
Париж и т. д. В фонде уж опять накрыт длинный стол, опять заставили его
двадцатью блюдами, всё почти теми же, что и за обедом, кроме супа. Это
называется пить чай, а чаю не видать. Вскоре, один за другим, собрались все
- и наши и чужие. Завязался живой и шумный разговор, рассказ, кто что видел,
слышал. Я ушел на балкон и велел туда принести себе чай. Боже мой, какая
микстура! Полухолодный, темный и мутный настой, мутный от грязного сахарного
песку. В Маниле родится прекрасный сахар и нет ни одного завода для
рафинировки. Всё идет отсюда вон, больше в Америку, на мыс Доброй Надежды,
по китайским берегам, и оттого не достанешь куска белого сахару. Нужды нет,
что в двух шагах от Китая, но не достанешь и чашки хорошего чаю. Я убеждаюсь
более и более, что иностранцы не знают, что такое чай, и что одни русские
знают в нем толк.
Ночь была лунная. Я смотрел на Пассиг, который тек в нескольких саженях
от балкона, на темные силуэты монастырей, на чуть-чуть качающиеся суда,
слушал звуки долетавшей какой-то музыки, кажется арфы, только не фортепьян,
и женский голос. Глядя на всё окружающее, не умеешь представить себе, как
хмурится это небо, как бледнеют и пропадают эти краски, как природа
расстается с своим праздничным убором.
"Ваше высокоблагородие! - прервал голос мое раздумье: передо мной
матрос. - Катер отваливает сейчас; меня послали за вами". На рейде было
совсем не так тихо и спокойно, как в городе. Катер мчался стрелой под
парусами. Из-под него фонтанами вырывалась золотая пена и далеко озаряла
воду. Через полчаса мы были дома.

24-го февраля.
Я уж давно живу у Демьена в отели. Наши приезжают утром и к вечеру
возвращаются на фрегат. На другой день прихода нашего хотел было я
перебраться в город, но к нам приехали с визитом испанцы. Дома были только
вахтенный офицер да еще очень немногие, кого удерживала служба. Я с
Фаддеевым укладывался у себя в каюте, чтоб ехать на берег; вдруг Крюднер
просунул ко мне голову в дверь. "Испанцы едут", - сказал он. "Бог с ними!" -
отвечал я. "Примите их, сделайте одолжение", - просил он. "Что я с ними буду
делать?" - "А я еще меньше вас". Но разговаривать было некогда: на палубу
вошло человек шесть гидальго, но не таких, каких я видел на балконах и еще
на портретах Веласкеца и других; они были столько же гидальго, сколько и
джентльмены: все во фраках, пальто и сюртуках, некоторые в белых куртках.
"Commendante de bahia!" - сказал мне один из гидальго, показывая на высокого
и красивого мужчину с усами. Но "commendante de bahia" ни по-французски, ни
по-английски не говорил, по-русски ни слова, а я знал по-испански одно:
fonda, да, пожалуй, еще другое - muchacho, которое узнал в отеле и которое
значит мальчик. Теперь к моему лексикону прибавились еще два слова: fuego -
огонь, anda - пошел! К счастью, с ним были, между прочим, два молодых
человека, которые, хотя очень дурно, но зато очень скоро говорили
по-французски. Один Vincento d'Abello, сын редактора здешней газеты,
сборщика податей тож, другой Carmena, оба они служили и по редакции и по
сбору податей.
Я до сих пор имею темное понятие о том, что такое "commendante de
bahia" - начальник залива в переводе. Вчера утром уж был у нас какой-то
капитан над портом, только не этот. Что ж это еще? Им показали фрегат,
вызвали музыку, угощали чаем, только не микстурой, а нашим, благовонным
чаем. Они заговорили о турках, об англичанах, о синопском деле, о котором
только что получено было известие. А я им о Коррехидоре, острове, лежащем у
входа в залив, потом о сигарах. Они обещали мне полное покровительство для
осмотра фабрики и для покупки сигар.
Только на другой день утром мог я переселиться в город. Приехал барон
Крюднер с берега с каким-то китайцем. Но какой молодец этот китаец! большие
карие глаза так и горят, лицо румяное, нос большой, несколько с горбом. Они
проходят по палубе и говорят чистейшим французским языком. "Вот французский
миссионер, живущий в Китае", - сказал барон, знакомя нас. Мне объяснилось
вчерашнее явление за городом. "Вы здесь не одни, - сказал я французу, - я
видел вчера кого-нибудь из ваших, тоже в китайском платье, с золотым
наперсным крестом..." - "Круглолицый, с красноватым лицом и отчасти носом...
figure rubiconde?" - спросил француз. "Да, да!" - "Это наш епископ,
monseigneur Dinacourt, он заведывает христианами провинции Джеджиан (или
Чечиан, или Шешиан) в Китае; теперь приехал сюда отдохнуть в здешнем
климате: он страдает приливами к голове. Хотите побывать у него? Он будет
очень рад и сам явится к вам". - "Очень рады". - "И к испанскому епископу".
- "Мы бы очень желали... особенно интересно посмотреть здешние монастыри". -
"И прекрасно: monseigneur Dinacourt живет сам в испанском монастыре. Завтра
или - нет, завтра мне надо съездить в окрестности, в pueblo, - послезавтра
приезжайте ко мне, в дом португальского епископа; я живу там, и мы
отправимся".
Отель был единственное сборное место в Маниле для путешественников,
купцов, шкиперов. Беспрестанно по комнатам проходят испанцы, американцы,
французские офицеры, об одном эполете, и наши. Французы, по обыкновению,
кланяются всем и каждому; англичане, по такому же обыкновению, стараются ни
на кого не смотреть; наши делают и то и другое, смотря по надобности, и в
этом случае они лучше всех.
Мне не раз случалось слышать упреки, что мы не очень разговорчивы в
публичных местах с незнакомыми, что вот французы любезнее всех и т. п.
Справедливы ли такие упреки? Для чего навязывать какому-нибудь народу черту,
какой у него нет в нравах? Англичане вовсе не говорят в публичных местах
между собою. "Оттого у них и скучно, в их собраниях", - скажете вы.
Совершенно справедливо: едешь ли по железной дороге, сидишь ли в таверне, за
обедом, в театре - молчание. Но зато англичане не беспокоят друг друга в
публичных местах. Уважение к общественному спокойствию простерто до тонкости
и... действительно до скуки. А вот мой приятель, барон Крюднер, воротяся из
Парижа, рассказывал, что ему на парижской дороге, в одном вагоне, было до
крайности весело, а в другом до крайности страшно. В последний забралось
несколько чересчур разговорчивых и "любезных" людей: одни пели, другие
хохотали, третьи курили; но были и такие, которые не пели, не хохотали и не
курили. Беспрестанно слышалось: "Laissez-moi tranquille, je veux dormir". -
"Dormez, si vous pouvez. Quant а moi, j'ai payй mon argent aussi bien que
vous, je veux chanter". - "Au diable les fumeurs!" - "Tenez-vous tranquille
ou bien je vous dirai deux mots..."*

* "Оставьте меня, я хочу спать". - "Спите, если можете, что же до меня,
то я заплатил так же, как и вы, я хочу петь". - "К черту курильщиков!" -
"Успокойтесь, или я скажу вам пару слов..." - фр.

Уж не знаю, что хуже: молчать или разговаривать вот этак? Впрочем, если
заговоришь вот хоть с этим американским кэптеном, в синей куртке, который
наступает на вас с сжатыми кулаками, с стиснутыми зубами и с зверским
взглядом своих глаз, цвета морской воды, он сейчас разожмет кулаки и начнет
говорить, разумеется, о том, откуда идет, куда, чем торгует, что выгоднее,
привозить или вывозить и т. п. Болтовни, острот от него не ждите. От
француза вы не требуете же, чтоб он так же занимался своими лошадьми, так же
скакал по полям и лесам, как англичане, ездил куда-нибудь в Америку бить
медведей или сидел целый день с удочкой над рекой... словом, чтоб был предан
страстно спорту. "Этот спорт, - заметил мне барон Крюднер, которому я всё
это говорил, - служит только маской скудоумия или по крайней мере
неспособности употребить себя как-нибудь лучше..." Может быть, это правда;
но зато как англичане здоровы от этих упражнений спорта, который входит у
них в систему воспитания юношества!
Мы пошли ходить по лавкам, накупили тонких соломенных шляп и
сигарочниц. Заметив большое требование, купцы, особенно китайцы, набивали
цену на свой товар. Дюжину посредственных сигарочниц они продавали за три
доллара - это еще дешево; но за другие, побольше, мягкие, тонкие и изящные,
просили по три доллара за штуку и едва соглашались брать по полтора. Что
может быть лучше манильской соломенной шляпы? Она тонка и гладка, как лист
атласной почтовой бумаги, - на голове не слыхать - и плотна, солнце не
пропекает через нее; между тем ее ни на ком не увидишь, кроме тагалов да
ремесленников, потому что шляпы эти - свое, туземное изделье и стоит всего
доллар, много полтора. Львы носят черные шелковые, как я сказал; просто
джентльмены - низенькие некрасивые шляпы, грубой китайской соломы, которые
продаются по три доллара. Манила знаменита еще изделиями из волокон пины,
ананасовых кореньев. Из этих волокон делают материи, вроде кисеи, легкие,
прозрачные, и потом носовые платки, те дорогие лоскутки, которые барыни
возят в вечерние собрания напоказ и в которые сморкаться не положено. Я
долго не догадывался, что это за товар продает всякий день индианка на полу
в галерее нашей отели. Около нее всегда толпились некоторые из женатых моих
спутников.
Мы ходили из лавки в лавку, купили несколько пачек сигар - оказались
дрянные. Спрашивали, по поручению одного из товарищей, оставшихся на
фрегате, нюхательного табаку - нам сказали, что во всей Маниле нельзя найти
ни одного фунта. Нас всё потчевали европейскими изделиями: сукнами,
шелковыми и другими материями, часами, цепочками; особенно француз в
мебельном магазине так приставал, чтоб купили у него цепочку, как будто от
этого зависело всё его благополучие.
Измученные, мы воротились домой. Было еще рано, я ушел в свою комнату и
сел писать письма. Невозможно: мною овладело утомление; меня гнело; перо
падало из рук; мысли не связывались одни с другими; я засыпал над бумагой и
поневоле последовал полуденному обычаю: лег и заснул крепко до обеда.
После обеда мы с бароном Крюднером отправились в окрестности. По дороге
мы останавливались в двух церквах. В одной - в предместии Бинондо, за
мостом, да в другой - уже за городом, при въезде в индийские деревни. У
ограды первой встретился нам иезуит в черной рясе, в черной шляпе с
длинными-предлинными полями - вы знаете эту шляпу. Иезуит поклонился нам:
"Don Basilio!" - протяжно пропел мой спутник, отдавая поклон. Церковь совсем
нового стиля, чисто итальянского, без всякой примеси готического и
мавританского. Внутренность расположена крестом. Образов меньше, нежели
скульптурных изображений. Иисус Христос, в фиолетовой бархатной рясе,
несущий крест, с терновым венком на голове, Божия Матерь с Младенцем - все
эти изображения сделаны из воска, иные, кажется, из дерева. Я не скажу, чтоб
это возбуждало благоговение... напротив. Вечерняя молитва кончилась, но в
церкви было довольно молящихся. Несколько испанок в черных, метиски в белых
мантильях и полосатых юбках; они стояли на коленях по две, по три,
уткнувшись носами в книгу и совсем закрывшись мантильями. Напрасно мы ждали,
не взглянут ли они кругом себя, но ни одна не шевельнулась, и мы не могли
прочесть благоговения или чего-нибудь другого на лицах их. Мальчишки стояли
на коленях по трое в ряд; один читал молитвы, другие повторяли нараспев, да
тут же кстати и шалили, - всё тагалы; взрослых мужчин не было ни одного.
Священник исповедовал мальчика лет десяти, который, стоя на коленях, шептал
ему на ухо. Священник задумчиво слушал, и как долго: всё время, пока мы были
в церкви! В другой церкви то же самое, только победнее. Ни одной испанки или
метиски, всё тагалки. Также много деревянных фигур, работы очень грубой.
Мы вышли... Какое богатство, какое творчество и величие кругом в
природе! Мы ехали через предместья Санта-Круц, Мигель и выехали через канал,
на который выходят балконы и крыльца домов, через маленький мостик, через
глухие улицы и переулки на Пассиг.
Тут только увидал я, как велик город, какая сеть кварталов и улиц лежит
по берегам Пассига, пересекая его несколько раз! После этого не удивишься,
что здесь до ста пятидесяти тысяч жителей. Мы остановились на минуту в одном
месте, где дорога направо идет через цепной мост к крепости, мимо обелиска
Магеллану, а налево... Ах, как хорошо налево! Когда будете в Маниле, велите
везти себя через Санта-Круц в Мигель: тут река образует островок, один из
тех, которые снятся только во сне да изображаются на картинах; на нем
какая-то миньятюрная хижина в кустах; с одной стороны берега смотрятся в
реку ряды домов, лачужек, дач; с другой - зеленеет луг, за ним плантации.
Что за картины! что за вечер! "А у нас-то теперь, - сказал я барону - шубы,
сани, визг полозьев..." - "И опера", - договорил он."Нет, Великий пост и
война!"
Мы помчались вдаль, но места были так хороши, что спутник мой остановил
кучера и как-то ухитрился растолковать ему, что мы не держали ни с кем пари
объехать окрестности как можно скорее, а хотим гулять. Мы поехали тихой
рысью; кучер был, кажется, не совсем доволен, но зато лошади и мы с бароном
совершенно счастливы. Места - что дальше, то лучше. Мальчишки бежали за
коляской, прося милостыни: видно было, что они делали это из баловства.
Взрослые стояли тут же, у своих хижин, и не просили ничего. Мне напомнило
детство и наши провинции множество бумажных змей, которые мальчишки спускали
за городом на каждом шагу. Только у нас, от одного конца России до другого,
змеи всё одни и те же, с знаменитым мочальным хвостом и трещоткой, а здесь
они в виде бабочек, птиц и т. п. Некоторые хижины едва походили на
человеческое жилье. У иной подставки покривились так, что нельзя и угадать,
как она держится. Из нее вылезет ребенок, выскочит курица или прыгнет туда
же собака и сидит там рядом с цыпленком и с самим хозяином. В другом месте
всё жилище состоит из очага, который даже нельзя назвать домашним, за
отсутствием самого дома; на очаге жарится что-нибудь; около возится старуха;
вблизи есть всегда готовый банан или гряда таро, картофелю. Здесь больше и
не нужно.
Возвращаясь в город, мы, между деревень, наткнулись на казармы и на
плац. Большие желтые здания, в которых поместится до тысячи человек, шли по
обеим сторонам дороги. Полковник сидел в креслах на открытом воздухе, на
большой, расчищенной луговине, у гауптвахты; молодые офицеры учили солдат.
Ученье делают здесь с десяти часов до двенадцати утра и с пяти до восьми
вечера.
Солдаты всё тагалы. Их, кто говорит, до шести, кто - до девяти тысяч.
Офицеры и унтер-офицеры - испанцы. По всему плацу босые индийские рекруты
маршировали повзводно; их вел унтер-офицер, а офицер, с бамбуковой палкой,
как коршун, вился около. Палка действовала неутомимо, удары сыпались то на
голые пятки, то на плечи, иногда на затылок провинившегося... Я поскорей
уехал.
На кальсадо гулянье было в полном разгаре. Весь город приехал туда, а
деревни пришли. Есть много хорошеньких лиц, бледных, черноглазых синьор с
открытой головой и волшебным веером в руках. Они отличаются от всех
гордостью во взгляде, во всей позе, держат себя аристократически строго. Вот
метиски - другое дело: они бойко врываются, в наемной коляске, в ряды
экипажей, смело глядят по сторонам, на взгляды отвечают повторительными
взглядами, пересмеиваются с знакомыми, а может быть, и с незнакомыми...
Среди круга многие катались верхом, а по обеим сторонам экипажей, по аллее и
по полю, шли непрерывной толпой тагалы и тагалки домой из гавани, с фабрик,
с работы. Некоторые женщины ехали на волах.
Вдруг раздался с колокольни ближайшего монастыря благовест, и всё -
экипажи, пешеходы - мгновенно стало и оцепенело. Мужчины сняли шляпы,
женщины стали креститься, многие тагалки преклонили колени. Только два
англичанина или американца промчались в коляске в кругу, не снимая шляп.
Через минуту всё двинулось опять. Это "Angelus". Мы объехали раз пять
площадь. Стало темно; многие разъезжались. Мы поехали на Эскольту есть
сорбетто, то есть мороженое.
В длинной-предлинной зале нижнего этажа с каменным полом, за длинным
столом и маленькими круглыми столиками, сидели наши и не наши, англичане,
испанцы, американцы, метисы и ели мороженое, пили лимонад. Человек десять
тагалов и один негр бросились на нас, как будто с намерением сбить с ног, а
они хотели только узнать, чего мы хотим. Я спросил того-другого, попробовал
- нет, разве только тагалам впору есть такое мороженое. Кто приехал из
Европы, тому трудно глотать этот подслащенный снег. Я закурил сигару и пошел
по Эскольте. Это лучшая улица здесь; она по вечерам ярко освещена и оживлена
гуляющими высшего класса; они только вечером и посещают лавки.
Дома, после чаю, после долгого сиденья на веранде, я заперся в свою
комнату и хотел писать; но мне, как и всем, дали ночник из кокосового масла.
Он горел тускло и наконец стал мерцать так слабо, что я почти ощупью
добрался до кровати и залез под синий кисейный занавес. Он опускается под
тюфяк и не раздвигается. Несмотря на эти предосторожности, москиты
пробираются за кисею, и если заберутся два-три, они так отделают, что на
другой день встанешь с десятком красных пятен, которые не сходят по
нескольку дней. Я как-то на днях увидел, что из коридора вечером ко мне в
комнату проползла ящерица, вершка в два длины, и скрылась, лишь только я
зашевелился, чтоб поймать ее. На другой день я пожаловался на нее мсье
Демьену и просил велеть отыскать и извлечь ее вон. "Pourquoi? - спросил он
своим отрывистым голосом, - il ne mord pas". - "Так, да все-таки ведь это
ящерица, гадина, так сказать, заползет на постель - нехорошо". - "Напротив,
очень хорошо, - сказал он, - у меня в постели семь месяцев жила ящерица, и я
не знал, что такое укушение комара, - так она ловко ловит их. И вас не
укусит, когда она там, ни один комар..." - "Куда ж она делась потом?" -
спросил я, заинтересованный историей ящерицы. "Околела". - "Как, сама
собой?" - "Нет, я во сне задавил ее". Меня в самом деле почти не кусали
комары, но я все-таки лучше бы, уж так и быть, допустил двух-трех комаров в
постель, нежели ящерицу. Однако ж я ни разу не видал ее. "Вот скорпионы -
другое дело, - говорил Демьен, - c'est trиs mauvais, я часто находил их у
себя в кухне: с дровами привозили. А с тех пор, как топлю каменным углем, не
видать ни одного".
"Какое наслаждение, после долгого странствования по морю, лечь спать на
берегу в постель, которая не качается, где со столика ничего не упадет, где
над вашей головой не загремит ни бизань-шкот, ни грота-брас, где ничто не
шелохнется!.." - думал я... и вдруг вспомнил, что здесь землетрясения -
обыкновенное, ежегодное явление. Избави Боже от такой качки!
Утром вам приносят чай, или кофе, или шоколад, когда вы еще в постели.
Потом вы можете завтракать раза три, потому что иные завтракают, по
положению, в десять часов, а другие в это время еще гуляют и завтракают
позже, и всё это за полтора доллара. Вдобавок ко всему вы можете взять
ванну, какую хотите. За теплую платите четыре реала, за холодную ничего -
так написано в объявлении, выставленном в зале на стене. Вода прямо из
Пассига. Ванны устроены на веранде, выходящей на двор. В первый раз меня
привел muchacho, мальчик. "Где ж вода, aqua?" - спросил я. Он показал
шнурок, сделал знак, что надо дернуть, и ушел. Я стал в ванну, под дождь,
дернул за снурок - воды нет; еще - всё нет; я дернул из всей мочи - на меня
упало пять капель счетом, четыре скоро, одна за другой, пятая немного
погодя, шестая показалась и повисла. Как я ни дергал, не мог добыть больше.
Досадно. Я оделся и пошел вон. Рядом, вижу, другая дверь; отворяю - точно
такое же маленькое помещение для ванны, но ванны нет, а снурок есть, и лейка
вверху для дождя. Есть ли только дождь? "Дай-ко я попробую здесь, - подумал
я, - что за нужда, что ванны нет: тем лучше, пол каменный!" И точно так же
стал под дождь. Только я дотронулся до снурка, на меня посыпался, сначала
частый, крупный дождь и в минуту освежил меня. Я дернул сильнее, и дождь
обратился в сплошной каскад. "Славно, чудесно!" - твердил я вслух, а сам всё
подергивал снурок. На меня низвергались потоки; вверху, над потолком,
раздавался рев и клокотанье, как будто вся река притекла к этому месту. "Ну,
теперь довольно". Я перестал дергать, но вода не переставала течь, напротив,
всё неистовее и неистовее вторгалась ко мне и обдавала облаком брызг и меня,
и стены, и кресло, а на кресле мое белье и платье. "Что ж это такое будет?"
- думал я, отыскивая с беспокойством, нет ли какой пружины остановить это
наводнение. Ничего нет. Я дернул снурок в противную сторону, думая, что
остановится; нет, пуще хлещет, только дотронешься. Я не знал, что делать:
одеться нельзя; выйти - да как без платья? Мне уж приходило в голову забрать
белье и платье да удариться бегом до своего нумера. Но всё это можно сделать
в крайности, в случае пожара, землетрясения или когда вода дойдет разве до
горла, а она еще и до колен не дошла. Я подумал, что мне делать, да потом
наконец решил, что мне не о чем слишком тревожиться: утонуть нельзя,
простудиться еще меньше - на заказ не простудишься; завтракать рано, да и
после дадут; пусть себе льет: кто-нибудь да придет же. Я скрестил руки на
груди, предоставив воде литься, сколько она хочет.
Минуты через три вдруг дверь начала потихоньку отворяться. "Muchacho!"
- закричал я сердито. Вместо индийца показалось лицо Фаддеева. Как я
обрадовался ему! "Ты как?" - "Белье и платье принес вашему
высокоблагородию". - "Уйми, братец, воду как-нибудь, - жаловался я ему, -
смотри, ведь я тону". Фаддеев тут только вникнул в мое положение и, верный
своему характеру, предался необузданной радости. Напрасно он кусал губы -
подавленный смех вырывался наружу, и он, раза два, под предлогом остановить
машину, дернул шнурок. "Нет, постой, ваше высокоблагородие, я цыгана
приведу", - сказал он после тщетных усилий остановить воду. "Цыган" подергал
как-то снурок, сбегал в другую ванну, рядом, влезал зачем-то наверх, и вода
остановилась.
Через час я, сквозь пол своей комнаты, слышал, как Фаддеев на дворе
рассказывал анекдот о купанье двум своим товарищам. Я сказал Демьену, и он
засмеялся. "Испортились желобы у обеих ванн; надо поправить", - сказал он
вскользь. "А давно испортились?" - спросил я. "Нет, нынешней зимой..." Опять
мне пришло в голову, как в "Welch's hotel", в Капштате, по поводу разбитого
стекла, что на нас сваливают вот этакие неисправности и говорят, что
беспечность в характере русского человека: полноте, она в характере - просто
человека.
Наконец мы собрались пораньше утром, то есть часу в девятом, отдать
визит молодым людям, Абелло и Кармена. Под этой учтивостью крылся умысел
осмотреть королевскую сигарную фабрику и купить сигар. Кучер привез нас в
испанский город, на квартиру отца Абелло, редактора здешней газеты. Мы вошли
под ворота, на крытый двор, и очутились в редакции. В углу под навесом, у
самых ворот, сидели двое или трое молодых людей, должно быть сотрудники,
один за особым пюпитром, по-видимому главный, и писали. Тут же неподалеку
тагалы складывали листы только что отпечатанной газеты. Старший сотрудник
говорил по-французски. Мы спросили Абелло и Кармена: он сказал, что они уже
должны быть на службе, в администрации сборов, и послал за ними тагала, а
нас попросил войти вверх, в комнаты, и подождать минуту.
Мы вошли по деревянной, чистой, лощеной лестнице темного дерева прямо в
бесконечную галерею-залу, убранную очень хорошо, с прекрасными драпри,
затейливою новейшею мебелью. Везде уголки с диванами, пате, столики,
уставленные безделками, как у редактора хорошего журнала. Тагалка встала
из-за работы и пошла сказать о нас господам. Через минуту появилась высокая,
полная старушка с седой головой, без чепца, с бледным лицом, черными, кротко
мерцавшими глазами, с ласковой улыбкой, вся в белом: совершенно старинный
портрет, бежавший со стены картинной галереи: это редакторша. Мы
раскланялись и заговорили, она по-испански, мы сначала по-французски, потом
по-английски, но это ровно ни к чему нас не повело или, пожалуй, повело к
креслу только, которое указала старуха, прося сесть. Мы повторили опыт
объясниться, но также безуспешно. Старушка наконец ушла, сказав нам что-то,
вероятно прося подождать. Мы подождали минут пять, употребив это время на
рассматривание залы. Между прочим, мы видели и тут в полу такие же щели, как
и в фонде; потолок тоже весь собран из небольших дощечек, выбеленных мелом.
Видно, землетрясения не шутят здесь и всех держат в постоянном страхе. Но
эти наблюдения наскучили нам, и мы решились уйти.
На цыпочках благополучно выбрались мы из залы, сошли с лестницы и в
дверях наткнулись на Абелло и Кармена. Они воротили нас, усадили, подали
сигар, предлагая позавтракать, освежиться, и потом показали вчерашнюю
газету, в которой был сделан приятный отзыв о нашем фрегате, о приеме,
сделанном там испанцам, и проч. Мы напомнили им обещание показать нам
фабрику и помочь купить сигар. Абелло пошел к своему отцу и, воротясь, велел
закладывать карету. Он почти насильно усадил нас туда, вместе с собой и
Кармена, а нашему кучеру велел ехать за нами.
Фабрика - огромное квадратное здание в предместии Бинондо в два этажа,
с несколькими флигелями, пристройками, со многими воротами и дверями, с
большим двором внутри. У главных ворот Абелло поговорил с караульными, и те
нас - не пустили. Тут подъехал таможенный офицер верхом; Абелло обратился к
нему - и тот не пустил. "Этого можно бы добиться и без протекции", - заметил
я барону. Все говорили, что надо иметь билет от фабричной дирекции. Мы
отправились туда, к счастью недалеко, и, после хождения по разным комнатам и
отделениям, наконец получили записку и отправились. Тут еще караульные стали
передавать ее из рук в руки, оглядывать со всех сторон, понесли вверх, и
минут через пять какой-то старый тагал принес назад, а мы пока жарились на
солнце. Впрочем, это последнее обстоятельство относилось более к кучеру и
лошадям, потому что сами мы сидели в карете. Тагал пригласил нас идти; с
нами пошел еще один из караульных.
По мере того как мы шли через ворота, двором и по лестнице, из дома всё
сильнее и чаще раздавался стук как будто множества молотков. Мы прошли
несколько сеней, заваленных кипами табаку, пустыми ящиками, обрезками
табачных листьев и т. п. Потом поднялись вверх и вошли в длинную залу с
таким же жиденьким потолком, как везде, поддерживаемым рядом деревянных
столбов.
В зале, на полу, перед низенькими, длинными, деревянными скамьями,
сидело рядами до шести- или семисот женщин, тагалок, от пятнадцатилетнего
возраста до зрелых лет: у каждой было по круглому, гладкому камню в руках, а
рядом, на полу, лежало по куче листового табаку. Эти дамы выбирали из кучи
по листу, раскладывали его перед собой на скамье и колотили каменьями так
неистово, что нельзя было не только слышать друг друга, даже мигнуть.
Сколько голов повернулось к нам, сколько черных лукавых глаз обратилось на
нас! Все молчали, никто ни слова, но глазами действовали сильно, а руками
еще сильнее. Вероятно, они заметили, по нашим гримасам, что непривычным ушам
неловко от этого стука, и приударили что было сил; большая часть едва
удерживала смех, видя, что вместе с усиленным стуком усилились и
страдальческие гримасы на наших лицах. Это для них было неожиданным
развлечением, кокетством в своем роде.
Молодые мои спутники не очень, однако ж, смущались шумом; они
останавливались перед некоторыми работницами и ухитрялись как-то не только
говорить между собою, но и слышать друг друга. Я хотел было что-то спросить
у Кармена, но не слыхал и сам, что сказал. К этому еще вдобавок в зале
разливался запах какого-то масла, конечно табачного, довольно неприятный.
Но вот уж мы выходим из залы. "Сейчас это кончится", - утешал я себя:
мы в самом деле вышли, но опять в другую, точно такую же залу, за ней, в
дальней перспективе, видна была еще зала; с каждым нашим шагом вперед
открывались еще и еще. "Да сколько же тут женщин?" - спросил я,
остановившись в маленьком пустом промежутке между двух зал. "От восьми до
девяти тысяч", - сказал Абелло. "Что вы!" - "Да. Нынешний губернатор хочет
увеличить и улучшить фабрику: очень выгодно". - "Восемь-девять тысяч!" -
повторил я в изумлении, глядя на эти большею частью недурные головки и
коричневые лица, сидевшие плотными рядами, как на смотру.
Во всех залах повторялся тот же маневр при нашем появлении: то есть со
стороны индианок - сначала взгляды любопытства, потом усиленный стук и
подавляемые улыбки, с нашей - рассеянные взгляды, страдальческие гримасы и
нетерпение выйти. Впрочем, на фабрике соблюдается строгое приличие. Индианки
не смеются, не разговаривают: им предоставлено только право стучать.
Говорят, они тут очень скромно ведут себя: для этого приняты все меры. Кроме
двух-трех старых тагалов да двух-трех чиновников-надзирателей, тут нет ни
одного мужчины.
В других комнатах одни старухи скатывали сигары, другие обрезывали их,
третьи взвешивали, считали и т. д. Мы не ходили по всем отделениям: довольно
и этого образчика.
В последней комнате, перед выходом, за бюро сидел альфорадор,
заведывающий одним из отделений. Он говорил по-английски и прежде всего,
узнав, что мы русские, сказал, что есть много заказов из Петербурга, потом
объяснил, что он, несколько месяцев назад, выписан из Гаваны, чтоб ввести
гаванский способ свертывать сигары вместо манильского, который оказывается
по многим причинам неудобен. Он сказал, что табак манильский отнюдь не хуже
гаванского и что здесь только недостает многих приемов приготовления и,
между прочим, свертка нехороша. Он много важности придавал свертке, говорил
даже, что она изменяет до некоторой степени вкус самого табаку. "Вот две
сигары одного табаку и разных сверток, попробуйте, - сказал он, сунув нам в
руки по два полена из табаку, - это лучшие сорты, одна свернута по-гавански,
круче и косее, другая по-здешнему, прямо. Одна сделана сегодня, другая
вчера", - заключил он, как будто для большей похвалы сигарам.
Я вертел в руках обе сигары с крайнею недоверчивостью: "Сделаны вчера,
сегодня, - говорил я, - нашел чем угостить!" - и готов был бросить за окно,
но из учтивости спрятал в карман, с намерением бросить, лишь только сяду в
карету. "Нет, нет, покурите", - настаивал альфорадор. Нечего делать, я
закурил - и вдруг заструился легкий благовонный дым. Сигара, к удивлению
моему, закурилась легко, табак был прекрасный, хотя пепел и не совсем бел.
"Да это прекрасная сигара! - сказал я, - нельзя ли купить таких?" - "Нет,
это гаванской свертки: готовых нет, недели через две можно, - прибавил он
тише, оборачиваясь спиной к нескольким старухам, которые в этой же комнате,
на полу, свертывали сигары, - я могу вам приготовить несколько тысяч..." -
"Мы едва ли столько времени останемся здесь. Отчего ж их в магазине нет?" -
сказал я. "Здешние женщины привыкли к своей свертке и оттого по гаванскому
способу работают медленно. Вот теперь покурите другую сигару, здешней
свертки". Я закурил, и та хороша, хотя в самом деле не так, как первая: или
это так показалось, потому что альфорадор подсказал. "Ну нельзя ли хоть
таких?" - спросил я. "Таких и гораздо меньше, второго сорта, вы найдете в
магазине". - "А обрезанных с обеих сторон сигар можно найти там?" - "Чирут?
Plenty, o, plenty (много)! - отвечал он, - то третий и четвертый сорт,
обыкновенные, которые все курят, начиная от Индии до Америки, по всему
Индийскому и Восточному океанам".
В самом деле, мы в Сингапуре, в Китае других сигар, кроме чирут, не
видали. Альфорадор обещал постараться приготовить сигары ранее двух недель и
дал нам записку для предъявления при входе, когда захотим его видеть. Мы
ушли, поблагодарив его, потом г-д Абелло и Кармена, и поехали домой, очень
довольные осмотром фабрики, любезными испанцами, но без сигар.
Дома мы узнали, что генерал-губернатор приглашает нас к обеду. Парадное
платье мое было на фрегате, и я не поехал. Я сначала пожалел, что не попал
на обед в испанском вкусе, но мне сказали, что обед был длинен, дурен,
скучен, что испанского на этом обеде только и было, что сам губернатор да
херес. Губернатора я видел на прогулке, с жокеями, в коляске, со взводом
улан; херес пивал, и потому я перестал жалеть.
Вечером я предложил в своей коляске место французу, живущему в отели, и
мы отправились далеко в поле, через С.-Мигель, оттуда заехали на Эскольту, в
наше вечернее собрание, а потом к губернаторскому дому на музыку. На
площади, кругом сквера, стояли экипажи. В них сидели гуляющие. Здесь большею
частью гуляют сидя. Я не последовал этому примеру, вышел из коляски и пошел
бродить по площади.
Какой вечер! что за вид! Церковь и ратуша облиты были лунным светом, а
дворец прятался в тени; бронзовая статуя стояла, как привидение, в блеске
лунных лучей. Как кроток и мягок этот свет, какая нега в теплом воздухе - и
вдобавок ко всему - прекрасная музыка. Здесь восемь полковых оркестров и,
кроме того, множество частных - до трехсот, сказал кто-то: пошутил, верно. А
кто знает, может быть, и правда. Говорят, здесь только и делают, что
танцуют, и нам бы предстояло множество вечеров и собраний, если б мы пришли
не постом. Танцуют, здесь! Вот, говорят, с инквизицией уничтожились все
пытки в Испании! Нет, не все! Даже музыкой заниматься - и то жарко, а они
танцуют!
Музыканты все тагалы: они очень способны к искусствам вообще. У них
отличный слух: в полках их учат будто бы без нот. Не знаю, сколько правды во
всем этом, но знаю только, что игра их сделала бы честь любому оркестру где
бы то ни было - чистотой, отчетливостью и выразительностью.
Оркестры, один за другим, становились у дворца, играли две-три пьесы и
потом шли в казармы.
Играли много, между прочим из Верди, которого здесь предпочитают всем,
я не успел разобрать почему: за его оригинальность, смелость или только
потому, что он новее всех.
Последний оркестр, оглашая звуками торжественного марша узкие,
прятавшиеся в тени улицы, шел домой. Экипажи зашевелились и помчались по
разным направлениям. Мы с французом выехали из крепости опять на взморье,
промчались по опустевшему кальсадо и вернулись в город. Он просил у одного
дома выпустить его: "J'ai une petite visite а faire" - пропел он своим
фальцетто и скрылся в дверь. В это же время вверху, у окна, мелькнул очерк
женской головы и захлопнулось жалюзи... Я никого не застал в отели: одни
уехали на рейд, другие на вечер, на который Кармена нас звал с утра, третьи
залегли спать. Я сел за письма.
Наконец мы собрались к миссионерам и поехали в дом португальского
епископа. Там, у молодого миссионера, застали и монсиньора Динакура,
епископа в китайском платье, и еще монаха с знакомым мне лицом. "Настоятель
августинского монастыря, - по-французски не говорит, но всё разумеет", - так
рекомендовал нам его епископ. Я вспомнил, что это тот самый монах, которого
я видел в коляске на прогулке за городом.
Нам подали сигар, и епископ, приветливо и весело, как настоящий
француз, начал, после двух-трех вопросов, которые сделал нам о нашем
путешествии, рассказывать о себе. Он сказал, что живет двадцать лет в Китае,
заведывает христианскою паствою в провинции Джедзиан, в которой считается до
пятнадцати миллионов жителей. Он говорит, что цифра триста миллионов,
которою определяют народонаселение Китая, не преувеличена: в его провинции
есть несколько городов, где считают от двух до трех миллионов жителей, и,
между прочим, знаменитый город Сучеу. "А сколько христиан?" - спросил я. "До
пятисот тысяч во всем Китае". - "Мало", - сказал я. "Да, немного; но теперь
обращение пошло скорее, - отвечал епископ, - особенно в среднем и низшем
классах. Главное препятствие встречается в буддийских бонзах и в ученых. На
них ничто не действует: одни - слепые фанатики, другие - педанты,
схоластики: они в мертвой букве видят ученость и свет. Вся трудность состоит
в том, чтоб уверить их, что мы пришли и живем тут для их пользы, а не для
выгод. Они представить себе этого не могут и не верят". - "Вот христианским
миссионерам, может быть, скоро предстоят новые подвиги, - сказал я, -
возобновить подавленное христианство в Японии, которая не сегодня, так
завтра непременно откроется для европейцев..." - "А coups des canons,
monsieur, а coups des canons!"* - прибавил епископ.

* "Только с помощью пушек, сударь, только с помощью пушек" - фр.

В это время прервали нас два монаха, иезуиты кажется. Они вошли,
преклонили пред епископом колена, приняли благословение и сели. Епископ
пригласил нас к себе на квартиру, в монастырь св. Августина. Монастырь
занимает большой угол в испанском городе и одной стороной обращен к морю.
Это настоящее аббатство, обширное, с галереями, бесконечными коридорами,
кельями, в котором можно потеряться. Мы отдохнули в квартире епископа, а
настоятель ушел на короткую молитву в церковь, по звону колокола. Нам
предложили было завтрак, но мы отказались.
Вскоре настоятель воротился и принес только что присланное к нему
официальное объявление от губернатора, что испанская королева разрешилась от
бремени дочерью.
Он скрылся опять, а мы пошли по сводам и галереям монастыря. В галереях
везде плохая живопись на стенах: изображения святых и портреты испанских
епископов, живших и умерших в Маниле. В церковных преддвериях видны большие
картины какой-то старой живописи."Откуда эта живопись здесь?" - спросил я,
показывая на картину, изображающую обращение Св. Павла. Ни епископ, ни наш
приятель, молодой миссионер, не знали: они были только гости здесь.
По узенькой, извилистой лестнице вошли мы прямо на хоры главной церкви
и были поражены тонкостью и изяществом деревянной резьбы, которая покрывала
все стены на хорах, кафедру, орган - всё. Дерево темное, с нежными
оттенками. "Кто это работал? - спросил я с изумлением, - ужели из Европы
привезли? в Европе это буазери стоило бы неимоверных цен". - "Всё индийцы,
тагалы, - сказали они. - Вон смотрите: они работают и теперь. Церковь
пострадала от землетрясения в прошедшем году, и ее теперь поправляют, и
живопись здесь - всё тагалов же". Я бросил беглый взгляд на образа - нет,
живопись еще в младенческом состоянии у тагалов. В музыке, лепных и резных
работах они далеко впереди. Что касается до картин, то они мало чем лучше
тех, что у нас иногда продают на тротуаре, на улицах. "Но ведь это в Маниле,
- сказал молодой миссионер, прочитавший, должно быть, у меня на лице
впечатление от этих картин, - между дикими индийцами, которые триста лет
назад были почти звери..." - "Да; но триста лет назад! - сказал я. - И этот
храм - ровесник стенам города: можно бы, кажется, украсить его живописью
соотечественникам Мурильо".
Мы пошли вниз. Епископ показывал местами трещины по стенам, местами
обвалившуюся штукатурку, раздвинувшиеся столбы - всё следы землетрясения.
"Да разве часто бывают они?" - спросил я. "Каждый год что-нибудь да бывает,
хоть немного, слегка, - сказал он. - Вот иезуитская церковь лежит теперь вся
в развалинах". Войдя в большую церковь, епископ, а за ним и молодой
миссионер преклонили колена, сложили на груди руки, поникли головами и на
минуту задумались. Потом встали и начали опять живо разговаривать. Это была
лучшая церковь в Маниле, по их словам. Она в самом деле хороша: прекрасные
размеры главного и побочного приделов кажут ее больше, нежели она есть. Она
очень хорошо освещена сверху: свет от алтаря разливается ровно до самых
дальних углов. Если б не тагальская живопись, то можно было бы увлечься
этими стройными, высокими арками, легким куполом. Но живопись мешает, колет
глаза; так и преследуют вас эти яркие, то красные, то синие, пятна;
скульптура еще больше. Является какое-то артистически болезненное
раздражение нерв, нужды нет, что вам говорят, чье это произведение. Никакой
терпимости, никакого снисхождения нет в человеке, когда оскорблено его
эстетическое чувство. Вдобавок к этому, еще все стены и столбы арок были
заставлены тяжелыми и мрачными иконостасами с позолотой, тогда как стиль
требует белых, чистых пространств с редким и строго обдуманным размещением
картин высокого достоинства. Бывают примеры, что архитектура здания
подавляет или поглощает живопись; а здесь наоборот. Я старался не смотреть
на живопись и не спускал глаз с буазери.
Потом нас повели в ризницу. Пред ней, в комнате, стояли лавки, пюпитры
- это что-то вроде класса для тагалов. Несколько их сидело тут с флейтами и
кларнетами. Они бросились к руке епископа, как все тагалы, которые
встречались нам на дворе, на дороге к монастырю. Некоторые становились на
колени. Епископ велел музыкантам сыграть что-нибудь. Они заиграли что-то
вроде марша, но не совсем стройно, не совсем чисто, особенно после того, что
мы слышали у дворца. "Видно, этих учат по нотам: не они ли расписывали
церковь?" - подумал я. Мы с бароном дали артистам денег и ушли, сначала в
ризницу, всю заставленную шкапами с церковною утварью, - везде золото, куда
ни поглядишь; потом пошли опять в коридоры, по кельям. Везде до нас долетали
звуки флейт и кларнетов: артисты, от избытка благодарности, не могли
перестать сами собою, как испорченная шарманка.
Мы проходили мимо дверей, с надписями: "Эконом", "Ризничий" - и
остановились у эконома. "C'est un bon enfant, - сказал епископ, - entrons
chez lui pour nous reposer un moment". - "Il a une excellente biиre,
monseigneur"*, - прибавил молодой миссионер нежным голосом.

* "Он славный малый... зайдем к нему немного отдохнуть". - "У него
отличное пиво, монсеньор" - фр.

Они постучались, и нам отпер дверь пожилой монах, весь в белом, волоса
с проседью, всё лицо в изломанных чертах, но не без доброты. Келья была
темна, завалена всякой всячиной, узлами, ящиками; везде пыль; мебель
разнохарактерная; в углу, из-за пестрого занавеса, выглядывала постель. На
большом круглом столе лежали счеты, реестры, за которыми мы и застали
эконома. Он через епископа спросил нас кое-что о путешествии, надолго ли
приехали, а потом не хотим ли мы чего-нибудь. "Пива", - сказали оба
француза. Монах засуетился и велел тагалу вскрыть бывшие тут же где-то в
углу два ящика и подать несколько бутылок английского элю и портера. Но
прежде всего подал огромный поднос с сигарами. Каких тут не было! всяких
размеров и сортов, и гаванской, и манильской свертки... Вот где водятся
хорошие-то сигары в Маниле!
Мы сидели с полчаса; говорил всё епископ. Он рассказывал о Чусанском
архипелаге и называл его перлом Китая. "Климат, почва, как в раю, -
выразился он. - Я жил там восемь лет, - продолжал он, - там есть колония
ирландских католиков: они имеют значительное влияние на китайцев, ввели
много европейских обычаев и живут прекрасно. Чусанские китайцы снабжают
почти все берега Китая рыбою, за которою выезжают на нескольких тысячах
лодок далеко в море". При этой цифре меня взяло сомнение; я хотел выразить
его барону Крюднеру и вдруг выразил, в рассеянности, по-французски. Эта
рассеянность произошла оттого, что епископ, не знаю почему, ни с того ни с
сего принялся рассказывать о Чусане по-английски. "Да, несколько тысяч", -
подтвердил настойчиво епископ по-французски.
От эконома повели нас на самый верх, в рекреационную залу. "Я вам
покажу прекрасный вид", - сказал епископ. Мы зашли к монаху, у которого
хранился ключ от залы, - это самый полный и красивый монах, какого я только
видел где-нибудь, с постоянной улыбкой, с румянцем. Я увидел у него на стене
прекрасную небольшую картину "Снятие со креста" и "Божию Матерь". Я отдохнул
на этой живописи от всех виденных картин. Напрасно я старался прочесть имя
живописца: едва видно было несколько белых точек на темном фоне. "Откуда эта
картина?" - "Из Италии, из монастыря". Вот всё, что я узнал о ней.
Опять по извилистой лестнице поднялись мы и в рекреационную залу. Это
была длинная крытая галерея с окошками на три стороны. Пол простой,
деревянный; половицы так и ходили под ногами. Всё в запустении. Видно, что
никто не бывает здесь. Ни на одно кресло сесть нельзя: пыль лежала густыми
слоями. Можно подумать, что августинцы совсем не любят отдыхать, а проводят
всё время в трудах и богомыслии. Посредине стоял бильярд, для моциона; у
окон, на треножнике, поставлена большая зрительная труба. Вид из окошек в
самом деле прекрасный: с одной стороны весь залив перед глазами, с другой -
испанский город, с третьей - леса и деревни. И они не сидят здесь день и
ночь, не наслаждаются ничем этим! Мы едва оторвались от окошек. Епископ по
очереди сыграл с нами обоими на бильярде и оказался не слабым игроком.
Обратясь спиной к дверям, я вдруг услышал шелест женского платья,
мягкую походку - живо оборачиваюсь - белые кисейные блузы... Толпа
августинцев, человек двенадцать, всё молодые, с сигарами. Одни, немного
заспанные, с горячими щеками, другие, с живым взглядом, с любопытством
смотрели на нас, пришельцев издалека, и были очень внимательны. К сожалению,
никто из них не знал никакого другого языка, кроме испанского. "Мы виноваты,
что не можем говорить с вами, - сказали они чрез молодого француза. -
Русские говорят по-французски, по-английски и по-немецки; нам следовало бы
знать один из этих языков". - "Мы говорили бы и по-испански, если б Испания
была поближе к нам", - отвечал я.
Вдруг послышались пушечные выстрелы. Это суда на рейде салютуют в честь
новорожденной принцессы. Мы поблагодарили епископа и простились с ним. Он
проводил нас на крыльцо и сказал, что непременно побывает на рейде. "Не
хотите ли к испанскому епископу?" - спросил миссионер; но был уже час утра,
и мы отложили до другого дня.
"Что они здесь делают, эти французы? - думал я, идучи в отель, -
епископ говорит, что приехал лечиться от приливов крови в голове: в Нинпо,
говорит, жарко; как будто в Маниле холоднее! А молодой всё ездит по
окрестным пуэбло по каким-то делам..."
Мы рано поднялись на другой день, в воскресенье, чтоб побывать в
церквах. Заехали в три церкви, между прочим в манильский собор, старое
здание, постройки XVI столетия. Он только величиной отличается от других
приходских церквей. Украшения в нем так же безвкусны, живопись так же дурна,
как и в церкви предместья и в монастырях. Орган плох, а в других церквах он
заменяется виолончелью и флейтой.
Одна церковь, впрочем, лучше других, побогаче, чище, светлее. В ней
мало живописи и тусклой позолоты; она не обременена украшениями; и прихожане
в ней получше, чище одеты и приличнее на вид, нежели в других местах.
Испанцев в церквах совсем нет; испанок немного больше. Всё метисы,
тагалы да заезжие европейцы разных наций. Мы везде застали проповедь.
Проповедники говорили с жаром, но этот жар мне показался поддельным; манеры
и интонация голоса у всех заученные.
После обедни мы отправились в цирк смотреть петуший бой. Нам взялся
показать его француз Рl., живший в трактире, очень любезный и обязательный
человек. Мы заехали за ним в отель. Цирков много. Мы отправились сначала в
предместье Бинондо, но там не было никого, не знаю почему; мы - в другой, в
предместье Тондо. С полчаса колесили мы по городу и наконец приехали в
предместье. Оно всё застроено избушками на курьих ножках и заселено
тагалами.
Француз дорогой подтвердил нам, что тагалы самый счастливый народ в
свете. "Они ни в чем не нуждаются, - сказал он, - работают мало, и если
выработают какой-нибудь реал в сутки, то есть восьмую часть талера (около 14
коп. сер.), то им с лишком довольно на целый день. Индиец купит себе рису;
банан у него есть, сладкий картофель или таро тоже - и обед готов. Еще
останется ему на что купить кокосовой водки. Испанцы обходятся с ними
хорошо, кротко, и тагалы благословляют свою участь. Конечно, они могли бы
быть еще деятельнее, следовательно, жить в большем довольстве, не витать в
этих хижинах, как птицы; но для этого надобно, чтоб и повелители их, то есть
испанцы, были подеятельнее; а они стоят друг друга: tel maitre, tel valet*".

* каков хозяин, таков и слуга (фр.

То же подтвердил накануне и епископ. "Ах, если бы Филиппинские острова
были в других руках! - сказал он, - какие сокровища можно было бы извлекать
из них! Mais les espagnols sont indolents, paresseux, trиs paresseux!)*" -
прибавил он со вздохом.

* Но испанцы бездельники, лентяи, ужасные лентяи! - фр.

От нового губернатора, маркиза Новичелиса, ждут много доброго. Он
затевает разные реформы; ему дано больше прав и власти, нежели его
предшественникам: он нечто вроде вице-короля. Повод к увеличению его власти
подали некоторые опасения насчет духовенства, влияние которого стало слишком
ощутительно в этой колонии. Слухи об этом дошли до метрополии; притом
индийцы на прочих островах стали пошаливать. Незадолго перед нашим прибытием
они, на острове Минданао, умертвили человек двадцать солдат. Потребовались
строгие меры, и то судно, которое мы встретили в Анжере, везло новые войска.
На том же судне был и Кармена, с которым мы увиделись как с старым знакомым.
В губернаторе находят пока один недостаток: он слишком исполнен своего
достоинства, гордится древностью рода и тем, что жена его - первая
штатс-дама при королеве, от этого он важничает, как петух...
Но вот и цирк, вот и петухи. Цирк - это исполинская бамбуковая клетка,
в какую сажают попугаев, вся сквозная: снаружи издалека можно видеть, что в
ней делается. В ней три яруса галерей для зрителей, а посредине круглая
арена для бойцов. Крыша коническая, сплетена тоже из бамбуковых жердей и
потому сквозная, но в ней, сверх того, есть несколько люков для воздуха. Мы
с трудом пробрались сквозь густую толпу народа ко входу, заплатили по реалу
и вошли в клетку. Зрителей было человек до пятисот в самой клетке да человек
тысяча около. Последние не зрители, а участники. У всякого под мышкой был
петух. Публика вся состояла из тагалов, китайцев и метисов. Мы пробрались в
верхнюю галерею и с трудом отыскали три свободные места. Женщинам нельзя
сидеть в этих сквозных галереях, особенно в верхних этажах: поэтому в цирке
были только мужчины да петухи - ни женщин, ни кур ни одной. Но зато какое
множество петухов! какое свирепое, непрерывное пение раздавалось в клетке и
около нее!
На арене ничего еще не было. Там ходил какой-то распорядитель из
тагалов, в розовой кисейной рубашке, и собирал деньги на ставку и за пари. Я
удивился, с какой небрежностью индийцы бросали пригоршни долларов, между
которыми были и золотые дублоны. Распорядитель раскладывал деньги по кучкам
на полу, на песке арены. На ней, в одном углу, на корточках сидели тагалы с
петухами, которым предстояло драться.
Вот явились двое тагалов и стали стравливать петухов, сталкивая их
между собою, чтоб показать публике степень силы и воинственного духа бойцов.
Петухи немного было надулись, но потом равнодушно отвернулись друг от друга.
Их унесли, и арена опустела. "Что это значит?" - спросил я француза. "Петухи
не внушают публике доверия, и оттого никто не держит за них пари".
Из угла отделились двое других состязателей и стали также стравливать
бойцов, держа их за хвост, чтоб они не подрались преждевременно. Петухи
надулись, гребни у них побагровели, они только что бросились один на
другого, как хозяева растащили их за хвосты. Петухи были надежны; между
зрителями обнаружилось сильное волнение. Толпа заколебалась; поднялся говор,
как внезапный шум волн, и шел crescendo. Все протягивали друг к другу руки с
долларами, перекликались, переговаривались, предлагали пари, кто за желтого,
кто за белого петуха. И к нам протянулось несколько рук; нас трогали со всех
сторон за плечи, за спину, предлагая пари.
Между тем хозяева петухов сняли с стальной шпоры, прикрепленной к одной
ноге бойца, кожаные ножны. Распорядитель подал знак - всё умолкло. Петухов
бросили друг на друга. Один из них воспользовался первой минутой свободы,
хлопнул раза три крыльями и пропел, как будто хотел душу отвести; другие,
менее терпеливые, поют, сидя у хозяев под мышками. Пропев, он обратился было
к своим мирным занятиям, начал искать около себя на полу, чего бы поклевать,
и поскреб раза два землю ногой. Но хозяин схватил его, погладил, дернул за
подбородок и бросил на другого, который рвался из рук хозяина. Тогда у обоих
бойцов образовались из перьев около шеи манжеты, оба нагнули головы и стали
метить друг в друга. Долго щетинились они, наконец оба вспрыгнули вдруг, и
один перескочил через другого, и тотчас же опять построились в боевую
позицию, и опять нагнулись. Потом раза три сильно сшиблись; полетело
несколько перьев по сторонам. Опять один перескочил через другого, царапнул
того шпорой, другой тоже перескочил и царапнул противника так, что он упал
на бок, но в ту же минуту встал и с новой яростью бросился на врага. Тут уж
ничего больше разобрать было нельзя: рыцари дрались в общей свалке,
сшибались, часто и сильно впивались друг другу в гребень, то один повалит
другого, то другой первого.
"Это всё и у нас увидишь каждый день в любой деревне, - сказал я
барону, - только у нас, при таком побоище, обыкновенно баба побежит с
кочергой или кучер с кнутом разнимать драку, или мальчишка бросит камешком".
Вскоре белый петух упал на одно крыло, вскочил, побежал, хромая, упал опять
и наконец пополз по арене. Крыло волочилось по земле, оставляя дорожку
крови.
Всякий раз, при сильном ударе того или другого петуха, раздавались
отрывистые восклицания зрителей; но когда побежденный побежал, толпа завыла
дико, неистово, продолжительно, так что стало страшно. Все привстали с мест,
все кричали. Какие лица, какие страсти на них! и всё это по поводу петушьей
драки! "Нет, этого у нас не увидите", - сказал барон. Действительно, этот
момент был самый замечательный для постороннего зрителя.
Хозяин победителя схватил своего петуха и взял деньги; противник его
молча удалился в толпу. Зрители тоже молча передавали друг другу проигранные
доллары. Явились двое других и повторили те же проделки, то есть дразнили
петухов, вооружили их шпорами: то же волнение, тот же говор повторились
между зрителями, что ваша жидовская синагога! Петухи рванулись - и через
минуту большой красный петух разорвал шпорами ноги серому, так что тот упал
на спину, а ноги протянул кверху. Кругом кровь и перья. Побежденного петуха
брал какой-то запачканный тагал, сдирал у него с груди горсть перьев и клал
их в большой мешок, а петуха отдавал хозяину. "Что они делают с своими
петухами потом? - спросил я француза, - лечат, что ли?". - "Нет, едят с
салатом", - отвечал он. "А перья зачем?" - "Не знаю", - сказал француз. Я
обратился с этим вопросом к своему соседу с левой стороны, к китайцу.
"Signor?" - отвечал он мне вопросом же. Я забыл, что я не в Гонконге, не в
Сингапуре, наконец не в Китае, где китайцы говорят по-английски.
Иногда хозяин побежденного петуха брал его на руки, доказывал, что он
может еще драться, и требовал продолжения боя. Так и случилось, что один
побежденный выиграл ставку. Петух его, оправившись от удара, свалил с ног
противника, забил его под загородку и так рассвирепел, что тот уже лежал и
едва шевелил крыльями, а он всё продолжал бить его и клёвом и шпорами.
Мы ушли, просидев с час. Говорят, забава продолжается до солнечного
заката. Правительство отдает цирки на откуп и берет огромные деньги. Я выше,
кажется, сказал, какие суммы получаются от боя петухов. В провинции Тондо
казна получает до 80 000 долларов подати, в других - где 20, где 15 000.
Тагалы иногда ставят до тысячи долларов на пари. "Я слышал, что здесь есть
бои быков, - спросил я француза, - нельзя ли посмотреть?" - "Не стоит, -
отвечал он, - это пародия на испанские бои. Здесь тореадоры - унтер-офицеры,
дерутся с дрянными, измученными быками..."
В гостиницу пришли обедать Кармена, Абелло, адъютант губернатора и
много других. Абелло, от имени своей матери, изъявил сожаление, что она, по
незнанию никакого другого языка, кроме испанского, не могла принять нас как
следует. Он сказал, что она ожидает нас опять, просит считать ее дом своим и
т. д.
После обеда мы все разъехались. Я опять ударился в окрестности один,
останавливался, где мне нравилось, заглядывал в рощи, уходил по дорожкам в
плантации кофе и табаку. Дорога прекрасная; синий, туманный цвет дальних гор
определялся всё более и более, по мере приближения к ним. В одной деревеньке
я пошел вдоль по ручью, в кусты, между деревьев; я любовался ими, хотя не
умел назвать почти ни одного по имени. Француз показывал мне в своем
магазине до десяти изящнейших пород дерева, начиная от самого красного до
самого черного. Коричневые, розовые, желтые, темные: с какими нежными
струями и оттенками и какие массивные! Он показывал круглые столы, аршина
полтора в диаметре, сделанные из одного куска. Говорят, в Маниле до тысячи
пород деревьев.
Кучер мой, по обыкновению всех кучеров в мире, побежал в деревенскую
лавочку съесть или выпить чего-нибудь, пока я бродил по ручью. Я воротился -
его нет; около коляски собрались мальчишки, нищие и так себе тагалы с
петухами под мышкой. Я доехал до речки и воротился в Манилу, к дворцу, на
музыку.
Шкуна пришла 23-го февраля (7-го марта), и наше общество несколько
увеличилось. Посьет уехал на озера, Гошкевич в местечко С.-Маттео смотреть
тамошний грот.
Говорят, на озерах, вдали от жилых мест, в глуши, на вершине одной горы
есть образовавшийся в кратере потухшего вулкана бассейн стоячей воды,
наполненной кайманами. Кругом бассейна, по лесу, гнездятся на деревьях
летучие мыши, величиной с ястреба и больше. Туда проникают смелые охотники.
Животных из пород ящериц здесь множество; недавно будто бы поймали каймана в
21 фут длиной. Мне один из здешних жителей советовал остерегаться, не
подходить близко к развалинам, говоря, что там гнездятся ящерицы, около фута
величиной, которые кидаются на грудь человеку и вцепляются когтями так
сильно, что скорее готовы оставить на месте лапы, чем отстать. Есть одно
средство отцепить их, это подставить им зеркало: тогда они бросаются на свое
отражение. Он сказывал, что, вдвоем с товарищем, они убили из ружья двух
таких ящериц.
Однако нам объявили, что мы скоро снимаемся с якоря, дня через четыре.
"Да как же это? да что ж это так скоро?.." - говорил я, не зная, зачем бы я
оставался долее в Луконии. Мы почти всё видели; ехать дальше внутрь - надо
употребить по крайней мере неделю, да и здешнее начальство неохотно пускает
туда. А всё жаль было покидать Манилу!
Утром, дня за три до отъезда, пришел ко мне Посьет. "Не хотите ли
осмотреть канатный завод нашего банкира? - сказал он мне, - нас повезет один
из хозяев банкирского дома, американец Мегфор". Мне несколько неловко было
ехать на фабрику банкира: я не был у него самого даже с визитом, несмотря на
его желание видеть всех нас как можно чаще у себя; а не был потому, что за
визитом неминуемо следуют приглашения к обеду, за который садятся в пять
часов, именно тогда, когда настает в Маниле лучшая пора глотать не мясо, не
дичь, а здешний воздух, когда надо ехать в поля, на взморье, гулять по
цветущим зеленым окрестностям - словом, жить. А тут сиди за обедом!
Однако ж я поехал с Посьетом и Мегфором, особенно когда узнал, что до
фабрики надо ехать по незнакомой мне дороге. Дорога эта довольно глуха и
уединенна и оттого еще более понравилась мне. Я удивился, что поблизости
Манилы еще так много лежит нетронутых полей, мест, по-видимому, совсем
забытых. "Или они под паром, эти поля, - думал я, глядя на пустые, большие
пространства, - здешняя почва так же ли нуждается в отдыхе, как и наши
северные нивы, или это нерадение, лень?" Некого было спросить; с нами ехал
К. И. Лосев, хороший агроном и практический хозяин, много лет заведывавший
большим имением в России, но знания его останавливались на пшенице, клевере
и далее не шли. О тропической почве он знал не более меня.
Мы приехали на фабрику, занимающую большое пространство и несколько
строений. Самое замечательное на этой фабрике то, что веревки на ней
делаются не из того, из чего делают их в целом мире, не из пеньки, а из
волокон дерева, похожего несколько на банановое. Мегфор называет его
plantin. Мочала или волокна - цвета... как бы назвать его? да,
светло-мочального - доставляются изнутри острова, в тюках, и идут прежде
всего в расческу. При расческе материал чуть-чуть смазывают кокосовым
маслом. Мы едва шагали между кучами мочал, от которых припахивало постным
маслом. Расчесывают их раза три, сначала грубыми, большими зубцами, потом
тонкими, на длинные пряди, и тогда уже машинами вьют веревки.
Машины привезены из Америки: мы видали на фабриках эти стальные станки,
колеса; знаете, как они отделаны, выполированы, как красивы, - и тут тоже:
взял бы да и поставил где-нибудь в зале, как украшение. Сараи, где по
рельсам ходит машина, вьющая канаты, имеют до пятисот шагов длины; рабочие
все тагалы, мастера - американцы. Мальчикам платят по полуреалу в день
(около семи коп. сер.), а работать надо от шести часов утра до шести вечера;
взрослым по реалу; когда понадобится, так за особую плату работают и ночью.
"Дешево, конечно, - говорит агроном Лосев, - но ведь зато им не надо ни
полушубков, ни сапог, ни рукавиц круглый год, притом их кормят на фабрике".
Мастера, трое, получают тысячу восемьсот, тысячу пятьсот и тысячу долларов в
год. Отправляют товар больше в Америку, частью в канатах, частью тюками, в
волокнах. Там эти веревки из плянтина предпочитаются на судах пеньковым, но
только в бегучем такелаже, то есть для подвижных снастей, а стоячий такелаж,
или смоленые неподвижные снасти, делаются из пеньковых.
В Маниле, как и в Сингапуре, в магазине корабельных запасов продаются
русские пеньковые снасти, предпочитаемые всяким другим на свете; но они
дороже древесных. У нас на суда взяли несколько манильских снастей; при
постановке парусов от них раздавалась такая музыка, что все зажимали уши:
точно тысяча саней скрипели по морозу. Говорят, что пройдет со временем,
обшаркается. Фабрика производит на 130 000 долларов в год. Она принадлежит
Старджису, представителю в настоящее время американского дома Russel и C№ в
Маниле, еще Мегфору, который нас возил, и вдове его брата. Брат этот, года
два назад, был убит индийцами, которые напали на фабрику и хотели ограбить.
Испанское правительство до сих пор не может найти виновных. Говорят,
американский коммодор Перри придет сюда с своей эскадрой помогать отыскивать
их.
Несколько лет назад на фабрике случился пожар, и отчего? Там запрещено
работникам курить сигары: один мальчик, которому, вероятно, неестественно
казалось не курить сигар в Маниле, потихоньку закурил. Пришел смотритель:
тагал, не зная, как скрыть свой грех, сунул сигару в кипу мочал.
Через предместье Санта-Круц мы воротились в город. Мои товарищи поехали
к какой-то Маргарите покупать платки и материю из ананасовых волокон, а я
домой.
Нас торопили собираться к отплытию; надо было подумать о сигарах. Я с
запиской отправился на фабрику к альфорадору. У ворот мне встретился
какой-то молодой чиновник, какие есть, кажется, во всех присутственных
местах целого мира: без дела, скучающий, не знающий, куда деваться, -
словом, лишний. Он шел было вон; а когда я показал ему записку, он воротился
- и так, от нечего же делать, повел меня к альфорадору. Опять я, идучи по
залам, наслушался адского стука, нанюхался табачного масла и достиг наконец
до альфорадора.
Он прежде всего предложил мне сигару гаванской свертки, потом на мой
вопрос отвечал, что сигары не готовы: "Дня через четыре приготовим". - "Я
через день еду", - заметил я. Он пожал плечами. "Возьмите в магазине, какие
найдете, - прибавил он, - или обратитесь к инспектору".
Праздный чиновник повел меня к инспектору. Тот посоветовал обратиться в
магазин. Мы пошли (всё с чиновником) туда. Магазин помещался в доме
фабричной администрации. Мы зашли прежде в администрацию. Один из
администраторов, толстый испанец, столько же похожий на испанца, сколько на
немца, на итальянца, на шведа, на кого хотите, встал с своего места, подняв
очки на лоб, долго говорил с чиновником, не спуская с меня глаз, потом
поклонился и сел опять за бумаги. Около него толпились тагалы и тагалки,
дожидавшиеся платы. "Ну что?" - спросил я своего провожатого. Он начал мне
длинную какую-то речь по-французски, и хотя говорил очень сносно на этом
языке, но я почти ничего не понял, может быть, оттого, что он к каждому
слову прибавлял: "Je vous parle franchement, vous comprenez?"*

* "Я говорю с вами откровенно, понимаете?" - фр.

Хотел ли он подарка себе или кому другому - не похоже, кажется; но он
говорил о злоупотреблениях да тут же кстати и о строгости. Между прочим,
смысл одной фразы был тот, что официально, обыкновенным путем, через
начальство, трудно сделать что-нибудь, что надо "просто прийти", так всё и
получишь за ту же самую цену. "Je vous parle franchement, vous comprenez?"