Warning: include(../../blocks/do_head.php) [function.include]: failed to open stream: Нет такого файла или каталога in /home/users/g/goldbiblioteca/domains/goldbiblioteca/online_rusklassic/knigi_online_str7/602.php on line 9

Warning: include() [function.include]: Failed opening '../../blocks/do_head.php' for inclusion (include_path='.:/usr/local/zend-5.3/share/pear') in /home/users/g/goldbiblioteca/domains/goldbiblioteca/online_rusklassic/knigi_online_str7/602.php on line 9
логотип сайта www.goldbiblioteca.ru

Warning: include(../../blocks/verhonline.php) [function.include]: failed to open stream: Нет такого файла или каталога in /home/users/g/goldbiblioteca/domains/goldbiblioteca/online_rusklassic/knigi_online_str7/602.php on line 30

Warning: include() [function.include]: Failed opening '../../blocks/verhonline.php' for inclusion (include_path='.:/usr/local/zend-5.3/share/pear') in /home/users/g/goldbiblioteca/domains/goldbiblioteca/online_rusklassic/knigi_online_str7/602.php on line 30

Куприн Александр Иванович. По-семейному 

Куприн Александр Иванович
ПО-СЕМЕЙНОМУ
Было это... право, теперь мне кажется порой, что это было триста лет
тому назад: так много событий, лиц, городов, удач, неуспехов, радостей и
горя легло между нынешним и тогдашним временем. Я жил тогда в Киеве, в самом
начале Подола, под Александровской горкой, в номерах "Днепровская гавань",
содержимых бывшим пароходным поваром, уволенным за пьянство, и его женою
Анной Петровной -- сущей гиеной по коварству, жадности и злобе.
Нас, постоянных жильцов, было шестеро, все -- люди одинокие. В первом
номере обитал самый старинный постоялец. Когда-то он был купцом, имел
ортопедический и корсетный магазин, потом втянулся в карточную игру и
проиграл все свое предприятие; служил одно время приказчиком, но страсть к
игре совершенно выбила его из колеи. Теперь он жил бог знает каким нелепым и
кошмарным образом. Днем спал, а поздно вечером уходил в какие-то тайные
игорные притончики, которых множество на берегу Днепра, около большого
речного порта. Был он -- как все игроки не по расчету, а по страсти --
широким, вежливым и фатальным человеком.
В номере третьем жил инженер Бутковский. Если верить ему, то он окончил
лесной, горный, путейский и технологический институты, не считая заграничной
высшей школы. И правда, в смысле всевозможных знаний он был похож на
фаршированную колбасу или на чемодан, куда, собираясь в путь, напихали
всякого тряпья сверх меры, придавили верхнюю крышку животом и с трудом
заперли чемодан на ключ, но если откроешь, то все лезет наружу. Он свободно
и даже без просьбы говорил о лоции, об авиации, ботанике, статистике,
дендрологии, политике, об ископаемых бронтозаврах, астрономии, фортификации,
септаккордах и доминантах, о птицеводстве, огородничестве, облесении оврагов
и городской канализации. Он запивал раз в месяц на три дня, когда говорил
исключительно по-французски и по-французски же писал в это время коротенькие
записочки о деньгах своим бывшим коллегам- --инженерам. Потом дней пять он
отлеживался под синим английским клетчатым пледом и потел. Больше он ничего
не делал, если не считать писем в редакцию, которые он писал всюду и по
всяким поводам: по случаю осушения болот Полесья, открытия новой звезды,
артезианских ко'лодцев и т. д. Если у него бывали деньги, он их рассовывал в
разные книги, стоявшие у него на этажерке, и потом находил их, как сюрпризы.
И, помню, часто он говорил (он картавил):
-- Дгуг мой. Возьмите, пгошу вас, с полки Элизе Геклю, том четвегтый.
Там между двухсотой и тгех-сотой стганицами должны быть пять гублей, котогые
я вам должен.
Собою же он был совсем лыс, с белой бородой и седыми бакенбардами
веером.
В восьмом номере жил я. В седьмом -- студент с толстым безусым лицом,
заика и паинька (теперь он прокурор с большой известностью). В шестом --
немец Карл, шоссейный техник, жирный остзеец, трясущийся пивопийца. А пятый
номер нанимала проститутка Зоя, которую хозяйка уважала больше, чем нас всех
осталь-,ных, вместе взятых. Во-первых, она платила за номер дороже, чем мы,
во-вторых, -- платила всегда вперед, а в-третьих, -- от нее не было никакого
шума, так как к себе она водила -- и то лишь изредка -- только гостей
солидных, пожилых и тихих, а больше ночевала на стороне, в чужих гостиницах,
393


¶Г§
Надо сказать, что все мы были и знакомы и как будто бы незнакомы.
Одолжались друг у друга заваркой чая, иголкой, ниткой, кипятком, газетой,
чернилами, конвертами и бумагой.
Всех номеров было в нашем прибежище девять. Остальные три занимались на
ночь или на время случайными парочками. Мы не сердились. Мы ко всему
привыкли.
Наступила быстрая южная весна. Прошел лед по Днепру: река разлилась так
мощно, что до самого горизонта затопила левый, низменный черниговский берег.
Стояли теплые темные ночи, и перепадали короткие, но обильные дожди. Вчера
деревья едва зеленовато серели от почек, а наутро проснулся -- и видишь, как
они вдруг заблестели нежными, яркими первыми листиками.
Тут подошла и пасха с ее прекрасной, радостной, великой ночью. Мне
некуда было пойти разговеться, и я просто в одиночестве бродил по городу,
заходил в церкви, смотрел на крестные ходы, иллюминацию, слушал звон и
пение, любовался милыми детскими и женскими лицами, освещенными снизу
теплыми огнями свечек. Была у меня в душе какая-то упоительная грусть --
сладкая, легкая и тихая, точно я жалел без боли об утраченной чистоте и
ясности моего детства.
Когда я вернулся в номера, меня встретил наш курносый коридорный
Васька, шустрый и лукавый мальчуган. Мы похристосовались. Улыбаясь до ушей и
обнаруживая все свои зубы и десны, Васька сказал мне:
-- Барышня с пятого номера велела, чтобы вы зашли до ее.
Я немного удивился. Мы с этой барышней совсем не были знакомы.
-- Она и записку вам прислала, -- продолжал Васька. -- Вон на столе
лежит.
Я взял разграфленный листок, вырванный из записной книжки, и под
печатной рубрикой "Приход" прочитал следующее:
391


"Глубокожамый No 8.
Если вам свободно и не по Брезгуете очень прошу вас зати ко мне У номер
разговеца свяченой пасхой.
Извесная вам Зоя Крамаренкова".
Я постучал к инженеру, чтобы посоветоваться с ним. Он стоял перед
зеркалом и с упорством всеми десятью пальцами приводил в порядок 'свои
жесткие, запущенные седины. На нем был лоснившийся сюртук, видавший виды, и
белый галстук вокруг заношенного, порыжевшего с краю воротничка.
Оказывается, он тоже получил пригласительную записку. Мы пошли вместе.
Зоя встретила нас на пороге, извиняясь и краснея. У нее было самое
заурядное, самое типичное лицо русской проститутки: мягкие, добрые,
безвольные губы, нос немного картофелем и безбровые серые глаза навыкате --
"лупетки". Но ее улыбка -- нынешняя, домашняя, безыскусственная улыбка,
такая застенчивая, тихая и женственная -- вдруг на мгновение делала лицо Зои
прелестным.
У нее уже сидели игрок и шоссейный Карл. Таким образом, за исключением
студента, здесь собрались все постоянные обитатели номеров "Днепровская
гавань".
Комната у нее была именно такая, какой я себе ее представлял. На комоде
пустые бомбоньерки, налепные картинки, жирная пудра и щипцы для волос. На
стенах линялые фотографии безусых и курчавых фармацевтов, гордых актеров в
профиль и грозных прапорщиков с обнаженными саблями. На кровати гора подушек
под тюлевой накидкой, но на столе, покрытом бумагой, вырезанной, как
кружево, красовались пасхи, кулич, яйца, нога ветчины и две бутылки
какого-то таинственного вина.
Мы похристосовались с ней щека об щеку, целомудренно и манерно, и сели
закусывать. Надо сказать, что все мы в этот час представляли собою странное
и редкое зрелище: четверо мужчин, в конец изжеванных и изглоданных неудачной
жизнью, четверо старых кляч,
395


которым в общей сложности было во всяком случае больше двухсот лет, и
пятая -- наша хозяйка -- уже немолодая русская проститутка, то есть самое
несчастное, самое глупое и наивное, самое безвольное существо на всей нашей'
планете.
Но как она была неуклюже мила, как. застенчиво гостеприимна, как
дружески и деликатно проста!
-- Получайте, -- ласково говорила она, протягивая кому-нибудь из нас
тарелку, -- получайте и кушайте, пожалуйста. Номер шестой, вы, я знаю,
больше пиво пьете. Мне Вася рассказывал. Так достаньте около вас под столом.
А вам, господа, я налью вина. Это очень хорошее вино. Тенериф. У меня есть
один знакомый пароходчик, так он его постоянно пьет.
Мы четверо знали все в жизни и, конечно, знали, на какие деньги был
устроен весь этот пасхальный стол вместе с пивом и "тенерифом". Но это
знание, однако, совсем не коробило и не угнетало нас.
Зоя рассказывала о своих ночных впечатлениях. В Братстве, где она
отстояла заутреню, была страшная теснота, но Зое удалось занять хорошее
место. Чудесно пел академический хор, а евангелие читали сами студенты, и
читали поочередно на всех языках, какие только есть на свете: по-французски,
по-немецки, по-гречески, и даже на арабском языке. А когда святили на дворе
пасхи и куличи, то сделалась такая толкотня, что богомольцы перепутали свои
припасы и перессорились.
Потом Зоя задумалась, развздыхалась и стала мечтательно вспоминать
великую неделю у себя в деревне.
-- Такие мы цветочки собирали, называются "сон", _ синенькие такие, они
первые из земли выходят. Мы делали из них отвар и красили яйца. Чудесный
выходил синий цвет.
А чтобы желтый был цвет, так мы луком яйца обертывали, шелухой, -- ив
кипяток. А то еще разноцветными тряпочками красили. А потом целую неделю
ходили по селу и били яйцо об яйцо. Сначала носиком, потом ж..кой, кто
перебьет другого, тот забирает себе. Один парнишка достал где-то в городе
каменное яйцо -- так он всех перекокал. Но когда дознались, в
396


чем дело, то у него все яйца отняли, а самого поколотили.
И целую святую неделю у нас качели. Одни -- большие посередь села: это
общественные. А то еще отдельно у каждых ворот маленькие качели -- дощечка и
пара веревок. Так всю неделю качаются все -- мальчишки и девчонки, и все
поют: Христос воскресе. Хорошо у нас!
Мы слушали ее молча. Жизнь так долго и ожесточенно колотила нас по
головам, что, казалось, навеки выбила из нас всякие воспоминания о детстве,
о семье, о матери, о прежних пасхах.
Между тем коленкоровая занавеска на окне холодно поголубела от
рассвета, потом стала темнеть и переходить в желтый тон и вдруг незаметно
стала розовой от отраженного солнца.
-- Вы не боитесь, господа, я открою окно? -- сказала Зоя.
Она подняла занавеску и распахнула раму. Вслед за нею и мы все подошли
к окну.
Было такое светлое, чистое праздничное утро, как будто кто-то за ночь
взял и вымыл заботливыми руками и бережно расставил по местам и это голубое
небо, и пушистые белые облака на нем, и высокие старые тополи, трепетавшие
молодой, клейкой, благоухающей листвой. Днепр расстилался под нами на
необозримое пространство -- синий и страшный у берегов, спокойный и
серебряный вдали. На всех городских колокольнях звонили.
И вдруг все мы невольно обернулись. Инженер плакал. Ухватившись руками
за косяк оконной рамы и прижавшись к нему лбом, он качал головой и весь
вздрагивал от рыданий. Бог весть, что делалось в его старческой,
опустошенной и израненной душе неудачника. Я знал его прежнюю жизнь' только
слегка, .по случайным намекам: тяжелая женитьба на распутной бабенке,
растрата казенных денег, стрельба из револьвера в любовника жены, тоска по
детям, ушедшим к матери...
Зоя жалостно ахнула, обняла инженера и положила его седую, с красной
бугристо;"! плешью голову себе на грудь и стала тихо гладить его плечи и
щеки.
397


-- Ах, миленький, ах вы, мой бедненький, -- говорила она певуче. --
Сама ведь я знаю, как трудно вам жить. Все вы, как песики заброшенные...
старенькие... одинокие. Ну, ничего, ничего... потерпите, голубчики мои...
Бог даст, все пройдет, и дела поправятся, и все пойдет по-хорошему... Ах вы,
родненький мой...
С трудом инженеру удалось справиться. Веки у него набрякли, белки
покраснели, а распухший нос стал почти синим.
-- Чегт! Негвы пгоклятые! Чегт! -- говорил он сердито, отворачиваясь к
стене.
И по его голосу я слышал, что у него в горле, во рту и в носу еще стоят
едкие невылившиеся слезы.
Через пять минут мы стали прощаться и все почтительно поцеловали руку у
Зои. Мы с инженером вышли последними, и как раз у самых дверей Зонного
номера на нас наскочил возвращавшийся из гостей студент.
-- Ага! -- воскликнул он, улыбаясь и многозначительно вздернув брови.
-- Вы в-вон откуда? Гм... раззз-говелись, значит?
В тоне его голоса мы услышали определенную гнусность. Но инженер
великолепно - и медленно смерил его взглядом от сапог до верха фуражки и
после длинной паузы сказал через плечо тоном непередаваемого презрения:
-- Сссуслик!
 

    

 




На главную страницу  
   
   
   
Яндекс цитирования    
По всем вопросам и предложениям пишите на goldbiblioteca@yandex.ru
футер сайта