логотип сайта www.goldbiblioteca.ru

Читать книги он-лайн русская классика

 

Русская классика

Зарубежная классика

Куприн Александр Иванович. Последнее слово 

Куприн Александр Иванович
ПОСЛЕДНЕЕ СЛОВО
Да, господа судьи, я убил его!
Но напрасно медицинская экспертиза оставила мне лазейку, -- я ею не
воспользуюсь.
Я убил его в здравом уме и твердой памяти, убил сознательно, убежденно,
холодно, без малейшего раскаяния, страха или колебания. Будь в вашей власти
воскресить покойного -- я бы снова повторил мое преступление.
Он преследовал меня всегда и повсюду. Он принимал тысячи человеческих
личин и даже не брезговал -- бесстыдник! -- переодеваться женщиной. Он
притворялся моим родственником, добрым другом, сослуживцем и хорошим
знакомым. Он гримировался во все возрасты, кроме детского (это ему не
удавалось и выходило только смешно). Он переполнил собою моЪ жизнь и отравил
ее.
Всего ужаснее было то, что я заранее предвидел все его слова, жесты и
поступки.
Встречаясь со мною, он всегда растопыривал руки и восклицал нараспев:
-- А-а! Ко-го я вижу! Сколько ле-ет... Ну? Как здоровье?
И тотчас же отвечал сам себе, хотя я его ни о чем не спрашивал:
-- Благодарю вас. Ничего себе. Понемножку. А читали в сегодняшнем
номере?.. .



Если он при этом замечал у меня флюс или ячмень, то уж ни за что не
пропустит случая заржать:
-- Что это вас, батенька, так перекосило? Нехоро-шо-о-о!
Он наперед знал, негодяй, что мне больно вовсе не от флюса, а от того,
что до него еще пятьдесят идиотов предлагали мне тот же самый бессмысленный
вопрос. Он жаждал моих душевных терзаний, палач!
Он приходил ко мне именно в те часы, когда я бывал занят по горло
спешной работой. Он садился и говорил:
-- А-а! Я тебе, кажется, помешал?
И сидел у меня битых два часа со скучной, нудной болтовней о себе и
своих детях. Он видел, как я судорожно хватаю себя за волосы и до крови
кусаю губы, и наслаждался видом моих унизительных мучений.
Отравив мое рабочее настроение на целый месяц вперед, он вставал,
зевая, и произносил:
-- Всегда с тобой заболтаешься. А меня дела ждут. На железной дороге он
всегда заводил со мною . разговор с одного и того же вопроса:
-- А позвольте узнать, далеко ли изволите ехать? И затем:
-- По делам или так?
-- А где изволите служить?
-- Женаты?
-- Законным? Или так?
О, я хорошо изучил все его повадки. Закрыв глаза, я вижу его, как
живого. Вот он хлопает меня по плечу, по спине и по колену, делает широкие
жесты перед самым моим носом, от чего я вздрагиваю и морщусь, держит меня за
пуговицу сюртука, дышит мне в лицо, брызгается. Вот он часто дрожит ногой
под столом, от чего дребезжит ламповый колпак. Вот он барабанит пальцами по
спинке моего стула во время длинной паузы в разговоре и тянет значительно:
"Н-да-а", и опять барабанит, и опять тянет: "Н-да-а". Вот он стучит
костяшками пальцев по столу, отхаживая'отыгранные пики и прикрякивая: "А это
что? А это? А это?.." Вот в жарком русском споре приводит он свой
излюбленный аргумент:
377


т




-- Э, батенька, ерунду вы порете!
-- Почему же ерунду? -- спрашиваю я робко.
-- Потому что чепуху!
Что я сделал дурного этому человеку, я не знаю. Но он поклялся
испортить мое существование и испортил. Благодаря ему я чувствую теперь
глубокое отвращение к морю, луне, воздуху, поэзии, живописи и музыке.
-- Толстой? -- орал он и устно, и письменно, и пе-чатно. -- Состояние
перевел на жену, а сам... А с Тургеневым-то он как... Сапоги шил... Великий
писатель земли русской... Урра!..
-- Пушкин? О, вот кто создал язык. Помните у него: "Тиха украинская
ночь, прозрачно небо"... А женато его, знаете, того... А в Третьем
отделении, вы знаете, что с ним сделали? А помните... тсс... здесь дам нет,
помните, как у него эти стишки:
-
Едем мы на лодочке, Под лодочкой вода...
Достоевский?.. Читали, как он однажды пришел ночью к Тургеневу
каяться... Гоголь -- знаете, какая у него была болезнь?
Я иду на выставку картин и останавливаюсь перед тихим вечерним
пейзажем. Но он следил, подлец, за мною по пятам. Он уже торчит сзади меня и
говорит с апломбом:
-- Очень мило нарисовано... даль... воздух... луна совсем как живая...
Помнишь, Нина, у Типяевых приложение к "Ниве"? Есть что-то общее...
Я сижу в опере, слушаю "Кармен". Но он уже тут как тут. Он поместился
сзади меня, положил ноги на нижний ободок моегб кресла, подпевает
очаровательному дуэту последнего действия, и я с ненавистью чувствую каждое
движение его тела. И я также слышу, как в антракте он говорит умышленно
громко, специально для меня:
-- Удивительные пластинки у Задодадовых. Настоящий Шаляпин. Просто и не
отличить.
Да! Это он, не кто, как он, изобрел шарманку, граммофон, биоскоп,
фотофон, биограф, фонограф, ауксето-фон, патефон, музыкальный ящик
"Монопан", механиче-
378


ского тапера, автомобиль, бумажные воротники, олеографию и газету.
От него нет спасения! Иногда я убегал ночью на глухой морской берег, к
обрыву, и ложился там в уединении. Но он, как тень, следовал за мною,
подкрадывался ко мне и вдруг произносил уверенно и самодовольно:
-- Какая чудная ночь, Катенька, не правда ли? А облака? Совсем как на
картине. А ведь попробуй художник так нарисовать -- ни за что не поверят.
Он убил лучшие минуты моей жизни -- минуты любви, милые, сладкие,
незабвенные ночи юности. Сколько раз, когда я брел под руку с молчаливым,
прелестным, поэтичным созданием вдоль аллеи, усыпанной лунными пятнами, он,
приняв неожиданно женский образ, склонял мне голову на плечо и произносил
голосом театральной инженю:
-- Скажите, вы любите природу? Что до меня -- я безумно обожаю природу.
Или:
-- Скажите, вы любите мечтать при луне?
Он был многообразен и многоличен, мой истязатель, но всегда оставался
одним и тем же. Он принимал вид профессора, доктора, инженера,
женщины-врача, адвоката, курсистки, писателя, жены акцизного надзирателя,
помещика, чиновника, пассажира, посетителя, гостя, незнакомца, зрителя,
читателя, соседа по даче. В ранней молодости я имел глупость думать, что все
это были отдельные люди. Но он был один. Горький опыт открыл мне, наконец,
его имя. Это -- русский интеллигент.
Если он не терзал меня лично, то повсюду он оставлял свои следы, свои
визитные карточки. На вершине Бештау и Машука я находил оставленные им
апельсинные корки, коробки из-под сардинок и конфетные бумажки. На камнях
Алупки, на верху Ивановской колокольни, на гранитах Иматры, на стенах
Бахчисарая, в Лермонтовском гроте -- я видел сделанные им надписи:
"Пуся и Кузики, 1903 года, 27 февраля".
"Иванов".
"А. М. Плохохвостов из Сарапула".
379


"Иванов".
"Печорина".
"Иванов".
"М. Д... П. А. Р... Талочка и Ахмет".
"Иванов".
"Трофим Живопудов. Город Самара".
"Иванов".
"Адель Соловейчик из Минска".
"Иванов".
"С сей возвышенности любовался морским видом С. Никодим Иванович
Безупречный".
"Иванов".
Я читал его стихи и заметки во всех посетительских книгах; и в
Пушкинском доме, и в Лермонтовской сакле, и в старинных монастырях. "Были
здесь Чику-новы из Пензы. Пили квас и ели осетрину. Желаем того же и вам".
"Посетил родное пепелище великою русского поэта, учитель чистописания
Воронежской мужской гимназии Пистоль".
"Хвала тебе, Ай-Петри великан, В одежде царственной из сосен! Взошел
сегодня на твой мощный стан Штабс-капитан п отставке Просин".
Стоило мне только раскрыть любую русскую книгу, как я сейчас же
натыкался на него. "Сию книгу читал Пафнутенко". "Автор дурак". "Господин
автор Не читал Карла Маркса". Или вдруг длинная и безвкусная, как мочалка,
полемика карандашом на полях. И, конечно, не кто иной, как он, загибал во
всех книгах углы, вырывал страницы и тушил книгой стеариновые свечки.
Господа судьи! Мне тяжело говорить дальше... Этот человек поругал,
осмеял и опошлил все, что мне было дорого, нежно и трогательно. Я боролся
очень долго с самим собою... Шли года. Нервы мои становились
раздражительнее... Я видел, что нам обоим душно на свете. Один из нас должен
был уйти.
Я давно уже предчувствовал, что какая-нибудь мелочь, пустой случай
толкнет меня на преступление. Так и случилось.
880


Вы знаете подробности. В вагоне было так тесно, что пассажиры сидели на
головах друг у друга. А он с женой, с сыном, гимназистом приготовительного
класса, и с кучей вещей занял две скамейки. Он на этот раз оделся в форму
министерства народного просвещения. Я подошел и спросил:
-- Нет ли у вас свободного места? Он ответил, как бульдог над костью,
не глядя на меня:
-- Нет. Тут еще один господин сидит. Вот его вещи. Он сейчас придет.
Поезд тронулся. Я нарочно остался стоять подле. Проехали верст десять.
Господин не приходил. Я нарочно стоял, молчал и глядел на педагога. Я думал,
что в нем не умерла совесть.
Напрасно. Проехали еще верст с пятнадцать. Он достал корзину с
провизией и стал закусывать. Потом они пили чай. По поводу сахара произошел
семейный скандал.
-- Петя! Зачем ты взял потихоньку кусок сахару?
-- Честное слово, ей-богу, папаша, не брал. Вот вам ей-богу.
-- Не божись и не лги. Я нарочно пересчитал утром. Было восемнадцать
кусков, а теперь семнадцать.
-- Ей-богу!
-- Не божись. Стыдно лгать. Я тебе все прощу, но лжи не прощу никогда.
Лгут только трусы. Тот, кто солгал, тот может убить, и украсть, и изменить
государю и отечеству...
И пошло, и пошло... Я эти речи слыхал от него самого еще в моем бедном
детстве, когда он был сначала моей гувернанткой, а потом классным
наставником, и позднее, когда он писал публицистику'в умеренной газете.
Я вмешался:
-- Вот вы браните сына за ложь, а сами в его присутствии лжете, что это
место занято каким-то господином. Где этот господин? Покажите мне его.
Педагог побагровел и выкатил глаза.
-- Прошу не приставать к посторонним пассажирам, когда к вам не
обращаются с разговорами. Что
381


это за безобразие, когда каждый будет приставать? Господин кондуктор,
заявляю вам. Вот они все время нахально пристают к незнакомым. Прошу принять
меры. Иначе я заявлю в жандармское управление и занесу в жалобную книгу.
Кондуктор пожурил меня отечески и ушел. Но педагог долго не мог
уняться... -
-- Раз вас не трогают, и вы не трогайте. А еще в шляпе и в воротничке,
по-видимому, интеллигент... Если бы это себе позволил мужик или
мастеровой... А то интеллигент!
Интел-ли-гент! Палач назвал меня палачом! Кончено... Он произнес свой
приговор.
Я вынул из кармана пальто револьвер, взвел курок и, целясь педагогу в
переносицу, между глаз, сказал спокойно:
-- Молись.
Он, побледнев, закричал: -- == Карррау-у-ул!
Это слово было его последним словом. Я спустил курок.
Я кончил, господа судьи. Повторяю: ни раскаяния, ни жалости нет в моей
душе. Но одна ужасная мысль гложет меня и будет глодать до конца моих дней
-- все равно, проведу я их в тюрьме или в сумасшедшем доме:
"У него остался сын! Что, если он-унаследует целиком отцовскую натуру?"
 

    

 




На главную страницу  
   
   
   
Яндекс цитирования    
По всем вопросам и предложениям пишите на goldbiblioteca@yandex.ru
футер сайта